Арка 1. Глава 12. Ты получишь нож в спину и рухнешь без сил

Босатка отстранил её от стажировки. — Тебе нужен отдых и ты достаточно потрудилась в роли Героя. Спасибо за работу, Судья. — Сакамата не был слепым человеком, видел, как у Еси всё валится из рук. Как стучат зубы от гнева за промах или неудачу. Босатке рассказал Гран-Торино, что, возможно, жрёт Чтодер изнутри. Хотя почему возможно? От одного упоминания Убийцы Героев зрачки у Еси сужались до узких полосок, а теперь, когда каждый второй только и делал, что трындел о маньяке, Судья угасала на глазах. Он говорил с ней, разобрал по нескольким причинам, почему слова Убийцы Героев не должны иметь смысла для неё. Она - Герой, он - Злодей. Но эти аргументы иссохли в первые минуты разговора. Есю будто кинули в костёр и окунули в холодную воду. Она не знает, благодарна ли Босатке за отстранение от стажировки, или же готова задушить себя собственными руками от чувства бесполезности. Железные ворота дома выводят за ручку из болота грёз, кот, мурчащий под ногами, заставляет грудь болезненно затрепетать. Запах родных карамельных конфет в тарелки на столе, незаправленная кровать с холодным одеялом и покрывшийся пылью на полке конструктор девятихвостой лисы. Её комната, ставшая родной за четыре года на втором этаже, в самом крайнем крыле дома. Облегчение не приходит снова, как в больнице, когда она навещала трёх друзей-идиотов. Еся вспоминает, как так же сползала по двери на пол, обхватывая свои плечи острыми когтями. Чтодер не дышит тяжело, ей вполне хватает воздуха, плечи не трясутся и руки не дрожат, но перед глазами все кружится. Отравленный мозг снова и снова прокручивает слова Убийцы Героев, как стишок для первоклассника, как девиз "Плюс Ультра!". Фраза выжглась на корке мозга и пытается прижиться, давя сопротивление тела тугой, скручивающийся болью. Три дня как в лихорадке. Чтодер роняет апельсин из рук, чуть не скидывает себе нож на ногу, ломает или рвёт вокруг себя практически все вещи. Её слабо это волнует. Еся глотает по две таблетки в день от головной боли и готовится к школе, уже чувствуя, как трещат кости в плечах. Яойорозу, очевидно, переживает за неё ещё больше, чем другие. Очако успокоил Мидория, а остальные два друга видели её в более стабильном состоянии. Момо может ориентироваться лишь на короткое интервью, где чётко упоминается помощь Призрачного Судьи в деле по поимке Убийцы Героев. Подруга пытается вытянуть её на погулять, сходить к ней в гости, просто поболтать по телефону, но получает короткое "Не хочу." Яойорозу остаётся лишь ждать начала учёбы. А Есе кажется, что она идет на публичную казнь. Класс гудит громко, от чего у Чтодер, по ощущениям, взрывается голова. Голоса как кость в горле, давят. Судья наконец-то может отвлечься настолько, чтобы не перерезать себе горло в попытках рассказать хоть кому-нибудь об Убийце Героев. Она приветливо машет рукой, растягивая губы в уставшей улыбке. С виду, она всего-то замотанная после стажировке, глаза, правда, почему-то треснутые как стекло, но разве это не мелочи? Еся знает, ждёт как дикий зверь нападения - вопроса о Убийце Героев. Видит острым глазом напряжённые брови Мидории, ложно-преспокойный вид Тодороки и оптимиста Ииду, которому все раны не по чём, если станет он Героем. Одна лишь Яойорозу хорошо скрывает свою нервозность, специально заговаривая ей язык до начала урока. "— Попросили молчать." — Понимает Чтодер с каким-то невероятным трудом и готова завыть в голос. Она не хочет такой молчаливой жалости, она не хочет вопросов о Убийце Героев, она не хочет быть в Академии. Еся не знает, чего хочет. Но она благодарна своим одноклассникам, что согласились не резать по открытой ране расскаленной кочергой. Всемогущий вызывает у неё чувство настольгии по