･✻･10･✻･

— Мам, ещё моркови? — уточняет Сарада и передаёт Сакуре деревянную доску с горкой ровных оранжевых кубиков. — Думаю, достаточно. Иначе пересластим, — улыбается Сакура. Она ссыпает овощи в рис, помешивает и накрывает крышкой. Поворачивает голову к севшей за стол Сараде и дёргает плечом. Подстриженные до лопаток волосы теперь колючие и толстые на кончиках. Они щекочут, и Сакура жалеет, что не стала собирать их в привычный пучок, ведь посчитала, что такая длина мешать не будет — раньше никогда не мешала. Видимо, нужно было стричься кардинально, как в юности. — Мам, а мы будем ужинать одни? — почти шёпотом спрашивает Сарада, опустив глаза в стол. Сакура оборачивается полностью и рассматривает непривычно смущённую дочурку. Её слегка круглые щёки порозовели, а длинные ресницы отбрасывают на них тени, отчего кажутся ещё длиннее. Сарада поджимает губы и поднимает взгляд. Сакура лишь снова улыбается в ответ — без слов всё ясно, и в своей подросшей девочке она отчётливо видит ребёнка, стесняющегося собственных чувств. — Я понятия не имею. Ты ведь знаешь своего… — Сакура осекается на полуслове, но быстро находится, — брата, — хрипло добавляет и отводит глаза. Хочется съязвить что-то про манеру Саске не делиться планами, но она знает — это малодушный порыв, и гасить его нужно в зачатке. Легче станет лишь в моменте, пока проговариваешь обиду, поэтому она молча вытирает руки о фартук. — Папа такой же? Себе на уме? — бормочет Сарада. Сакура тяжело вздыхает. Раньше Сарада часто атаковала её расспросами о Саске, и поначалу Сакура с удовольствием отвечала. Рассказывала и об их совместном путешествии, и о временах команды Семь, и о войне, аккуратно обходя острые моменты. Она помнит, как горели гордостью огромные чёрные глазки Сарады во время этих разговоров. Зачастую они заменяли ребёнку сказку на ночь. Но чем больше проходило времени, тем суше становились ответы Сакуры. Ничего нового рассказать она уже не могла, времени беседовать становилось всё меньше. Да и Сарада, взрослея, словно чувствовала, что вопросы о Саске больше не вызывают в Сакуре нежность и ностальгию, а лишь больно скребут по сердцу. — Мам? — с нажимом добавляет Сарада. — Папа в этом смысле ещё… своеобразнее, — юлит Сакура, усмехаясь собственной растерянности. И, судя по прищуренным глазам Сарады и ухмылке, она заметила эту неуклюжесть. — Мам, ты не обижайся, — Сарада поправляет очки и выпрямляет спину, — когда речь идёт о папе, ты прямо как влюблённая девочка… — Так, нечего шутить надо мной! — Сакура пытается звучать строго, но её голос ломается о вылетевший изо рта смешок. — Мы готовим ужин на всех. А если эти двое предпочитают есть остывшее, это их дело. Твой брат получит хороший урок, почему нужно приходить домой вовремя, — ворчит она, вернувшись к плите, и проверяет закипающий рис. — Сам виноват, — фыркает Сарада. — Как папа вернулся, так этот наглючка вообще дома не живёт! Может, он прямо на полигоне ночевать собрался? Сакура хочет было пошутить в ответ, что им же будет проще — меньше готовить и убираться, но замирает. Голос Сарады, нарочито бодрый и надменный, пропитан детской обидой, ведь она редко бывает настолько эмоциональной. — Сарада, твой отец, он… понимаешь, он сложный человек. Ты не сердись, что он с Нориаки, просто… — Я догадалась, — бурчит Сарада, нахмурившись. — Ты знаешь, я ведь сразу узнала его. Как только услышала голос, сразу и узнала. Он же возился со мной перед сном и укладывал, когда я была ребёнком? Я смутно, но помню… Сакура чувствует резь в глазах и дрожь в горле. Ребёнком? Сараде всего восемь — когда она успела так повзрослеть, чтобы не считать себя ребёнком? Сакура