ДЕНЬ 3

      Воздух был похож на вязкое стекло, вышедшее из-под трубки стеклодува. Оно уже остыло, не столько раскаленное и жидкое, сколько липкое, неуступчивое и практически уже твердое.       Иначе Стив не мог объяснить себе невозможность сделать полноценный вдох.       Он, кажется, не дышал уже целую вечность. Полгода. Сто восемьдесят дней. Впрочем… Зачем ему теперь, собственно, дышать?       Ветер гнал по асфальту жухлые листья и какой-то мусор. Если бы в Стиве оставалась хоть какая-то живость, хоть какой-то отголосок художественного прошлого, он сравнил бы себя с этим мусором. Важный когда-то, ценный, как та же газета — разносчик новостей, полезный, как та же упаковка от ПП-чипсов… Абсолютно ненужный сейчас. Пустой и измятый…       Именно поэтому все эти поэтические сравнения на ум не шли.       Улица была пустынна. Бедные и обездоленные люди не показывались ему на глаза. Вряд ли в этом районе оставалось много жителей — все, кого не распылило, перебирались ближе к центру, занимая опустевшую жилплощадь побогаче. Впрочем, Стив не заметил бы сейчас никого, даже если бы буквально споткнулся об тело.       Живой мертвец среди кладбищенской тишины.       Вместо крестов — торчащие фонарные столбы с перегоревшими лампочками и покосившиеся почтовые ящики. Вместо колумбариев — дома с пустыми глазницами окон, с отпавшими челюстями дверей. Черепа с черепицей.       Брошенные машины, велосипеды, игрушки… Огрызки прошлого, к которым никто уже никогда не прикоснется.       Стив был близок к тому, чтобы лечь прямо на дорогу среди этого хлама и лежать, пока не иссохнет, как мумия.       Щелчок случился весной. Тогда, в Ваканде, было обжигающе жарко от палящего солнца, раскаленного оружия и гнева схватки… А потом — как выжгло. Вместе с Баки, Т’чалой, Сэмом и остальными исчезли и чувства. Стив тоже исчез, как будто прахом осыпались все его внутренности, будто щелчок распылил и его, не тронув только кожу.       Сейчас уже октябрь подходил к концу, а Стив всё еще не чувствовал ни тепла, ни холода, ни боли, ни страха… Ни надежды.       Ветки деревьев были похожи на готические кружева, голые и спутанные на фоне блёклого неба. Некстати вспомнилось, как волосы Баки разметались по белой подушке, влажные, как путались в них пальцы…       До веток не достать рукой с земли, как ни тянись. До того Баки в воспоминаниях — тоже.       Ноги сами двигались, неся Стива вперед, как на автопилоте.       Город никогда не казался таким тихим. Только проснувшись в новом веке, Стив первое время не мог нормально спать, потому что, привычный к шуму начала века, тонул в новых, техногенных урчаниях, писках и щелчках. Он слышал электричество отовсюду, слышал миллионы телефонных разговоров и стук двигателя каждой машины в округе и молился, чтобы это всё хотя бы на минуту смолкло.       Теперь он не мог спать из-за тишины. В большей степени от того, что в тишине мысли становились громче. Привычный к стуку чужого сердца под боком (в крайнем случае, в соседней комнате), он остро чувствовал окончательность потери.       Он даже слегка мечтал о галлюцинациях.       Под ноги шмыгнула кошка. Наверное, когда-то белая. Грязная, тощая и облезлая. Потерлась ребрами о берцы. Стив смотрел на неё и думал, что она-то, в отличие от него, ещё надеялась выжить.       Он мог бы её погладить. Но не чувствовал себя способным на это. Это нужно согнуться или присесть. Поднять тяжелую руку. Нужно подарить живому существу чуть-чуть тепла…       Потом ведь придётся взять её с собой. И тогда она точно умрёт, ведь он вряд ли сможет заботиться о ней. Он и сам забывал поесть иногда. Забывал бриться. Вряд ли он выглядел лучше этой бедной облезлой кошки.       Всё, что от него осталось — функция. Он давал десятки интервью, пресс-конференций и встречался с правительством чаще, чем с оставшимися соратниками. Все восхищались его выдержкой, стойкостью и рациональностью… А он просто ничего больше не мог им дать. Будь у него еще хоть сколько-то сил на сопереживание, он бы рыдал в эфире центрального телевидения. Он бы отдал щит и знамя кому-нибудь, лёг бы на эту чертову пустынную дорогу и умер бы от горя.       Но сил на сопереживание у него не было.       Кошка это, видимо, тоже почуяла и потому, фыркнув, метнулась обратно куда-то во двор.       Через несколько минут, или, может быть, часов, Стив упёрся в тупик. Крошечная лужайка с качелями и ржавой горкой. Скрип несмазанных креплений внезапно стал слышен, будто кто-то только что включил звук.       