Арка 1. Глава 13. Сгорите

Еся не просыпается. Она вскакивает с больничной койки, держась за мятую рубашку. Сердце не грохочет, ноги не ревут от боли и лапки слушаются, как раньше. На языке нет неприятного вкуса горечи от тошноты. — Тише, проблемное дите, тише. — Шипит у кровати Исцеляющая девочка, чудом не получив хвостом по лицу. Чтодер обматывает дополнительные конечности вокруг ног, стараясь вспомнить, что она тут забыла. Внутри отвратительно спокойно, плескаются тёплые морские волны вместо горячей крови. Лёгкие хрипят, с трудом вбирая в себя воздух, стопы ледянеют, Еся их практически не чувствует. Хорошо. Она чувствует себя хорошо. До такой степени, что даже не соображает, не слышит тех, кто к ней обращаются. Зрачки медленно расширяются от неожиданно склонившихся над ней кос. Те чёрные резинки и проявляющиеся сквозь густоту прядей седые волоски, приятно-привычный цвет выводит мозг из состояние эйфории в состояние напряжённости. Она убила кого-то и теперь жертва лежит с ней в медпункте? А Торен пытается придумать ей алиби? — Что ты тут делаешь? — В лоб спрашивает Еся, не тая, и грузит, грузит мозг, чтобы тот поделился тайной, какого чёрта она забыла в четырёх белых стенах в окружении Айзавы, брата и Чиё. Спасибо, что хоть Незу не позвали, но она не уверена. — Ты потеряла сознание в школьном туалете, тебя.. — Металур говорит тихо, боясь за боли в чужой голове. А в светлой головушке и вправду что-то щёлкает. Противно так, с тягучим осознанием - лагерь, пила, кровь, боль, страх. Она даже не отодвигается от сидящего на кровати брата - отлетает в стенку с такой силой, что аж бьётся головой. Тошнота подкатывает к горлу тяжёлым куском, но не чему уже выходить из уставшего организма. Торен невольно поднимает руки почти на уровень плеч, стараясь успокоить взбесившегося зверя. — Ты знал про лагерь. Не интересуется, констатирует факт, черкает черной ручкой по белому листу все красивые надписи доверия. Язык жгет, с трудом сдерживая ядовитые слова ненависти. — Документы подписывал не я. Родители. — Качает головой Металур, поднимаясь с помятых простыней. Что-то тяжёлое плескается внутри глаз, у самых зрачков, такое болезненное, аж зубы сводит. Ждёт. — Узнал сам.. — Да чтоб они сдохли. — Не фильтрует речь и даже не пытается. Говорит от чистого, наполненного ненавистью, сердца. Видит, как сужаются чужие зрачки, как сжимаются в кулаки ладони и складываются брови. Торену больно. Еся знает. Знает, что ему тяжело слушать такие слова, слышать это от родного человека, которого он пытается вытащить из ямы страхов, загонов и ужасных травм, оставившие неизлечимые шрамы на сердце. Брату страшно больно слышать такие слова из уст Чтодер. Потому что родители спасли её. Именно они удочерили её, дав новый дом, новую историю и жизнь. Чем она платит? Растерзанными лёгкими, вырванным пищеводом и кровью, пропитавшая пол, стены, кажется, даже одежду. Есе не больно. Не стыдно, не страшно получить по щеке от брата, или встретится с осуждением от Айзавы и Исцеляющей девочки, выраженные в хмурых бровях, сжатых губах, слегка дрожащих пальцах. Нет, нынешней ей - что-то потерявшей во время стажировки -, вообще никак. Диковатая, дерганная и перекошенная улыбка тянет щеки, но Еся не может стянуть губ обратно. И не хочет. — Что, опять скажешь мне не говорить так, что они мне родители и я должна их ценить? — Голову чуть склоняет на бок, веселясь. Еся не понимает, почему ей весело доводить родного, такого близкого человека и пугать тех, кто только только нашёл нужный замок от её мыслей в голове. Всё, что Чтодер знает - ей хорошо. Тошнотворно хорошо после обморока и паники, сковавшая всё тело. Глаза блаженно журятся, как у кота, пригретого на солнце. Есе хорошо, словно обожралась препаратов с дурки и ловит кайф, пересчитывая розовых единорогов перед глазами. Торену тяжело. Видно по чуть тяжёлому дыханию, широко раскрытым глазам. Если бы это не была она, то он бы давно накричал. Поставил на место. Может, даже замахнулся. Родители - самое уязвимое его место. Не бьёт. Еся знает, что не ударит, даже если бы не было Айзавы рядом, работающих камер видеонаблюдения, или он не был Героем. Не поднимается рука у Металура на собственную сестру, даже если она спустя столько лет чужая в его сердце, но привязанная за цепи. Торен не знает, спас ли её тогда или запер ещё в одной клетке. Уже без насилия. Только одна ложь, ложь и ложь родителей, а ещё их испуганный взгляды, нежелание разговаривать о собственной дочери. Уже привычно, уже неважно, уже легче. — Поговорим дома. — Режет чужие верёвки, тянущиеся к шее брат, вызывая