Поход

Горынывна, наполнив своё брюхо до отказа, решила, что пора ей возвращаться в пещеру, где она могла бы отдохнуть после сытного пира. Однако лететь с такой переполненной утробой оказалось задачей не из лёгких. Как только она поднялась в воздух, её огромный живот стал тянуть её вниз, заставляя лететь неровно, с частыми кренами то в одну, то в другую сторону. Разрушенный Киев остался позади. Горынывна с трудом взмахивала крыльями и стонала. Головы возмущались: — Ох, тяжело-то как, - недовольно пробормотала Величава, центральная голова, взирая на своих подруг с презрением. — Ну что, обжоры, нажрались? Не могла ж я одна всю нашу мощь показать! А теперь страдай, Величава, тащи их обоих до пещеры! — А может, это… Мы пониже полетим? - с мечтательной наивностью предложила Задума, левая голова. — Или вообще, пешком пойдём? Так ведь весело будет! Величава тяжело вздохнула, после чего выразила возмущение: — Как же ты достала своей пустой болтовнёй, Задума! — Ха! Пешком! - взорвалась Злобея, правая голова. — Мы не для того на свет появились, чтобы по земле шлёпать! Летим и всё тут! Кого не устраивает - пусть проваливает. По правде говоря, Злобею волновало только одно - сочные, вкусные, слегка поджаренная субстанция из детей, которая медленно, но верно переваривалась внутри брюха Горынывны. Она не могла скрыть своё восхищение: — Ммм… Я никогда прежде не наедалась так… Вкусно… - сказала Злобея расслабленным тоном. Задума и Величава с удивлением посмотрели на сестру. Злобея редко бывала такой удовлетворённой. В эти моменты, как правило, она начинала говорить не столько со злобой, сколько с тихой радостью, что было явлением редким, а потому пугающим. Величава, прикрыв глаза, попыталась сосредоточиться на полёте, игнорируя брёхню своих двух глупых сестёр. Она старалась удерживать равновесие, но это было непросто: живот, раздувшийся как огромный шар, болтался под ней, нарушая всякое чувство равновесия. Крылья, которые обычно легко справлялись с её весом, теперь трепетали от напряжения, заставляя её делать частые взмахи, чтобы не потерять высоту. Наконец, после долгого и неровного полёта, Горынывна добралась до своей пещеры. Она с трудом спланировала вниз, аккуратно приземлившись на землю, стараясь не потерять равновесие. Её брюхо теперь практически касалось земли, и она с облегчением вздохнула, ощущая, как натянутые мышцы наконец расслабились. Её раздутый живот, который всё это время тянул её к земле, подуспокоился. Каждое движение, каждое касание земли приносило драконихе некоторое облегчение. Величава, наконец освободившись от необходимости поддерживать полёт, медленно протянулась, вытягивая свои мощные крылья и вытягивая шею, чтобы облегчить напряжение. — Ну вот, наконец-то добрались, - сказала Величава, удовлетворённо оглядев пещеру. — Теперь можно и отдохнуть. Злобея, тоже почувствовав расслабление, улеглась на каменном полу пещеры и с удовольствием прикрыла глаза. — Давайте же не будем тратить время на болтовню, — пробормотала она, устало зевая. — Я бы предпочла крепко поспать, а после продолжить наше веселье. Задума, которая всё это время молчала, внезапно оживилась и сказала с ноткой энтузиазма: — А может быть… мы устроим праздник в честь того, что наконец добрались до пещеры? Ну, знаете, с танцами и музыкой… — О боже… - сказала Величава, закатив глаза. — ЗАВАЛИ СВОЁ ЕБЛИЩЕ НАКОНЕЦ! - добавила Злобея. Задума, услышав такое резкое замечание, на мгновение замолкла, обдумывая свои слова, а затем, понурив голову, сдалась. После этих слов, три головы Горынывны наконец погрузились в тишину и впали в глубокий сон. Ай, пришла беда на землю Киевскую - так не одна, а целым возом! Не успели люди оплакать своих родных, как и беды посыпались одна за другой. Ларьки Калывана, где он торговал своими диковинками, снюсами и бубльгумами, стояли в рядок у городского рынка, да только теперь от них и следа не осталось. Ларьки, что строились, как казалось, на века, разрушились с треском, будто картонные коробки. Да как начали рушиться, так все диковинки по земле разлетелись - снюс в пыль превратился, а бубльгумы прилипли к подошвам прохожих, что их потом с них не отодрать! Калыван, бедняга, только и делал, что подсчитывал убытки. А тугариновы башни-близнецы, что так старательно возводились загнанными на стройку татарами, обернулись грудами щепок. Да так рухнули, что камни летели аж до другой стороны города. Башни, гордо стоявшие на безгвоздевых опорах, вдруг словно ветром сдуло. Да так грохнулись деревянные конструкции, что грохот этот был слышен даже на далёком западе, где Оксимурон, он же Соловей-разбойник, своё певучее слово распускал. Как раз в ту пору Соловей стоял на площади перед немецким людом и читал свои стишья забористые. Да не простые, а самые что ни на есть колкие - хулительные, коими местных землевладельцев и графа тамошнего Алишара Моргенштерна в хвост и гриву корил. Народу немецкому было невдомёк, о чём тот бормочет, да слова его были какие-то замысловатые. Ну, немец всё думал, что коли рифма есть, то это, стало быть, и есть великая поэзия. — Йоу, внучок, андэрстэнд, твой дисс это любовное письмо - морген-стэн, чисто мэшапы… Золотые цитаты, Аля, ты сочиняешь всё, я не дёргал тебя за косички, ты мне не нравишься… А немцы, стоящие перед ним, только хлопали в ладоши, рот раззявив, да головами кивали, думая, что, видать, таков у них, славян, велик духовный мир, коли вон какие звуки странные издаёт, да ещё с таким серьёзным видом! Да и кто там в чужеземных словах разберётся? Вот они и стояли, да хлопали Соловью, восхищаясь, думая, что уж такой вот необычный поэт к ним приехал, коли вон как складывает, а они и слова-то одного не уразумели. — Залупа, пенис, хер - это хиток, спору нет… Но где ты был восемь лет? Где был граф Алишар Моргенштерн все эти восемь лет, казалось, интересный вопрос, но навряд ли Оксимурон мог на него ответить - всё-таки только вчера его в Немецию припинали. А что до Бабы-яги, так и её дело не миновала Горынывна. Бардак на курьих ножках и вовсе в пляс пустился от грохота, да так задрыгал лапами, что все его посетители в один миг на улицу вылетели. Толпы голого люда повыпрыгивали с окон, не успевая тряпки собирать, да