что же, упустила это, пока ночи напролёт торчала в больнице, разрываясь между душным кабинетом, заваленным документами, и пропахшей антисептиком операционной? Да, в её времена многие дети вообще не успевали понять, что такое детство. А ещё раньше и вовсе — на войну посылали шиноби даже младше Сарады. Но сейчас мирное, благополучное время, и дети имеют право быть детьми хотя бы немного… Нормально ли, что в таком юном возрасте её дочь ощущает себя взрослой? От подобных диких мыслей у Сакуры кружится голова. Ей вообще корить себя или гордиться? — Мам! — Сарада встаёт из-за стола и подходит ближе. — Может, я сама ужин закончу, а ты отдохнёшь? — участливо добавляет, беспокойно разглядывая Сакуру. — Что? Нет, — отмахивается она, выдавливая улыбку. — Насчёт Сас… папы, ты права, такое бывало. Он укладывал тебя вечерами, даже когда ты ещё ходить не умела. От собственных слов и оживших перед глазами картинок в груди снова вспыхивает тепло. Как наяву она видит Саске в домашних штанах и футболке, умостившего малютку Сараду на одной руке и качающего из стороны в сторону, пока Сакура возилась на кухне с ужином. Несколько раз, проходя мимо детской, она слышала, как Саске говорил с Сарадой — тихо и размеренно, но та на удивление быстро засыпала от его разговоров. А вот Сакура держит только вставшую на ноги дочурку за правую ручку, а Саске симметрично держит за левую. Они тогда по очереди отпускали её, чтобы Сарада училась держать равновесие. А когда она сделала первый шаг сама, Саске лишь коротко кивнул и мягко улыбнулся, оставшись в стороне, тогда как Сакура присела на колени и хлопнула в ладоши, поздравляя малышку. — Помню, говорю же, — смущённо бубнит Сарада, опустив голову. Сакура смаргивает подступающие слёзы и прижимает Сараду к себе. Треплет по голове, взъерошивая густые волосы, и жмурится. — Мам, — ворчит Сарада, выворачиваясь из захвата и поправляя одежду. — Давай уже говори, что там дальше по плану — салат? — она садится обратно за стол, упрямо сдерживая улыбку. Но Сакура замечает проступившие на щеках ямочки и качает головой. На скрип входной двери они обе оборачиваются. Сакура прикрывает глаза, резко выдыхает и выходит в гостиную, уперев руки в бока. Держит спину прямо и изо всех сил старается не улыбнуться при виде Нориаки — и без того лохматые волосы сейчас торчат в стороны, как блестящие чёрные сосульки, глаза выпучены, дыхание сбито, а ободранные руки дрожат и путаются в застёжках ботиночек. Сакура мажет взглядом по Саске, стоящему за спиной сына, лишь на миг задержавшись на лице. Его плечи опущены, а веки расслаблены и полуприкрыты. Очевидно, Нориаки умудрился вымотать даже своего выносливого отца. И Сакура с лёгким злорадством представляет, какому испытанию подверглись сегодня его уши — Нориаки молчит только во сне, да и то не всегда. Она лишь успевает открыть рот, когда этот маленький запылившийся ураган подскакивает к ней, выставляя вперёд ладошки. — Я всё сделал, как ты сказала! — серьёзно выпаливает он, нахмурившись. — Записку написал, ты видела её? — Видела, — спокойно отвечает Сакура. — А ты видел себя, мне интересно? — игриво тянет, мотнув подбородком в его сторону. — Да это я на тренировке так вымазался, — малыш суетливо оглядывает грязные пальцы, опускает взгляд на такие же колени и даже пытается отряхнуть их. — Я ведь ниндзя, это обычное дело, — бурчит он, пытаясь оторвать кровавую корочку с локтя, но дёргает сильно, отчего шипит и жмурится. — Приводи себя в порядок, ниндзя. А потом я обработаю твои раны. — Да мам, погоди! Послушай! — Нориаки хватает Сакуру за фартук и начинает тараторить, глотая слова и запинаясь: — Я залез на самое