Правило 2 — не сказать ≠ соврать

***

      В столовой пахнет котлетами, борщом и компотом. Звенит посуда на кухне, и две девчонки о чем-то увлеченно болтают рядом с кассой. Повар Галочка кричит на них с кухни, чтобы помогли с посудой. А они что? У них вон Серёжка Лазарев играет на весь зал.       — Я не могу молчать, не мо-гу ведь я люблю, и это сводит с ума, — кричат Алёнка с Юлькой и подтанцовывают в такт песне, — я так хочу кричать, как я люблю сильно лишь тебя, только тебя!       Они по-взрослому решают, кто пойдет мыть посуду. Вытянули друг перед другом кулачки и под шепот: «камень-ножницы-бумага» определили, что сейчас очередь Алёны.       Алёна предпочитает одежду с вайлдбериса или озона, недорогую, но симпатичную. Еще круче, если кофточки или сумочки попадают под ярлык «распродажа». Волосы у неё длиннющие, где-то до поясницы, выжженные краской под блонд.       — Юль, давай дядюшку Лепса! — кричит она с кухни.       И Юля включает их любимую — «Она не твоя». А сама залипает в телефоне, тоже любительница скупить половину вайлдбериса, но там картины по номерам, алмазные мозаики и всё такое. Юлька скорее собирательница хобби, может часами в выходной рисовать или пазлы собирать.       И одежда у них чуть ли не на пополам с Алёнкой. Благо, хоть обувь разного размера. Если у Алёнки были длинные волосы, то Юлька отстригала свои как только те касались плеч. Затылок и вовсе брила.       Время уже близилось к вечеру, когда к ним зашла группа людей из семнадцати человек — прихожане. Алёнка таких всем сердцем не любила. И было за что.       — Здравствуйте, мы можем у вас пообедать? — спросил один из них.       — Конечно! Выби…       — А можете сделать нам семнадцать порций греческого салата и борща, пожалуйста, — сразу выпалил мужчина и улыбнулся самой милой улыбкой, остальные уже начинают рассаживаться.       — Одну минуточку, — говорит Юля и уходит на кухню.       Только за ней закрываются двери, она делает чуть погромче музыку и старается как можно тише орать. Как можно тише орать — когда ты крайне возмущен, но быть громким сейчас не можешь.       — Там эти ненормальные в рясах просят семнадцать греческих!              Галочка замирает с ножом в руке. Она шинковала капусту. Смотрит на девчонку, щурит глаза, сжимает губы в белую полоску. Громко кладёт нож на доску, вытирает руки о фартук и идёт в зал.       — Ну всё, можно с ними попрощаться, — вздыхает Алёнка.       Юля оборачивается на закрытые двери и выходит смотреть на этот номер.       Тетя Галя — добрейшей души человек. Но прихожан она на дух не переносила.       — Так, девочки, это вам не ресторан. Юбочки поднимаем и шелестим хуями отседова.       Галочка — это такая тучная женщина, с химией на голове. Прихожане, хоть их и семнадцать, но такие тощие, что дунь она на них — разлетелись бы. Юля, наблюдавшая эту картину, едва сдержалась, чтобы не заржать от физиономии одного из них.       — Но мы же ваши клиенты! — начал он.       — Дальше что? — она поправляет свой заляпанный фартук, ставит руки в боки, — а у меня тут столовая, а не ресторан.       — Но…       — Вот что есть на прилавке, из того и выбирайте, не нравится — проваливайте.       В этот момент заходят Никитка и компания в зал. Он оглядывает гостей, смотрит на Юльку, подмигивает ей, встречается взглядом с Галочкой.       — Никитушка! Приехал, родной, — радостно кричит она и поднимает руки, семеня ногами бежит к нему обниматься.       — Тёть Га-аля, — с удовольствием тянет Никитка и ныряет в огромные объятия, — как я скучал, а запах какой! М-м-м… Это же те самые божественные котлетки?       Он замечает толпу мужчин в рясах.       «Ну всё, попали, вы, ребята, здесь такие не в моде», мысленно отмечает Никитка.       — Ой, подхалим, а, — тут же слегка хлопает его по плечу, — ну как там в твоей Москве? Женился?       — Да его ни одна девушка не выдержит, — фыркает Настя и улыбается, — здравствуйте.       — Че стоим, смотрим? — Галочка оборачивается к прихожанам, — либо берём что есть, либо проваливайте.       Бориска с Никиткой переглядываются, молча обмениваясь: «если будет драка, ты прикрываешь мою спину».       Но прихожане оказываются скучным народом, мирно уходят под бубнёж вежливых прощаний.       Тут из-за спины Никитки важно топает гусь своими оранжевыми лапками, осматривается.       — Это ещё что за…       — Приглядите, пожалуйста? — взмаливается Никитка и тут же бежит набирать себе еду.