так в чём мать родила и поскакали по улицам, кто куда. Смешно сказать, но кто в сапогах, да без портков, а кто в одной рубашке, да зато с шапкой на голове. Мужики бочком, бочком, да в переулки, чтоб их никто не заприметил, а девицы румяные, охая да ахая, прикрывались, чем могли, да по лавкам прятались. Пёстрые ленты да украшения по дороге растеряли, да и самим-то не до них было - лишь бы укрыться от глаз людских. Тем временем князь сидел на своём троне, который теперь выглядел совсем не так величественно, как прежде. Вокруг него всё было разрушено, как после лихого набега. Обломки колонн и балок валялись вперемешку с кусками стен и черепиц, которые когда-то украшали его славный дворец. Тронный зал, некогда сиявший золотом и драгоценными каменьями, теперь напоминал поле битвы. Ветер гулял по залу, врываясь сквозь проломы в стенах и разносил пыль да пепел, как немой укор князю за то, что допустил такие бедствия. Сидел князь, подперев голову рукой, и думал тяжкие думы. В молодости князь был известным скоморохом и смешил людей, однако в нынешней ситуации что ему, что жителям Киева было совсем не до смеха. Город в руинах, народ плачет, ларьки Калывана с землёй сравнялись, регулярные поставки снюса и бубльгума в армию прекратились, башни Тугарина - как песочные замки развалились, а он, князь, что же? Сидит тут, как последний олух в разбитой избе, и не знает, как быть дальше. Но была у него не только печаль по городу да по разграбленным лавкам, были и другие, более личные горести, что душу тяготили. Тоска по дочери, по Забаве Путятишне, не давала покоя князю. Да, хоть и была она стервозная, с нравом тяжёлым, но всё-таки дочурка родная, кровиночка. Злился на неё, бывало, ругался, да только, когда беда пришла, сердце-то отцовское всё ей прощает, лишь бы вернуть её живой и здоровой. — Эх, Забавушка моя, где же ты? - думал князь, смахивая слезу, что грозила вот-вот скатиться с глаза. — Уж неужто и тебя Горынывна сгубила? Али может, похитила да в своём логове держит? Да, похитила! Негоже ведь княжескую дочурку пожирать… Надежда теплилась в его сердце, что может, не съела её дракониха, а просто спрятала где-то в своей пещере. И коль так, то можно ещё всё вернуть на круги своя, если только найдётся кто-то, кто сумеет сразиться с Горынывной и вернуть Забаву. — Кого ж послать на это дело? - ломал он голову. — Ведь надо такого воина, что и силушкой богатырской обладал, и умом не обделён был. Сила здесь не одна важна, хитрость тоже пригодится, чтобы к драконихе-то подступиться. Али, может, чудо-героя снарядить, али волшебника какого? Но где ж такого найти, коли никого в живых уж не осталось после её набега? Так князь сидел, всё думал да раздумывал, кого бы на это гиблое дело отправить, чтоб Забаву вернуть, да с Горынывной поквитаться. Сидел князь, голову руками подперев, и вдруг осенило его. «А ведь есть у меня в дружине витязь славный — Добрыня Никитич! Вот кто сможет с Горынывной сладить!» И сердце его немного оттаяло, ведь Добрыня Никитич был не простым богатырём, а славным воином, о ком молва по всей Руси шла. Говорили о нём, что силушкой он не уступает никому, сражается с врагом, как лев с кабаном, а хитростью и умом многие князья да бояре ему завидуют. Добрыня сызмальства в поле ратном отметился, все подвиги его что ни день, то песня да былина. Был он князю верен, как пёс сторожевой, и не раз спасал Русь от напасти лютой. Народ любил его, славил за добрые дела и справедливость. Сказано было, что как Добрыня на поле выйдет, так вражья сила сразу поубавится. Сердце у князя оттаивало при мысли о том, что именно Добрыня сможет справиться с Горынывной. И вот, думает князь: «Надо бы Добрыню на это дело отправить, да с ним ещё кого-нибудь, чтоб не одному идти». И тут же мысли его зашли о том, что есть при дворе у него Иван-дурак, человек непутёвый, да толку от него - как от зайца молока. Нравился он князю не более, чем мухе медведь. Всё-то он вечно мешается под ногами, то песню запоёт невпопад, то совет дурной даст, а то и вовсе в такой беде запутается, что потом неделю его из неё вытаскивать придётся. А уж как он к Забаве Путятишне подкатывал - это и вовсе князю поперёк горла становилось. Уж как ни старалась дочь княжеская его отвадить, да всё напрасно. Иван-дурак и словом, и делом везде примазывался, вечно рядом крутился, глазки ей строил да комплименты сыпал, от которых у Забавы только зубы сводило. Князь давно уже думал, как бы от Ивана избавиться да так, чтоб тот не вернулся обратно, да вот всё случая подходящего не находилось. Но тут вдруг осенило его: а что, если послать Ивана-дурака вместе с Добрыней Никитичем? Подумал князь, что такая возможность — самое лучшее решение всех его проблем. Если уж не дурак, то храбрый богатырь с Горынывной справится, а если Иван во время пути оттопчет, то и того лучше. Князь, обрадовавшись своей хитроумной задумке, тут же велел срочно звать Ивана-дурака. Пришёл Иван, как всегда, с улыбкой на лице, словно ему медом уши намазали. Голова круглая, шапка набекрень, одежонка простенькая, но вон как доволен! — Что изволите, батюшка-князь? - с усмешкой спросил он, приосанившись. Князь на него сурово посмотрел, брови нахмурил, да и начал говорить: — Вон что, Иван, пришла пора и тебе делом заняться, а не только Забаву в окне караулить. Есть у меня к тебе поручение важное, и отказа не потерплю. Взял я в голову свою отправить тебя вместе с Добрыней Никитичем на дело важное. Вот тебе письмо, доставь его Добрыне - в нём мой приказ. Глаза Ивана загорелись, как у ребёнка перед праздником. — А что за дело-то, батюшка-князь? - спросил он, засовывая письмо за пазуху. — Дело-то нехитрое, - ответил князь, скрывая свою злорадную усмешку. — Найдёте Горынывну, да справитесь с ней. Вернёте Забаву домой. Да смотри, Иван, не подведи меня! Иван, услышав про задание, ещё шире заулыбался, не подозревая, что князь затаил на него дурной умысел. Повернулся он, кланяясь, да вон и пошёл исполнять княжескую волю без лишних вопросов, а князь только руку поднял в прощальном жесте, да и остался в зале своём, думая, что от Ивана он, наконец, избавился. Иван-дурак, заполучив княжеский приказ, тут же вскочил на своего верного коня, на вид