этому весёлому, энергичному тону. Если Босатка так будет разговаривать со своими подчинёнными - мир рухнет. Полигон для соревнований "Кто последний, тот лох" огромный, замудренный и у Чтодер что-то дёргается внутри, обрывается с хрустом. Она и станет самой последней. Тараканы в голове копошатся, роют ей могилу, а Судья стоит плечом к плечу к одноклассникам, чувствуя лёгкий толчок в плечо от Мины как поддержку. Ашидо так-то тоже видит, как побледнела Еся и это ей не нравится. Громкоговорители отчитывают громкие три секунды до старта. — START! — орут ей на ухо. Одноклассники срываются с места, улетая на какие-то хорошие расстояния. Мысли Еся трезво - обрадовалась, что у неё появилось так много людей для соревнований по скорости. Сейчас же Чтодер чувствует, как падает. Она взлетает над трубой на два метра, уже понимая - таракашки в голове были правы. Еся мигает как герлянда, смотря непроницаемый взглядом на собственные ладони. Сначала она видит сквозь них металл трубы, болты. Потом они гаснут и перед ней снова её красочные лапы. Ноги твёрдо ощущают поверхность, на которой она стоит, никакой лёгкости нет. Больше причуда не включится. Судья проходит пару шагов по трубе, находя место, где прыгать не так высоко и спускается на асфальт, оказываясь в лабиринте из труб, стен, маленьких зданий и всего, чего сюда додумались запихнуть. Чтодер это всё дело не особо волнует, пока эти выебоны причуды не случаются в бою. Было, проходили. Главное побыстрее смириться с тем, что Убийца Героев пролез ей под кожу, аж скальпель не перережет нити, приклеившиеся к ней. К её нервам, сосудам и органам, мышцам, да и мозги оплел знатно. Судье становится истерически смешно. Не влюбилась ли она случаем в Убийцу Героев? За пару дней столько накрутила, столько надумала о нем! Еся прячет смех в груди и саркастичную улыбку, совсем не подходящую для этой ситуации, за спокойной мордашкой, совсем не удивившись, что причуда у неё сдохла прямо во время испытания. А одноклассники целое похоронное шоу устроили. — После урока я буду обязан отвести тебя к Исцеляющей девочке! — Чтодер сжимает ладони, стараясь удержать в себе желание расцарапать лицо Всемогущего. Четыре раза было ему сказано, что это не новая реакция причуды у Еси. Побесится причуда и придёт. "— За что такой упертый, сука." — Судья почти отрывает пуговицы рубашки, пытаясь их застегнуть. Обязательно же позовёт Айзаву, потому что Всесильный сам не знает, че делать-то с ней. А Шота обязательно перевернёт ей все внутренности - не специально, это сделает их хрупкое доверие - в попытках выяснить, чем может помочь ей. Доверие, которое Чтодер вручила своими лапками сенсею, разрежет её пополам, заставит помучаться, пореветь в душе и зашьет, шрамов не оставив. Но Судья не смогла рассказать Белухе, Босатке и даже Торену, как Убийца Героев воткнул ей кол в сердце и не вытаскивает. Слова застревают в глотке и при всем желании, детском желании найти помощь, она не сможет. Снова замолчит, проглотит эту неприятную кость, продолжив жить, но с новым шрамом на внутренностях. Она не рассказывает свои проблемы, она жрёт их с костями и хрящами. — С ходу скажешь, что случилось или пойдём мучить старушку? — Айзава принимает как должное присутствие Яойорозу, не желающая оставлять её одну. Момо, по правде говоря, первая сорвалась с места, побежав Судье на встречу. Как у неё начали трястись руки Еся выжгет себе на сечатке глаза и новой иглой в сердце. Опять Яойорозу теряет нервные клетки из-за неё. Чтодер жмёт плечами, старается сказать что нибудь язвительное, но молчит как рыба. Она сдерживает желание прижать руку к горлу, потому что сама боится тишины, которую поддерживает на протяжении всей дороги до медпункта. В кабинет её заталкивают в четыре руки практически