***

      Поёт Яшка классно, ничего не скажешь, высокие ноты берёт, гласные тянет. Не то, что Никита, ему в детстве медведь на ухо сел и не слезает. Виктор Петрович особенно радуется, когда Яша начинает чеканить Газманова с его ясными днями.       — А я яс-сные дни оставляю себе-е, а хмурые дни возвращаю судьбе!       — Ай, молодец, ай, как хорошо! — радуется Петрович, хлопает и пританцовывает. — Правда ведь, Александр Станиславович?       — Станислав Александрович, — тихо поправляет его заместитель, — да, очень хорошо, Виктор Петрович.       Тут на сцену выходит Наташка. Наташа это, ну… Наташа. Гроза района, женщина сорока лет, с чернющими волосами, короткой стрижкой, вся в татуировках с черепами. В широких джинсах-бананах и короткой черной толстовке. Голос слегка скрипучий, слышно, что прокуренный. Но. Но как только она начинает петь, прощайся со своим сердцем и душой. Они будут захвачены, околдованы и больше ты их не увидишь.       «Младший лейтенант, мальчик молодой. Все хотят потанцевать с тобой, если бы ты знал женскую тоску по сильному плечу…»       Петрович хватается за сердце, улыбается, оглядывает Наташку с головы до ног. Восторгается чуть больше, чем с Яшки. Ну красавцы! Ну каких орлов вырастил! А Наташка-то какая! Загляденье. Ну работает она на кладбище, ну время сейчас такое, что уж теперь тут взять. Он не обращает внимания на вошедших, в его поле зрения только Яшка и Наташенька. Пока Никита не даёт о себе знать.       — Вот это вы разошлись, — приковывает всё внимание к себе, и салютует двумя пальцами. — Драсьте.       — Идиот, — шепчет под нос Яшка и устало потирает переносицу.       — Какие люди, да без охраны! — смеётся Петрович и подходит к Никите. Смотрит на него с прищуром и сквозь зубы цедит, — Спой, светик, не стыдись.       Он хлопает Никитку по плечу, протягивает руку, пожимает её.       — Виктор Петрович, давайте не надо, — взмаливается Яша.       — Пощадите наши уши, — в испуге добавляет Наташа.       — А что там? — из-за кулисы появляется высокий пацан, тощий как палка и блондин.       У Никитки по иронии строчка Баскова в голове всплывает. Вот та самая, которая: «Натуральный блондин, на всю страну такой один…»       — Кыш, — шикает Яшка.       — Вы же знаете, мой максимум - это Полиночка Гагарина, ВИА Гра и Серебро.       — Иди давай, пой мне Буланову, — смеётся Петрович и толкает Никитку к сцене.       — Я не распевался!       — Да тебе это и не поможет, — ехидничает Яшка.       — А почему? — встревает тот тощий.       И ответом на этот вопрос послужило исполнение:       — Ясны-ый мой свет, ты напиши мне… — неуверенно, мимо нот тянет Никитка и косится в сторону Яши с Наташкой. Они аж уши затыкают, — слезо-ою дождя на мокром окне-е-е.       Боря стоит, танцует под песню Никиты. Вот она настоящая поддержка, а не то, что у этого Яши с Наташей. Пацанёнка скукожило всего, бедолага, не понимает высшего искусства!       — Просто знай, что тебе я не враг. Драмы больше не-е-ет, нет больше драмы! — начинает петь Никитка Полиночку, акапелла. Это уже не выдерживают крепкие нервы Петровича.       — Всё-всё, ты не исправим, хватит.       Никиту в четырнадцать отдали в кружок. Родители не выдержали ужасных песнопений в душе. Они искренне надеялись, что Виктор Петрович, известный во всём городе преподаватель пения, сможет исправить ситуацию. Ага. Смог, конечно.       