простого и невзрачного, но выносливого, да поскакал к Добрыне Никитичу, который жил на южной границе Киевского княжества. Скачи Иван через поля зелёные да леса густые, а сам всё в голове своей крутит: «Эх, князь-то мне, верно, дело важное поручил! Теперь и я, как Добрыня, славу богатырскую себе заработаю, да и Забаву насажу на кочедык! Давненько бобик мой не гавкал…» Скакал добрый молодец быстро, да не быстрее, чем во время его штыковых атак в постели. Справа от Ивана тянулось чистое поле, где колосилась пшеница золотистая, а ветерок играл в её кудри, будто в детских локонах. Слева же виднелся дом Добрыни Никитича - крепкий, ладный, срубленный из дуба векового. Позади дома простирался густой лес, в котором скрывались все лесные жители да диковины звери. Дом стоял одиноко, словно страж, охраняющий границы земли русской. Доехал Иван до Добрыниного двора, остановил коня и слез с него, глаза щуря, по сторонам озираясь. Тихо вокруг было, лишь ветер в поле посвистывал да листва на деревьях шуршала. Подошёл Иван к добротной двери, да кулаком по ней гулко застучал: — Эй, Добрыня Никитич, выходи на двор, князь тебя требует! Важное дело передал, без тебя не справится! Тишина в ответ. Постучал Иван ещё раз, погромче, да без толку. Прислушался, а из дома лишь богатырское посапывание доносится. Оказалось, что богатырь-то спит после тяжёлого дня, и никакие стуки ему не помеха. Иван пожал плечами, подумав: «Ну, что же, подожду, коли такой крепкий сон у Добрыни Никитича». Уселся он на ступеньках у крыльца, письмо из-за пазухи достал да принялся разглядывать, а сам тихонько к себе бормочет: «Эх, вот бы мне так спать, как Добрыне! Спит, и никакие заботы его не тревожат». Так и просидел Иван, дожидаясь, пока богатырь проснётся, чтобы передать ему княжеский приказ. Иван-дурак, сидя на крыльце, долго ждал, когда же Добрыня Никитич пробудится от своего богатырского сна. Но время шло, а из дома всё так же доносилось спокойное и равномерное посапывание. Ивану стало скучно сидеть на месте, да и любопытство его начало одолевать: что же там в доме у богатыря такого интересного? Решил он заглянуть внутрь. Осторожно приоткрыл дверь, которая глухо заскрипела, и шагнул в просторную горницу. Внутри всё было просто да уютно, как и подобает жилищу русского богатыря. Лежала на лавке тяжёлая кольчуга, на стене висели меч да щит, а в углу стояли высокие сапоги, заправленные в портянки. На столе - хлеб да соль, стояли кувшины с квасом и медом. Всё было убрано, чисто, видно, что хозяин - человек ответственный и порядочный. Но взгляд Ивана тут же привлёк массивный деревянный лежак, на котором мирно покоился сам Добрыня Никитич. Лежал богатырь на боку, одну руку под голову подложил, другую на груди сложил, а дыхание его было размеренным, как у младенца. Длинная борода раскинулась по подушке, волосы слегка растрепались, но выглядел он всё равно внушительно, даже во сне. Иван на мгновение застыл, глядя на спящего богатыря. В голове его завертелись мысли: «Эх, вот бы мне так спокойно спать, не думая ни о чём! Но ведь князь-то приказал дело важное передать. Что делать? Будить или не будить? А вдруг разозлится, что сон ему прерываю?» Колебался Иван, не зная, что лучше - подождать, пока богатырь сам проснётся, или всё же рискнуть и попытаться разбудить его. Но потом подумал: «Ведь дело-то срочное, не до сна тут!» Набрался храбрости, подошёл поближе к лежаку и тихонько, но решительно произнёс: — Добрыня Никитич, просыпайся! Послание от князя! Но богатырь даже ухом не повёл, продолжая мирно посапывать. Иван дурак ещё раз попытался, на этот раз чуть громче: — Добрыня Никитич, вставай! ПОСЛАНИЕ ОТ КНЯЗЯ! И вновь тишина в ответ, только богатырь повернулся на другой бок, продолжая крепко спать. Иван-дурак, потеряв всякое терпение, начал сердиться. Он, конечно, дурак, но не настолько, чтобы не понять, что ситуация требует решительных мер. Ожидание да вежливые попытки разбудить богатыря не дали результата, и в голове Ивана начала созревать мысль, что нужно действовать как-то по-другому. — Ах ты, спящий лодырь! - пробормотал Иван, подбираясь к Добрыне поближе. — Ну, если ты меня не слышишь, так я тебя уж точно почую! Он с размаху хлопнул Добрыню по плечу, но тот и глазом не моргнул. Иван, ощутив лёгкий прилив злости, начал колотить богатыря по разным частям тела. Сначала по руке — ничего. Потом по другой руке - снова тишина. Затем решительно стал пинать богатыря по ногам, будто разминается перед боем. Но, как ни пыжился Иван, как ни старался, Добрыня лишь чуть-чуть повернулся во сне, да и то не от боли, а, видимо, от того, что слишком уж мягким был пинок. Иван, уже потный от стараний, сел на лавку и глубоко вздохнул. Но не таков был Иван, чтобы легко сдаваться. Он решил, что раз уж обычные способы не работают, надо применить нечто совсем уж нестандартное. — Эх, что ж делать-то? — ворчал он, снова подходя к лежаку. — Ладно, коли по-доброму не хочешь… И тут у Ивана появилась совершенно неожиданная мысль. «А что, если…» — только подумал он, и, не раздумывая, встал на лежак, а затем неуклюже, но решительно уселся прямо на лицо богатырю, придавив его тяжестью своего тела. И тут же, как только Иван устроился поудобнее, Добрыня вдруг резко очнулся, словно громом поражённый. Не по понятиям, всё-таки, поступили с ним. Шокированный Добрыня устремил свой взгляд на молодца после чего задал вполне логичный вопрос. — Гонец, ты что, еблан? Иван дурак замешкался, не зная, как оправдаться перед столь грозным и внезапно пробудившимся богатырём. Он попытался подобрать слова, но все мысли смешались, а язык заплетался: — Ааа… - сказал Иван. — Бэ, блять - ловко парировал богатырь. Иван-дурак, растерявшийся перед грозным богатырём, едва успел открыть рот, как Добрыня Никитич, не дожидаясь более чётких оправданий, действовал решительно и молниеносно. Ловко откинув голову назад, богатырь развернул её с такой силой, что, словно молотом, ударил Ивана прямо по лбу. Гулкий звук разнёсся по всему дому, и Иван, как тряпичная кукла, от удара полетел через всю избу. В следующую секунду, словно пуля, он врезался в крепкую дубовую дверь, которая до того держалась на массивных железных петлях. Но сила богатыря