Стив прошёл по непростительно-зелёной для этого времени года траве и остановился у железного остова. Кое-где облупилась краска. Кое-где просвечивала ржавчина.       Он так и не перекрасил щит. Если он сдаст его в отдел снабжения на реставрацию, исчезнут последние свидетельства его нормальной жизни.       Игнорируя влагу, делавшую сиденье скользким, Стив присел на жалобно скрипнувшие качели и сгорбился. Бока сдавило боковыми поручнями.       Вспомнилась вдруг хватка Баки на талии, когда он придерживал его металлической рукой, чтобы не потерял позу во время бешеного страстного родео.       Стив спрятал лицо в ладонях, опираясь локтями о колени.       Он не знал, что теперь ему делать. Он пахал и пахал, бежал и бежал, воевал и воевал и теперь в нём вдруг закончился заряд. Сели батарейки. Как будто он был пластидом, бомбой, которую в самый последний момент обезвредили, обрезав все провода. Как будто полыхающий бикфордов шнур вдруг залило водой и он потух.       Стив потух.       Он слегка оттолкнулся пятками, перекатывая стопы по земле. Качели скрипели ему в уши, словно ныли, жалобно, как ребёнок или раненное животное. Жаловались на жизнь.       Стив бы тоже мог пожаловаться, если бы мог сформулировать, что конкретно с ним не так. По его мнению, не так было всё. Ему предлагали пойти к психологам, хотя все тесты он прошёл идеально. Ни один из тестов не подходил для описания того, что с ним стало.       Иногда Стив задумывался, почему так. Он терял людей и раньше. Маму. Друзей и сослуживцев. Он раньше даже Баки терял. И всё равно находился в нём стержень, не дававший смириться.       Однажды, миллион лет назад, Дернье сказал ему, что он как сосна или секвойя. Вот остальные деревья умирают, как люди — сгибаются под гнётом слишкой тяжелой кроны, не выдерживают заморозков, высыхают изнутри, трескаются, ломаются и падают. В лесу полно пеньков с неровными краями и стволов, утопающих в грунт. Хвойные же деревья умирают стоя. Засыхают, такие же статные, как при жизни. И если падают, то сразу с корнями, выдирая из земли самую свою суть…       Раньше Стив был сосной, на которой вопреки природной логике каждый раз вырастали новые побеги. А теперь вот… Падал. Он даже слышал треск с которым в полёте задевал окружающий лес.       Раньше он рос в лесу, надежно прикрытый со всех сторон друзьями, а теперь — как после падения метеорита, вокруг образовалась воронка, в центре которой остался только он один.       Ветер прогнал мимо еще какой-то комок бумаги и с десяток хрустящих листьев. Откуда-то потянуло запахом горелой резины.       Наверное, нужно было встать и вернуться… Куда-нибудь. Домой. На Базу. Найти людей, чтобы побыть не пустотой, а хотя бы зеркалом, чтобы отражать их, чтобы хотя бы с виду не казаться мёртвым.       Но для этого нужно было встать и снова идти. Двигаться. Стив не чувствовал в себе сил, чтобы хотя бы остановить раскачивание. Да и стеклянный воздух уже наверняка застыл, замороженный поздними осенними температурами.       На зубах скрипело его стекло, забивало гортань и легкие, кололось в глазах, как будто Стив был Каем.       Белоснежка в стеклянном гробу, которую теперь просто некому будет разбудить.       Может, и не просыпаться вовсе? Может, так и остаться в этом стекле, как музейный экспонат? В Смитсоновской экспозиции наверняка найдется местечко для него.       Найти подходящую льдину и вмёрзнуть в неё, на этот раз — навечно?..       Некстати вспомнилось, какими прозрачными бывали у Баки глаза. Особенно под дождем, когда в них отражалось белое небо, полное слёз, или на рассвете, когда он не спал и не моргая смотрел на Стива. Они бывали серебрянными, как пластинка даггеротипа, на которой он, казалось, хотел выжечь каждую дорогую сердцу черту.       Мама сказала бы, что у него меланхолия. Слабость, апатия, болезнь… А еще она сказала бы, что вылечить можно того, кто хочет выздороветь, что половину дела в серьезных случаях играет настроение пациента.       В таком случае, он, вероятно, был безнадежен.       Задрав голову к скучному бесстрастному небу, Стив поймал щеками пару капель начинающегося дождя. Они стекли не к вискам, а к губам, и он машинально слизнул влагу, фоново отметив, что она не солёная, как было бы привычно.             На обратном пути под ноги уже не бросилась кошка. Скрип качелей прекратился, едва Стив сошел с лужайки. Даже ветер утих, предчувствуя ливень.       Ноги сами возвращали его мимо домов-черепов, мимо призрачных детских игрушек и распахнутых скелетов-машин туда, где, возможно, он ещё был кому-то нужен.       А если Капитан Америка кому-то нужен, то Стив Роджерс может и потерпеть.