у Еси странно-игривую усмешку. Знает слабость. Давит, куда нужно, потому что не знает, на кого спихнуть это давящее чувство. Обвинить кого-то легче, чем пытаться вытащить из себя кусок стекла. И знает же, что работает. В голове так тихо, или это тишина пустого кабинета, в котором её оставили? Еся дышит так глубокого, что кожа стягивает ребра, живот втягивается, открывая очертание костей грудной клетке. Не болит. А лучше бы болело, потому что взвыть раненным псом легче, чем глотать чужое веселье, живущее у неё под желудком и доводить. Доводить, впиваться когтями в кожу и рвать, смакуя на языке сладкую кровь. Не болит, но лучше бы болело, чем чувствовать желание сорваться с места, придти к вечеру в агентство род.. семьи Хен и совершить то, за что обычно садят в тюрьму, а там хвалили. Их всегда хвалили и лелеяли за удачные убийства. Быстрые, чёткие, без эмоций и сожалений. Это был их естественный отбор. Чем сейчас не отбор? Чтодер ставит острые локти на коленки, закрытая глаза и давит на них. До звездочек и созвездий. Еся хочет, чтобы там болело и ныло, чем она желала всем, кого знает. Лучше пусть рвёт на две части, нежели она начнёт вспоминать что-то хорошее с психиатрической больницы. Там не было ничего хорошего, но может, это отравленный мозг пытается спасти её и не дать утонуть в истерике? Да, было это несколько раз. Не страшно. Жутко. Тяжело. Отвратительно. Еся смеётся с весёлой мысли за последние минуты, что она освободится на два урока пораньше. Будет больше времени раздербанить себе грудь, достать сердце и оторвать огромный кусок, который она с трудом, но прожует. Чтобы наконец-то заболело и показало - живая. Еся живая, человечная и, о чудо, у неё может болеть за рёбрами. — "Зверю" не может быть страшно или больно вот тут. — Доктор медленно ведёт ей поверх белой смирительной рубашки, в районе самого сердца. — На то он и зверь. Гончая. Такая, от которой сердце в пятки уходит. — Еся не помнит его лица, но видит, как он приподнимает светлые брови, словно спрашивая её. Здесь только один ответ, только тот, который понравится ему. Доктору нравилась ручная собачка. Прикажи - ать, и та из шкуры вылезет, лишь бы убить того, на кого показала рука хозяина. Не человек, зверь, эксперемент. Часть чего-то большого — хорошо же им мозги мыли, не поспоришь. Вкус этого мыла, с кусочками человеческой плоти, осколка кости и крови, льющаяся фонтаном в рот. Еся пытается вспомнить всё, что было с ней. Мозг противится. Не хочет, чтобы хозяйка словила нечто, напоминающее приступ и оры дикого зверенка. Чтодер это надо. Надо почувствовать хоть что-то, кроме холодного моря внутри за место раскаленной лавы по ногами и ощущения чего-то острого в животе, ногах. На лице, сдирающее кожу. Как она оказалась в комнате? Еся не помнит. Как ступает деревянными ногами на пол, издавая подобие рычащих, захлебывающихся звуков? Еся не помнит. Вспоминается, наверное, с того вечера, как она лежит на полу, уже давно оторвав себе пуговицы на рубашке и помяв пиджак, скинув его с плеч на пол. Совсем стянулась комочком, не боясь жутких хрипов из груди. О, тогда же она впервые заплакала за много лет. Так почему сейчас слезы не лезут? Почему вместо удущающей паники Есы чувствует твёрдое спокойствие? Умиротворение. Которое ей не нужно. Которому её учили там, но не здесь. Не в окружении Торена, тогда ещё родителей и в Академии. Яойорозу, открывающая в ней новые чувства привязанности. Айзава, медленно ступающий к ней на территорию. Не с целью навредить - помочь. Помочь, как когда-то помогла семья Хен. "— Сгорите." — Почти губами шепчет Еся, не зная, кому желая участи смерти в самых ужасных обстоятельствах. Доктору? Тем врачам из лагеря? Семье Хен? Себе же? Точно, она ведь столько раз желала умереть. Задумывалась несколько долгих секунд, не сигануть ли ей в пожар, устроенный по всей подземной больнице. Еся тогда ничего не знала о мире за тёмными стенами, боялась. Очень боялась быть пойманной и получить наказание. Не смерть. А это хуже. Жизнь здесь такая же. Не легче, не тяжелее, но давит грузом, готовым раздавить её. Еся хочет гореть, а не топится в ледяной воде в холодной комнате, освещаемая лишь светом луны из-за всегда открытых штор. Не в одиночестве. Но разве в этом одиночестве не виновата она? Торен не приходит поговорить. Не спустя час, два, три и четыре. Еся просыпается в пустом доме, с запиской на кухонном столе и сползает на пол, держась за трезвую нить рассудка, отговаривающая её разнести дом к чертям, а потом вскрыть себе шею. "Буду завтра. Неожиданная командировка от К.Г. Хорошего дня.

Торен Х."