была такова, что дверь, хоть и была сделана из прочного дуба, с треском разлетелась в щепки. Иван, не успев понять, что с ним случилось, оказался на улице, приземлившись прямо на землю посреди двора, под облаком пыли и обломков. Добрыня Никитич, подойдя к пролому в стене, недоверчиво посмотрел на то, что от него осталось. Даже он, видавший многое, был впечатлён таким ударом, хотя и не собирался это показывать. Иван-дурак, корчась от боли, с трудом поднялся на ноги, почесав затылок, где уже намечалась приличная шишка. Пошатываясь, он попытался оправиться от удара и, не желая больше гневить богатыря, начал объясняться: — Ой, батюшка Добрыня, не серчай ты на меня! Я тебе письмо принёс от самого князя нашего! Иван, выудив из-за пазухи помятое и измазанное пылью письмо, протянул его богатырю. Добрыня, с подозрением взглянув на Ивана, развернул послание и начал читать. Его брови хмурились всё сильнее по мере того, как он продирался сквозь небрежный почерк князя. Добрыня досадливо вздохнул, отложив письмо в сторону. — Да что ж это такое! - воскликнул он, топнув ногой так, что земля затряслась. — Какого-то полоумного гонца со мной посылают! Да как же мне с таким помощником быть, если он даже в собственную избу войти толком не может, не получив шишки на лбу! Иван-дурак, немного оправившись от удара, начал активно напрашиваться на поход с Добрыней. Его глаза светились какой-то наивной уверенностью, а голос дрожал от возбуждения: — Добрыня, да позволь мне с тобой в поход-то отправиться! Авось да Забаву трах… КХМ. Авось да и Забава меня заметит, когда я в бою сражусь за честь её! А может, и князь по-другому на меня взглянет, увидит, что я не такой уж и дурак! Добрыня, уже не в силах сдерживать своё раздражение, покачал головой, но в его сердце не было злобы, скорее, досада на своё невезение. — Знал я уже одного гонца, Елисеем звали, - начал Добрыня, глядя в сторону, будто вспоминая старую историю. — Тоже перед Забавой красовался, тоже подвигов желал. Всё у него одно на уме было - в бою себя показать, да князю в глаза угодить. Да вот как-то раз во время учений ратных случай был. То ли по глупости, то ли по неосторожности, провалился он в общественный сортир. Да так там и утоп, не выкарабкался бедолага. Вот тебе и подвиги, Иван. Сказав это, Добрыня покачал головой, стараясь подавить усмешку, но на губах всё-таки проступила тень иронии. Иван-дурак, тем не менее, продолжал глядеть на Добрыню с тем же наивным блеском в глазах, будто услышал не предостережение, а очередную забавную историю. Добрыня понимал, что Иван-дурак вряд ли принесёт большую пользу, но приказ есть приказ. Князь его позвал, а значит, надо следовать. И что ж поделаешь, коли судьба распорядилась так, что именно с таким спутником ему придётся отправиться в опасный путь. — Ладно, Иван, что уж тут поделаешь, коли князь велел, - тяжело вздохнул Добрыня, глядя на дурака с примирением. — Собирайся в дорогу, поедем вместе в княжеский дворец. Может, хоть там на тебе одежду приличную дадут, да лошадь покрепче. А то в таком виде да на такой кляче далеко не уйдёшь. Иван-дурак, услышав согласие Добрыни, аж подпрыгнул от радости, тут же принялся собирать свои нехитрые пожитки. Его радость была так искренна и непосредственна, что даже у сурового Добрыни на лице появилась тень улыбки. Собравшись в дорогу, они оседлали лошадей и двинулись в путь, направляясь к княжескому дворцу. Добрыня ехал молча, сосредоточенно глядя вперёд, думая о предстоящей встрече с князем и о той тяжёлой задаче, что предстоит выполнить. А Иван-дурак, весь воодушевлённый предстоящим приключением, не умолкал ни на минуту, строя планы на будущее и мечтая о том, как вернётся из похода героем, заслужившим внимание Забавы и признание всего княжества. Так, оседлав своих коней, они поскакали вдоль границ, к славному княжескому дворцу, где их уже ждал сам князь, готовый поручить им опасное дело. И вот, прибыли наши герои во дворец княжеский. Князь, весь на нервах, метался по залу, а увидев Добрыню и Ивана-дурака, бросился к ним, как утопающий за соломинку. Его лицо было искажено тревогой, а голос дрожал от напряжения. — Добрыня, Иван! - начал он торопливо, даже не дав им как следует поклониться. — Беда у нас, беда невиданная! Горынывна, дочь проклятого Горыныча, нашла нас, разорила Киев, Забаву мою похитила! Вы единственные, на кого я могу положиться. Надо найти её, Забаву вернуть, а чудовище это лютую погубить, чтоб не вернулась она никогда! Добрыня, серьёзный и сосредоточенный, кивнул головой: — Понимаю, князь-батюшка. Мы с Иваном-дураком всё сделаем, как ты велишь. Найдём Горынывну, вернём Забаву и справедливость на землю Русскую вернём. Иван-дурак, по своему обыкновению, тоже кивнул, хоть и не до конца понимал, что его ждёт впереди. Он больше думал о том, как бы насадить князеву дочь на кукан. Воины уже повернулись, чтобы покинуть зал и отправиться в путь, как князь внезапно окликнул Добрыню: — Постой, Добрыня Никитич, подойди-ка сюда, да по секрету молвлю тебе слово. Добрыня с настороженностью подошёл ближе, а князь, оглянувшись по сторонам, чтобы никто не услышал, тихим голосом заговорил: — Добрыня, ты мужик разумный и понимаешь, что Иван-дурак мне больше головной боли приносит, чем пользы. Я хочу, чтоб в этом походе ты от него избавился, да так, чтоб он уж не вернулся. Неважно как - сам ли пришиби его, али пусть он в бою погибнет. Лишь бы назад его не привёз, а то на троне от его глупостей места нет. Добрыня, нахмурив брови, внимательно слушал князя. В душе его боролись два чувства: одно - долг перед князем, который вверил ему важное поручение, а другое - совесть, что не позволяла убить человека, даже если тот и был не самым умным. Иван-дурак, хоть и был человеком неразумным, а порой и до безобразия глупым, но всё же не заслуживал такой участи. Добрыня вспоминал, как не раз приходилось ему сражаться с врагами Руси, и каждый раз он действовал по чести и правде, не убивал без нужды, не проливал кровь зря. Но приказ князя был ясен, и нарушить его значило бы потерять доверие и уважение, что неслыханно для воина его статуса. «Что ж, - думал Добрыня, — не нравится мне это дело. Иван, хоть и дурак, но не враг мне. Как