насильно, ведь у двери Еся вспоминает тысячу и одну отговорку, почему это пустая трата времени, она здорова. И вообще, поболит и пройдёт. Айзава дребежит над ухом, объясняя в трёх словах Исцеляющей девочке, как, где и когда они словили беду. Ну, не они, а она, по их мнению. Момо неосознанно гладит Чтодер по плечу, как бы успокаивая и в этот момент, впервые за восемдесят часов, или трое с половиной суток, ей становится легче. Облегчение идёт волной, Еся вертит головой, не узнавая чужой кабинет. В груди ничего не болит, горло не пережимает и Судья готова стать поэтом, набравшись смелости рассказать, почему её причуда отключилась. Подвох. Тут есть подвох. Она молчит. Не произносит и слова, молча выполняя просьбы Исцеляющей девочки, позволяя её осмотреть. Один страх затмевает другим. Всегда, всегда когда она чувствовала этот лёгкий мороз по коже, мерно стучащее сердце её ждал нож в спину. Что-то вроде чуйки и инстинкт психики сохранить трезвость ума перед новой бедой, когда другая рана ещё даже корку не образовала. Что может быть хуже, чем сейчас? — Давление высокое, да температура тридцать семь и два. — Исцеляющая девочка вытаскивает с полки какую-то небольшую баночку и пишет что-то на листке. — Распереживалась девочка, ничего страшного. Пропьешь недельку, а потом ко мне придёшь. — В руки ей суют успокоительные, рецепт от руки и две конфетки. Карамельные. Судья пытается цепляться даже за такую мелочь. В ушах стучит, сердце готово отказаться от своей должности, а она не понимает, чего ждать. Ей становится страшно. Рубашка липнет к спине. Выводят её тоже за ручку. Ноги немые, Еся их практически не чувствует, но идёт. Надо идти. Чтодер глотает одну карамельку залпом, даже не разбирая её вкуса и сует успокоительные в карман рюкзака. В груди всё пляшет своим ритмом, готовый в любой момент оборваться. Кажется, что все держится на нитке. Страшно. От чего-то очень страшно. Звонок. Стулья скрипят и дети хором приветствуют сенсея, пока тот листает какой-то журнал на своём рабочем столе. Судья тянется в карман за второй конфетой, не зная, чем занять собственные пальцы, чтобы те перестали царапать её собственную чешую. — Скоро будут летние каникулы, но оставить вас сидеть дома целый месяц и пинать болду будет расточительством.. — Еся старается дышать, но лёгкие горят огнём, руки не слушаются и немеют. В ногах жутко колит, лицо сводит судорогой. Нет. Пожалуйста, нет. В голове встаёт колом. — А потому, мы едем в летний лагерь на этих каникулах! Класс весело грохочет, праздную такую новость, а Еся глотает собственную желчь и чувствует, что её сейчас стошнит. Чтодер склоняется, почти утыкаясь носом в парту, зажимая рот рукой. Глаза мокнут и она готова зареветь в голос от собственного ужаса. Нос забивает запах крови, Еся не видит парту перед собой, зато видит хирургическую пилу, которую подносят к её лодыжке, в то время как она дёргается, привязанная к кушетке. Она не плачет, только орёт в голос до тех пор, пока ей не вставляют тряпку в рот, чтобы острые зубы не откусили язык. Её голову зафиксировали, глаза приказывают держать открытыми, но она даже не слышит таких слов за собственным криками в голове. Еся не помнит сколько это длится, лишь мольбы остановиться. Она просит убить её, не делать этого, даже когда не ощущает пальцев правой ноги. Ту, которую рубили. Они никогда не слушали их. Не послушают и сейчас. Еся лишь напрасно срывает голос, но продолжает кричать. Они отрубают и левую. Потом. Через полтора месяца, когда в документах она видит "Удачный эксперемент, требует повторения", её снова под локти тащат в операционную и она волочит здоровую правую ногу. Они не колят ей обезболивающее и сознание уходит быстро, утонув в ужасной боли. Еся помнит, как смотрела на отрубленную ногу с