высокое дерево! Без рук. И просидел там час! — он воровато оглядывается через плечо и шмыгает носом. — Ну не час, может, десять минут просидел, но забрался сам, точно-точно! А потом мы пошли на охоту и рыбалку. Ты знала, что папа рыбак? Мы поймали вот такущую рыбину, эту… как её… — он разводит руки в стороны, встаёт на цыпочки, задрав голову к потолку, и всматривается, словно там написана подсказка. — Сом, — тихо добавляет Саске, наклоняясь, чтобы разуться. — Да! Усищи — во! А зубы! — не унимается Нориаки, подставляя к губам пальцы и шевеля ими. — А папа-то, папа! — он снова косится за спину и сглатывает. — Он стоял смотрел на речку своим этим глазом, а потом раз! Как выхватит за хвост одной рукой прямо со дна! Эта рыба даже не поняла ничего. — Отличная история, — бормочет Сакура, скептически скривившись. — И что дальше? — она складывает руки на груди и наклоняет голову набок. — Пф! Зажарили и съели, — деловито отчитывается Нориаки. — Я нашёл дрова, между прочим. И рыбу чистить помогал. Такая вкуснота получилась, лучше, чем у Чоджи-сана! — Здесь есть хоть слово правды, пап? — Сарада, до этого тихо стоявшая на выходе из кухни, подходит к Сакуре, точно так же сложив руки на груди. — Да ты чего, не веришь? — взрывается Нориаки, поднимая брови и открыв рот. Он сердито топает ногой, хватает Сараду за руку и тянет в сторону Саске. — Ну, может, не прямо руками мы поймали рыбу, я ж занят был. Но мы точно её съели. Иди и спроси папу сама, — тарахтит уже тише, пыжась от усилия, ведь Сарада будто приросла к полу. — Пап? — вопросительно бросает Сарада, смущённо улыбаясь и пытаясь стряхнуть ладонь брата со своего запястья. Сакура машинально поднимает взгляд на Саске. Её нервы звенят и трепещут, но уже не от опасений — это странным образом рассеялось ещё в тот миг, когда Сакура наблюдала за тренировкой утром. Теперь же внутри колышется колючее любопытство. И Сакура постыдно ловит себя на том, что жадно ждёт от Саске ответа, словно изголодавшись по его эмоциям. — Всё почти так. Только сначала я убил рыбу кунаем, — спокойно отвечает Саске. — Да это неважно, поняла? Всё равно потом достали голыми руками и слопали! — Нориаки дёргает сестру особенно сильно, за что получает от неё лёгкий подзатыльник. — Это хорошо, — цедит Сарада. — Значит, ты сыт и можешь идти мыться? — Да ты… — Нориаки тоже скрещивает руки на груди и дуется. — Это в обед было. А есть я очень-очень хочу, — скуксившись, добавляет он. Сакура делает шаг вперёд и садится на корточки перед сыном. И правда, малыш пропах костром и жареной рыбой так сильно, что в её животе что-то сжимается от этого аромата. Сакура невольно втягивает воздух носом и цепенеет… — Очень вкусно, Саске-кун, — скромно улыбнувшись, пробормотала Сакура, снимая зубами хрустящую золотистую корочку. Эта немаленькая рыбина, длиной в две ладони, уже третья на её счету, а желудок урчит, будто и не получал еды каких-то десять минут назад. Саске лишь кивнул в ответ, бросив на Сакуру быстрый взгляд, и аккуратно развернул веточки возле костра с наколотыми на них сырыми рыбёшками. Сакура жадно оглядела их, признавая — в неё точно влезет ещё парочка, и поджала губы. Она лишь однажды видела вытянувшееся лицо Саске, когда пару месяцев назад брякнула, что не наелась, умяв половину кролика в одиночку. С тех пор Саске молча готовил в два раза больше обычного, когда выпадала его очередь. Но осторожный стыд за свой разросшийся аппетит удачно гасился осознанием того, что всё это идёт на пользу растущей внутри неё маленькой жизни. — Кажется, всё, — устало прокряхтела Сакура и прижалась спиной к толстому дереву позади, сложив руки на животе и мягко его