же быть? Убивать его, потому что князю так захотелось? Не по мне это. Но и ослушаться князя - тоже неправильно. Как бы я ни поступил, всё будет не так…» Эти мысли терзали его, пока князь ждал ответа, с тревогой смотря на богатыря. Наконец, Добрыня, скрывая внутреннюю борьбу за спокойной наружностью, кивнул и тихо сказал: — Будет сделано, князь-батюшка. Князь удовлетворённо улыбнулся, хлопнув Добрыню по плечу, и отпустил его, уверенный, что поручил дело надёжному человеку. А Добрыня, повернувшись, вышел из зала, ведя за собой Ивана-дурака, но в душе так и не найдя однозначного ответа на свои сомнения. Он знал, что путь будет долгим и полным опасностей, и лишь время покажет, как ему поступить. Выскочил Добрыня Никитич на своём верном коне из Киева, а Иван-дурак сидел позади, цепляясь за богатыря, чтобы не свалиться. Конь мчался быстро, как ветер, и лес перед ними раскинулся густой и мрачный, словно тёмное море. Тропы в нём извилистые да запутанные, что ни одному путнику без проводника не пройти. Лошадь летела вперёд, ветви деревьев свистели над головой, а мысли у обоих всадников крутились вокруг одной загадки: как найти ту самую Горынывну, что страх и ужас на Киев навела? Добрыня, в своей мудрости славный, размышлял, где бы мог быть след драконихи, кто её в последний раз видел и в какую сторону она могла улететь. А Иван-дурак, хоть и был простаком, но тоже пытался что-то придумать, не желая остаться в стороне. — Добрыня-батюшка, а что, если мы направимся туда, где народ пугаться начал? Может, она как раз там и была? - предложил Иван, стараясь держаться крепче за спину богатыря. — Может и так, Иван, - ответил Добрыня, слегка придерживая коня, чтобы осмотреться. — Только вот куда идти, где тот след искать, который приведёт нас к логову этого чудище? И задумались они, остановившись посреди леса. Лес был тих, словно что-то в нём затаилось, но в этой тишине не было мира, лишь тревога да ожидание чего-то недоброго. Не успели наши герои отъехать далеко от Киева, как из темноты лесной перед ними неожиданно возник старичок-боровичок, весь в мхе и с длинной седой бородой, едва ли не до самой земли. Иван-дурак, едва завидев эту лесную фигуру, мигом испугался и крепко схватился за Добрыню, прячась за его широкой спиной. Добрыня же, недолго думая, обнажил свой огромный меч, приготовившись защищаться. — Спокойнее, добры молодцы, свои я, свои, - произнёс старичок-боровичок, подняв руку в умиротворяющем жесте и с хитрецой усмехнувшись в бороду. — А кто ты таков будешь? - сурово спросил Добрыня, не спуская глаз со старика. — Зовут меня Пафнутий Техникович, - ответил старичок, поклонившись. — Грибник я местный. Грибы собираю тут, по лесам этим вожуся. — А чего ж это ты по ночам грибы-то собираешь? - подозрительно спросил Иван-дурак, выглядывая из-за плеча Добрыни. Старичок-боровичок только усмехнулся в ответ, ничего не сказав, а потом хитро прищурился. — Темнота, светло - какая разница, коли глаз-то зоркий, - загадочно молвил он. — Слышь, Пафнутий Техникович, - заговорил Добрыня, опуская меч, — не слыхал ли ты что-нибудь про Горынывну? Где она теперь может прятаться? Старичок на мгновение задумался, а затем кивнул головой: — А и слышал кое-что. Следуйте за мной, добры молодцы. Людского-то во мне дохуя! Покажу вам, коль интерес питаете… Добрыня с Иваном-дураком, не теряя времени, последовали за старичком-боровичком, шагавшим впереди, будто и не касаясь земли. Шагал он легко, словно грибы под ногами ему в ноженьки прыгали, а не наоборот. Но как только молодцы тронулись за ним, сразу заметили, что старичок-то не совсем в своём уме. Идёт себе, посмеивается, шутки всякие несуразные отпускает да истории из жизни молвит. — На меня напала грусть, но я за Русь… Брат, это реально груздь. Добрыня с Иваном-дураком переглянулись, явно не понимая, что за неведомую диковину старичок-боровичок только что произнёс. Иван, и без того нервный, после услышанного аж передёрнулся, словно холодом обдало. — Ну дэк вот… ЛЮДСКОГО ВО МНЕ - ДО-ХУ-Я! Дедушка передо мной стоит там, копейки дрочит свои, я говорю бля, старина, СЪЕБИ НННАХУЙ, даю просто грибочки да ягодки ему и всё, говорю, забирай и съёбывай. А ВОТ ЧТО ДАЛЬШЕ НАЧАЛОСЬ, БОЖЕЧКИ… Иван и Добрыня напряглись, слушая до жути увлекательную историю. — …Куча пенисов упирается мне в лицо!-… Я не вижу, где яйца, но лижу мошонку. Его семя как сгущёнка. Да похуй… Это жизнь! - заключил старичок-боровичок, после чего жизнерадостно улыбнулся героям. Богатырь и его попутчик продолжали всё так же недоумевать. — Киевская Русь… Здесь дают в рот за своеволие… Это седьмая традиция, раздвигай ягодицы… - сказал дедушка, ударившись в разговоры о политике и нынешней власти под руководством князя-скомороха. Иван-дурак и Добрыня, шагая за старичком-боровичком, не могли не заметить, что грибы, которые тот собирал и приговаривал в свою корзинку, были какие-то непростые. Вот Иван-дурак, вглядываясь, приметил грибочек с кислотно-яркой шляпокй, а другой — словно светился в темноте, будто звездочка. Видать, не простые грибочки старичок себе подбирал, а с каким-то хитрым нюансом. — Слышь, Добрыня, - шепнул Иван, вежливо толкнув локтем богатыря в бок. — А не чудится ли нам? Неужто грибы-то у деда с хитростью? Смотри-ка, как шапочки у них сверкают да танцуют! Добрыня пригляделся повнимательнее и тоже нахмурился. Что-то было не так с этими грибами, словно не от мира сего они. Он подметил, как Пафнутий Техникович с особым усердием складывал в корзинку эти чудные дары леса, будто они ему очень дороги. — Старичок, а неужто грибы-то у тебя с секретом? - обратился Добрыня к боровичку, наконец решившись задать вопрос. — А что ж вы, добрые молодцы, думали? - проговорил он, усмехнувшись. — Эти грибочки не для каждого лесника да охотника. Эти грибочки - особые, волшебные. Один съешь - и в чудный мир попадёшь, другой - и силушки не мерянной наберёшься. Добрыня приостановился, размышляя о словах старичка. Не просто так грибы эти в лесу растут, да и сам Пафнутий явно с ними дружбу водит не первый год. Но тут же у Добрыни в голове промелькнул вопрос, какой уж там глюк самый необычный был у этого деда. — Слышь, старичок, - проговорил Добрыня, чуть нахмурившись. — А