пустым сердцем на инвалидной коляске. Первые три дня. Потом начались тренировки, ведь отрубленная нога мелочи для того, кто смог вернуть её в исходное состояние за столь короткий срок. Полтора месяца. Каждый день они доводили её до полусмертного состояния, когда регенерация стягивала все раны. Есю стошнило, стоило ей только увидеть торчащую кости из полусвернувшейся плоти. Организм отрастил ей новые кости, вернул нервные окончания, нарастил мышцы. За это она заплатила видом ноги, покрывшуюся чешуей, одним пальцем и куском собственной души. О-о-о. Они на этом не остановились. Еся уже не плакала, когда ей наживую отрезали кожу с лица скальпелем. Начали с задней части ушей, с трудом стянув её с заостренных концов и мест, где кожа была совсем тонкой, но они не мелочились, отрезали с плотью. Скальпель отрезал ещё кусок с задней части ушей до промежутка между лопаток. Это уже был не эксперимент. Насилие для неё, удовольствие для них. Еся ненавидела то место, которое её глав-врач назвал "летним лагерем". Там был ад, конец которого, к сожалению, наступил. Она до сих пор помнит грохот выстрелов и как их отстреливали, словно диких зверей. Это был даже не побег. Приказ бежать и выжить. Еся не хочет это вспоминать, но мозг, будто восставший против неё, показывает весь ужас, длившийся практически четыре месяца, прежде чем они вернулись в больницу. Она никогда в жизни не хотела вспоминать этот кошмар, эту часть своей жизни она предпочёт вырвать и сжечь. Чтобы желудок не лез в глотку, завтрак не поднимался в рот и не раздражал рецепторы. Чтобы не видеть ноги, покрытые чешуей. И зрение не видит их целыми - только обрубки и торчащие кости. Перед глазами мутно так, мир словно вверх дном стоит. Еся с грохотом упавшего стула выбегает из кабинета, даже не замечая подходящего к ней Айзаву. Её, скорее всего, окликивают добрая половина класса. Она не слышит. Бежит по лестнице, почти спотыкаясь об собственные ноги и перепрыгивая ступеньки, оказывается над раковиной в школьном туалете. Еся снова не чувствует собственные стопы, они лишь горят огнём, поднимаясь болью к коленям. Где-то на закаулке мозга присутствует желание промыть рот, избавиться от тошнотворного вкуса полупереваренной еды, не по собственной воле, а по зову желудка выталкивая желчь по горлу. Пальцы скользят по поверхности раковины и только через пару секунд она осознает, что падает из-за подогнувшихся ног. Тело заваливается на бок, голова звенит, когда бьётся виском об соседнюю раковину. Плечо гудит от удара об кафель, лодыжки простреливает судорогой. Глаза снова не видят ничего, кроме пилы, ремней и насмешливой улыбки на чужих лицах. Как же она мечтала в тот момент, чтобы они сгорели заживо. Чтобы умерли в муках, прежде чем заколотят ей крышку гроба. Или детей, умерших от неудачных эксперементов, кремировали? Развивали прах по ветру? Такую идею исполнил бы Доктор с её останками, не эти демоны, облочившиеся в белые халаты, вооружив себя ножами и защитой Комиссии Героев. Как же она хотела, чтобы все эти твари сгинули. Веки сомкнулись, спрятав под собой скопившуюся влагу, слух закрылся за дверью с грохотом сердца. Еся уже не видела, не слышала и не чувствовала, как за плечи её трясут прохладные мужские руки, покрытые мозолями и лёгкой испариной ледяного пота. Торен с тихим ужасом смотрел на подписи в бумагах, надеясь на галлюцинации перед глазами. Это был вполне себе ожидаемый ход от Комиссии Героев. В стене, которую строил Незу в попытке защитить ученицу своей Академии была брешь - его родители, которые в попытках избавиться от любого упоминания приёмной дочери, не глядя подписали бумаги. Согласие на летний лагерь. Металур глотает остывший чай и не знает, чего ему ждать. Битой посуды или счастливого "да чтоб ты сдох" от сестры.