поглаживая. — Нужно будет докупить соли в ближайшей деревне, что-то я разошлась. Но это известный побочный эффект для моего состояния. Про любовь беременных к солёненькому ходит столько баек, — прошептала она себе под нос, грустно усмехаясь и рассматривая примятую влажную траву под своими распухшими ногами. В ту ночь Сакура трижды вставала в туалет. Саске доверял ей дежурство лишь вечером и под утро, выкраивая себе по паре часов сна, но в этот раз, видимо, не выспался ни один из них. Сакура отчаянно размышляла, чем же помочь, но в голову ничего не приходило. Оставалось сцепить зубы и терпеть — они уже двигались в сторону родной Конохи, и по всем расчётам, времени до родов было с небольшим запасом. Сакура суетливо крутила головой, глядя то на Саске, то на сверкающую как янтарь икру. Деревянная коробочка, доверху полная, лежала на её дрожащих коленях, и Сакура сглотнула слюну. Ровные прозрачные шарики блестели на солнце, словно драгоценные оранжевые бусины. Она прижала язык к нёбу и представила, как приятно будет раскусить их. Как они лопнут с тихим щелчком, как солёная жидкость вытечет и растает во рту, лёгкой горечью пощипывая язык. — Спасибо, Саске-кун! — выпалила Сакура и поднесла коробочку к носу. — Где ты её достал? Мы ведь не заходили никуда, — её глаза засветились от радости, а губы растянулись в довольной улыбке. — Засолил, — непринуждённо ответил Саске. — Ты ведь хотела. — Но как? И когда? — Сакура округлила рот и едва не взмахнула руками, вовремя вспомнив о своём гостинце. Вцепилась в коробку, скрючив пальцы и пытаясь дышать ровно. — Где ты научился такому? Это же так трудоёмко и долго. — Икре достаточно пары дней на просол. Нужно лишь тщательно очистить и промыть, — Саске повёл плечами, будто рассказывал об обычном походе в магазин. — И следить, чтобы не закисла. В этом ничего сложного. — Но откуда ты узнал? — рассеянно уточнила Сакура. Она никак не могла представить, чтобы Саске в своём путешествии занимался чем-то подобным — баловал себя деликатесами, промывал икринки и щепетильно перебирал их, словно морской конёк, чтобы в один из вечеров устроить себе пир на одну персону. — Итачи рассказывал мне, я запомнил, — сипло бросил Саске, отвернувшись к костру. У Сакуры сердце на миг прекратило биться, но тут же заколотилось, как барабан. Сколько раз она хотела откусить свой длинный язык? Не сосчитать… Сакура крутит в голове этот момент так и эдак, вспоминает свои мысли и гадает — она с годами стала жёстче? Или же раньше слепая любовь превращала её в трусливого зайца? Быть может, в тот миг Саске вовсе не пытался отмахнуться, а наоборот, хотел поговорить о брате? А она осеклась и замолчала, едва услышав его севший голос? Теперь и не узнать. Саске вряд ли вообще помнит эти незначительные обрывки их жизни, которые Сакура копила в своём сердце, как бесценные подарки. И которые с его возвращением всё чаще врываются в её голову, смешиваясь в кашу из воспоминаний, припорошенных нежностью и, почему-то, стыдом. Будь такая возможность, Сакура хорошенько врезала бы молодой себе… Она с трудом фокусируется на Нориаки, который вопросительно выгнул брови. Кладёт ладонь на его плечо и тихо объявляет: — Таких чумазых ниндзя за стол не пускают. Умойся и будем ужинать. Сакура поднимается и идёт на кухню, краем глаза успевая заметить острый, как бритва, взгляд Саске. Но тут же резко оборачивается, услышав грохот и ойканье — Нориаки распластался на середине лестницы, едва не встретившись носом со ступенькой. — Смотри под ноги, — выдыхает Сакура и ловит его виноватую улыбку. Похоже, держать дома стратегический запас пластыря и заживляющей мази ей придётся ещё очень долго.