какой самый диковинный вид ты видел, когда под влиянием этих грибочков был? Ну, понимаешь, что за видения такие в голову приходили? Старичок-боровичок снова усмехнулся, погладил свою бороду и, окинув богатыря мудрым взглядом, ответил: — Ну я был лавкой, например. И с этими словами Пафнутий закинул на плечо свою корзинку и пошёл дальше, словно его ответ был самым естественным делом на свете. Герои, хоть и с большим недоумением восприняли слова Пафнутия, но ничего не сказали. Что с такого дедка возьмёшь? Грибы он ест не простые, а с нюансом, вот и видит мир по-своему. А раз он на лавку превращался, то что ж - каждому своё. Добрыня с Иваном переглянулись, плечами пожали, да и пошли дальше за старичком-боровичком, решив, что с этим странным путём и странный проводник сгодится. Через несколько минут вывел их Пафнутий к своей избушке. Избушка та, хоть и стояла на краю леса, но выглядела весьма необычно. Снаружи - обычная, с виду, лесная хатка, а внутри - вся в банках да склянках, по полкам грибы всех мастей лежат, с потолка гроздьями висят, на лавках, да и на полу их тоже полным-полно. Куда ни глянь - грибы самых разных форм и цветов. Добрыня с Иваном диву дались, откуда такое богатство у простого лесного жителя. Но не успели они как следует оглядеться, как Добрыня, желая не терять времени, решил напомнить старичку о Горынывне: — Эй, Пафнутий, мы тут ведь по делу. Слыхал ли ты что-нибудь о том, где эта проклятая Горынывна нынче обитает? Нам бы её найти… Однако старичок словно и не слышал слов Добрыни. Он, не говоря ни слова, подошёл к одной из своих полок, выбрал оттуда пару склянок и начал варить некий отвар. Герои только успели переглянуться, как Пафнутий налил готовый напиток в три чаши, и молча протянул их Добрыне и Ивану. — Грибы помогут найти ответ на ваш вопрос… - тихо проговорил старичок-боровичок. Что ж, делать нечего - пить, так пить. Добрыня, помедлив лишь миг, пригубил отвара, за ним и Иван-дурак тоже сделал глоток, а Пафнутий, моргнув на них хитро, тоже хлебнул своего напитка. Чего уж греха таить - все в одночасье стали не такими уж и серьёзными. После того как герои отведали отвара, в воздухе повисло ощущение странной лёгкости. Они начали сидеть и разговаривать, но слова выходили странные, будто путались, и тут же забывались. Сначала Иван-дурак начал безудержно хихикать, глядя на Пафнутия, который, кажется, серьёзно занимался тем, что раскладывал грибы по цветам радуги. Добрыня, видя это, сначала нахмурился, но потом и сам не удержался, его богатырское лицо расплылось в широкой улыбке. И вот тут началось нечто совсем невероятное. Мир перед глазами героев начал искажаться, а предметы в избушке приобретали невероятные формы. Иван, подняв голову, вдруг увидел, что потолок начинает опускаться, и тут же поднимается, будто дышит. Стены избушки начали то растягиваться, то сжиматься, будто кто-то играл на гармошке. И ведь действительно так! Добрыня, выглянув в окно, заметил, что сам Тугарин Змей смотрит на них, балуясь с деревянной избой. На его лысой голове плясали татары, удерживая в руках лопаты и топоры. Добрыня, потерев глаза, ещё раз посмотрел в окно, но картина не изменилась. Тугарин Змей, совершенно невозмутимо, словно это было самое обычное дело, держал избушку на своих могучих ручищах и то сжимал её, то разжимал, как инструмент музыкальный, а на его лысине плясали татары, выкрикивая что-то на своём языке. Да не просто какие-то кличи, а залихватскую татарскую песню: — Мәхәббәт пыяласын атасың – карасын Чын бәхет пыяласын бәрәсең, ватасың, Күздә күз күздә күз күздә күз нурым ояла - Кулда кул кулда кул кулда – кулда пыяла. Мәхәббәт пыяласын атасың – карасын Чын бәхет пыяласын бәрәсең, ватасың, Күздә күз күздә күз күздә күз нурым ояла - Кулда кул кулда кул кулда – кулда пыяла… И тут откуда ни возьмись, словно подхваченные общим весельем, возникли две деревянные башни-близнецы, что были возведены тугарскими работниками. Они начали неистово скакать рядом с Тугарином Змеем. Сначала башни лишь слегка покачивались, но затем, как по команде, они синхронно подпрыгнули и принялись выплясывать казачка. Стены башен скрипели, крыши весело подскакивали вверх-вниз, а окна открывались и закрывались, словно аплодируя в такт музыке. Башни, ставшие на свои деревянные ноги, прыгали вокруг Тугарина, скручивая брёвна в сложные узоры, как ловкие танцоры на свадьбе. В разгар этого безумного веселья перед героями вдруг возникла миниатюрная версия избушки на курьих ножках. Едва она появилась, как тут же начала изящно выгибаться, словно танцовщица, исполняющая грациозный танец. Ножки её, тонкие, куриные лапки, так и запрыгали по полу, ловко перемещаясь вокруг героев. Избушка то вставала перед ними, то вдруг разворачивалась и становилась задом, лишь на миг показываясь, как кокетливая девица. Добрыня и Иван, не веря своим глазам, наблюдали, как миниатюрная избушка, словно дразня их, медленно подошла ближе, покачивая своими боками. Она осторожно присела, словно прислушиваясь к чему-то, а потом, сделав последний изящный разворот, вдруг резко остановилась прямо перед ними. Её крохотные ножки упёрлись в пол, а маленькая крыша чуть ли не приподнялась от напряжения. Казалось, будто избушка замерла в ожидании чего-то необычного. И вот, встав перед ними, миниатюрная избушка вдруг сама распахнула свою маленькую дверцу. Иван-дурак, вороча в голове думы похабные, ехидно улыбнулся, после чего принялся снимать штаны. Добрыня, увидев это, в ту же секунду вдарил похотливому гонцу, приведя того в чувства. Герои, оборачиваясь в поисках источника нового удивления, вдруг заметили, что старичок-боровичок начал изменяться прямо у них на глазах. В мгновение ока его фигура стала вытягиваться, а шляпа на голове выросла, превратившись в красный, покрытый белыми крапинками грибной колпак. В считанные секунды дед превратился в огромный мухомор, стоящий посреди избушки. Добрыня и Иван-дурак, едва осознав, что перед ними теперь не старик, а здоровенный гриб, не смогли сдержать себя. Они начали хохотать, и чем больше смеялись, тем сильнее и беспомощнее они катались по полу, стараясь хоть как-то взять себя в руки. Но смех только усиливался, и весь мир вокруг них превращался в калейдоскоп ярких образов, пока они не могли остановиться, продолжая кататься по полу, не в силах совладать с собой. Вдруг, словно из ниоткуда, на сцене перед Добрыней и Иваном-дураком возник Оксимурон. В своём привычном наряде, он важно откашлялся и, наигранно задумчиво подняв глаза к потолку, начал зачитывать свой новый стих: — Почему нет игры, где ты - типа грибок, И ты прыгаешь на СуперМарио? А если б была - это был бы прикол, Миллионы в игру не играли бы. Старичок-боровичок, едва завидев Оксимурона с его стихами, тут же вскочил с места, и, не теряя времени, бросился к выходу. Ноги его мелькали, как у зайца, спасавшегося от волка, и вмиг он проскочил через дверцу избушки. Герои, ошарашенные внезапным побегом, вскочили на ноги, в суматохе опрокинув стол, и крикнули: — Стой, старче! Куды же ты, глупый, побежал?! Но старичок, как ужаленный, и не думал останавливаться. Пафнутий нёсся по лесу, как будто его грибы вдруг выросли крылья, перепрыгивая через корни да кусты, оставляя позади себя едва заметные следы. Добрыня и Иван-дурак, едва не захлёбываясь от смеха, рванули за ним вдогонку, спотыкаясь и едва не падая на каждом шагу. Лес вокруг них казался живым: деревья смеялись и шептали что-то на своих ветвях, а кусты задорно подмигивали. Герои бежали, пытаясь не отставать от шустрого старичка, но чем дальше они углублялись в лес, тем труднее становилось угнаться за ним. Сквозь деревья пробивались странные огоньки, то тут, то там мелькали силуэты, и казалось, что сам лес шепчет им вслед: — Догонишь ли, догонишь ли ты старого Пафнутия? Добрыня и Иван-дурак, смеясь от души и почти спотыкаясь на каждом шагу, продолжали погоню за старичком-боровичком. Лес вокруг них словно ожил, и чем глубже они углублялись в чащу, тем страннее становились видения. Вдруг из-за поворота, на них вылетела девочка в одних лишь трусах и красной шапочке на голове. Глаза её были полны ужаса, а лицо покрыто испариной. — Помогите! Спасите! - завопила девочка, бросившись прямо на Добрыню. Но Добрыня, привычный к лесным колдовским шуткам, даже не замедлил шага. Взгляд его хмуро скользнул по девчушке, и, не раздумывая, богатырь схватил её за шиворот и одним мощным ударом отправил в нокаут: — ГООООООООЛ! Иван-дурак, захлёбываясь от смеха, лишь на миг замер, наблюдая, как девочка с визгом исчезает в гуще листьев. Но не успели они пройти и пары шагов, как Добрыня внезапно остановился, нахмурившись. Он резко осознал, что пока они отвлекались на видения, старичок-боровичок успел скрыться из их поля зрения. Лес вокруг них уже не был таким ярким и смехотворным, и перед ними расстилалась лишь пустая, затихшая чаща. — Ох ты ж леший на рогатого! - выругался Добрыня, озираясь по сторонам. — Упустили старого Пафнутия… Добрыня и Иван-дурак, всё ещё немного ошарашенные недавним событием, медленно вышли на небольшую поляну, окружённую вековыми деревьями. Луна ярко светила над лесом, освещая всё вокруг, и в этом свете герои вдруг заметили фигуру. Прямо перед ними стоял пузатый волк. Серый злодей тяжело дышал, его огромное брюхо, раздутое до идеальной круглой формы, колыхалось при каждом вдохе, словно наполненный водой бурдюк. Его толстые лапы едва удерживали вес огромного тела, и каждый шаг отдавался по земле гулким эхом. Добрыня и Иван подошли ближе, и вид волка, явно измученного погоней за чем-то, привёл их в лёгкое замешательство. Волк, заметив их, остановился и с трудом отдышался, будто только что пробежал сотню вёрст. — Ой, волчок, ты что ли? - спросил Иван, глядя на чепчик, который совершенно не вязался с образом серого разбойника. — Гриб бегущий, случаем, не видел? Волк, кашлянув, махнул лапой в сторону: — А как же, видел! Он туда поскакал, к старому оврагу. - затем, вытирая пот со лба, добавил: — А вы, братцы, девчонку не видали? Маленькая такая, в красной шапчонке. Внучка моя, знаете ли… Потерялась, бедолага, по лесу бегает, а я вот ищу её. Добрыня, бросив взгляд на волка, вдруг заметил, как подозрительно тот выглядел в чепчике и с идеально шарообразным пузом. Недовольно прищурившись, он попытался понять, что к чему, но быстро спохватился. Волк, почувствовав взгляд богатыря, поспешно оправдался: — Ну, что ж ты так на меня смотришь, витязь? Чепчик - это от бабушки остался, память, знаешь ли… А внучка - ну, сама видишь, без присмотра. А пузо… Это… От нервов, да от обильного питания… Добрыня смутился, вспомнив, что он-то девочке этой всю свою силушку богатырскую вбил. Ему стало неловко, и он, почесав затылок, буркнул, указывая в сторону: — Да, видели мы её. Вон туда побежала. Эво как, тупанул чёт…. Волк, ощутимо облегчённый после разговора с Добрыней и Иваном, развернулся и, переваливаясь с боку на бок, побежал в указанную сторону. Его огромный живот, раздутый до невероятных размеров, теперь двигался совершенно независимо от остального тела. При каждом шаге волка пузо колыхалось, словно большое тесто, ещё не успевшее пропечься. Когда лапы волка касались земли, его брюхо плавно вздымалось, а затем с глухим звуком опускалось, словно ударяясь о внутренние органы. Каждый его прыжок сопровождался заметным покачиванием живота, будто внутри него бушевало небольшое озеро. Время от времени волк чуть замедлялся, чувствуя, как тяжесть его брюха тянет его вниз, вынуждая балансировать на лапах, чтобы не упасть. Порой живот даже начинал уходить в сторону, почти увлекая за собой всё тело. Каждый раз, когда волк менял направление, его пузо словно двигалось с небольшим запозданием, постепенно догоняя своего хозяина. Когда он, наконец, достиг ближайших кустов, его живот заметно затрясся, ударяясь о ветки и листья, оставляя за собой лёгкие колебания на земле. Волк с трудом пролез через заросли, и его пузо, словно огромный пузырь, пробивало себе дорогу, оставляя смятые кусты и траву. В какой-то момент казалось, что его живот настолько раздулся, что вот-вот застрянет, но, напрягшись, волк всё-таки протолкнул своё тело, сдавив свою кругляшку между ветвями, которые слегка поскрипывали под его тяжестью. Каждое движение волка, сопровождаемое упругими колебаниями живота, казалось, само по себе было отдельным живым существом, и когда он окончательно скрылся из вида, лес ещё некоторое время шептал о его необычном путешествии. Когда волк скрылся из виду, Добрыня и Иван, обменявшись взглядами, вновь вспомнили про свою миссию. Они направились в сторону, указанную волком, решив, что нельзя терять времени. Старичок-боровичок не должен был уйти далеко. Всё-таки, немного оправившись от встречи, они побрели дальше, в поисках ускользающего Пафнутия Техниковича. После долгого и изматывающего бега герои наконец добрались до какой-то тёмной и мрачной пещеры. Был там и Пафнутий. Едва завидев вход в эту пещеру, он остановился и, тяжело дыша, уселся прямо на землю. Добрыня и Иван-дурак, выбившись из сил, последовали его примеру и тоже плюхнулись рядом, пытаясь перевести дух. Лес вокруг них наконец-то затих, будто тоже устал от всей этой суматохи. Герои переглянулись, всё ещё слегка захваченные тем, что происходило, но, видя, что старичок наконец-то успокоился, решили тоже расслабиться. Тут Пафнутий, будто ничего не случилось, ухмыльнулся, достал из-за пазухи маленькую версию себя - такую же, только совсем крошечную! Этот маленький грибок радостно запрыгал по его ладони, и казалось, что он вот-вот начнёт танцевать на ней, как на сцене. Иван-дурак, глядя на это зрелище, снова не смог сдержать смеха, а Добрыня удивлённо присвистнул. — Эво как! Вот это малой! Все четверо уселись, после чего Пафнутий Старший спросил свою маленькую копию: — Ну, Петро, расскажи мужикам, как ты Чернобога нахуй послал. Мелкий бородатый грибок привстал, после чего писклявым голосом ответил: — А вот так! Подошёл… - сказал Пафнутий Младший, после чего повернулся к Добрыне. — Подошёл, да и сказал: ПОШЁЛ. ТЫ. НАХУЙ! Физиономия Добрыни в ту же секунду переменилась от злости. — КТООО? ЯЯЯ? Да пошёл ты сам нахуй! Себя-то видел, карлан?! Богатырь в гневе был страшен. Услышав выпад в свою сторону, Добрыня обнажил свой клинок, после чего предпринял попытку зарубить наглого мальца. Грибок начал бегать вокруг него, хихикая. С каждым взмахом меча гриб увёртывался, прыгая то влево, то вправо, иногда даже проскальзывая между ног Добрыни, чем вызывал ещё большее негодование богатыря. С каждым неудачным ударом гнев Добрыни рос, и он всё яростнее пытался поймать эту прыгающую насмешку. Пафнутий, наблюдая за этим представлением, лишь хмыкал себе под нос, прикрыв рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух. Иван-дурак, глядя на происходящее, уже не мог сдерживать смех, ведь зрелище было и впрямь необычным: великан-воин, известный своей силой и доблестью, гоняется за крошечным грибком, который едва ли выше его сапога. Добрыня, не выдержав насмешек, сосредоточил всю свою силу и ловкость в одном мощном ударе. Клинок его блеснул, рассекая воздух, и на этот раз удача была на стороне богатыря. Мелкий грибок, который до этого скакал и издевался, не успел увернуться и был пронзён на месте. Тонкий, но звонкий звук раздался в воздухе, как будто струна лопнула, и тут же всё вокруг замерло. Небо, ранее ясное и чистое, вдруг стало наливаться кроваво-красным, словно алым румянцем покрыло всё небо до горизонта. Добрыня ощутил странное, непривычное чувство. Тело его внезапно начало дрожать, сначала слегка, а затем всё сильнее. Будто земля под ним задрожала, но это была не земля, а сама его плоть, каждая мышца, каждый нерв отзывались на это событие. Он вдруг почувствовал, как его мощное сердце забилось быстрее, а воздух стал гуще и плотнее, как будто сам дух леса откликнулся на его удар. Грибы вокруг, казалось, начали шептать между собой, словно до них дошло что-то важное, но недоступное разуму человека. А Пафнутий, глядя на всё это, вдруг как-то странно усмехнулся, но ничего не сказал, лишь поднял свой крючковатый палец, указывая на Добрыню. Иван-дурак стоял в стороне, не зная, что делать, и только глазами хлопал, не понимая, что происходит. Ситуация внезапно стала серьёзной и даже немного жутковатой. Пафнутий, глядя на Добрыню с хитрой улыбкой, всё ещё не опуская своего крючковатого пальца, сказал: — Молодец, доблестный богатырь! Ты справился с испытанием, и потому полагается тебе награда. Вот, держи, скатерть-самобранку, что всегда накормит тебя, когда проголодаешься. С этими словами из его корзины вдруг выпала яркая, расшитая золотом скатерть. Она плавно опустилась прямо к ногам Добрыни, словно на волнах покачиваясь. Богатырь, хоть и настороженно, но поднял её, чувствуя, что это действительно волшебный предмет. Однако не успели герои как следует обрадоваться, как земля под ногами Пафнутия начала дрожать. Иван-дурак в ужасе отступил на шаг, а доблестный Добрыня только крепче сжал рукоять своего меча, готовясь к новой напасти. Но вместо врага они увидели, как под старичком вдруг образовалась дыра, словно земля решила разверзнуться, и не успели они глазом моргнуть, как Пафнутий-гриб с радостным криком рухнул прямо в эту дыру. — Прощайте, молодцы! - прокричал он на прощание, исчезая в темноте. Дыра тут же захлопнулась, и лес снова погрузился в тишину, как будто ничего и не было. Иван-дурак и Добрыня остались стоять посреди леса, поражённые произошедшим. В руках у Добрыни была скатерть-самобранка, а от Пафнутия и следа не осталось. Герои, немного оправившись от произошедшего, переглянулись и опустили взгляд на скатерть-самобранку, что теперь лежала у ног Добрыни. Она сияла, словно покрытая утренней росой. Добрыня, всё ещё не веря своим глазам, осторожно свернул скатерть и убрал её в торбу за пояс. — Скатерть-самобранка, говоришь… - пробормотал Иван-дурак, почесав затылок. — Дивное дело... Но не время было долго раздумывать. Перед ними чернела пещера, которая выглядела так, словно вела прямо в самое чрево земли. Оба героя, переглянувшись, решительно направились к её зеву. Воздух вокруг стал холоднее, и странные звуки доносились изнутри, словно сама пещера звала их. Добрыня, держа меч наготове, шагнул первым, Иван-дурак, недолго думая, последовал за ним. Внутри пещеры царил мрак, и лишь слабое мерцание сталактитов чуть освещало их путь. Тишина была гнетущей, а каждый шаг эхом разносился по каменным стенам. Но Добрыня и Иван шли вперёд, не отступая. Они знали, что впереди их ждёт нечто необычное, возможно, опасное, но путь уже был выбран, и отступать было некуда.