Он три месяца слушал, как Никита лажал, будто тот испытывал нервную систему старика. Петрович делал ставки, когда он хотя бы раз попадёт в нужную ноту. Проигрывал.       Ещё полгода он подбирал методику преподавания. Предлагал начинать с любимых песен. Это стало его тотальной ошибкой. В четырнадцать лет Никита любил песни из мультфильмов Диснея.       И представьте этого мальчугана: метр пятьдесят, в красной футболке с черепашками ниндзя, каких-то спортивках и кроссовках. И как он пискляво поёт Акуна Матату мимо нот, путая слова местами.       Самое ужасное началось, когда в пятнадцать сломался голос. Вышел мультфильм «Холодное сердце». Выли все. Даже директор дома культуры.       Утешал Виктора Петровича только Яшенька. Вот его лучший воспитанник! А пел как соловушка. И в ноту попадает, и высокие брал, мимика живая, потрясающая находка.       В самом хоре Никита лажал ещё больше, чем в соло. Сбивал ритм у всех, даже у звукарей, кроме Яши. У него, похоже, какой-то иммунитет был. Не зря Петрович, за полгода до Никитки, положил все силы на обучение Яшки.       — Драмы больше нет. Нету оби-ид, больше не боли-и-ит…       — Всё, заткнись н… — Яшка осекается на матерном слове. Он при Викторе Петровиче божий одуванчик, который сейчас отпихивает Никиту в сторону.       — Пойдём, разговор есть, — говорит Петрович и смотрит на Никиту сквозь прищур хитрых глаз.       Ситуация оборачивается хуже некуда. Обычно, когда Виктор Петрович начинает так говорить, Никита уезжает из города через пару часов и пропадает минимум на две недели. Сейчас так нельзя, у него отпуск и гусь ждёт в столовке у тёти Гали. Он послушно плетется следом за Петровичем и Станиславом Александровичем в кабинет, понуро склонив голову.       — Значит так, бездарь, — начинает Петрович, усаживаясь в своё кресло.       — Я не…       — Слушай внимательно, бездарь. Ты мне должен пять тыщ с того раза и бутылку хорошего коньяка.       — Чего? Вы меня с кем-то путаете!       — Никит, ты утащил последнюю бутылку самогона, — напоминает Станислав Александрович, шурша какими-то бумажками.       — Да ничего я не утащил. — у Никиты просто не было времени вернуть бутылку Петровичу, нужно было в Москву переезжать.       — Взять и не вернуть - это и есть утащил, — аккуратно напоминает Станислав.       Утащить можно разве что нижнее белье у дамы сердца. Еще можно утащить ручку из магазина или местного МФЦ, если их еще не привязали.       Бутылку самогона нельзя утащить. Можно умыкнуть. Да и не делал этого Никитка, просто не успел вернуть. А потом подарил её начальнику на юбилей. Не будет же он в Москве один пить.       — Можешь попробовать откупиться. Чем ты можешь быть полезен?       Откупиться, ишь как заговорил. А чем он может быть полезен? Лишаться пяти тыщ не хотелось. Никитка внес оплату за квартиру на месяц вперёд, за ЖКХ заплатил, рассрочку оплатил за ноутбук, за интернет и телефон. Денег немного осталось, на проезд и еду, может быть еще Бориску с Настей угостить чем-нибудь из Красно-Белого.       — Я симпатичный? — пробует Никита и видит, как брови Петровича чуть ли не в потолок упираются от удивления. Попытка провалена.       — Я эксцентричный! — пробует еще раз, брови Петровича хмурятся, он явно не знает такого слова. Попытка снова провалена.       — Я умею составлять ах… — осекается на матерном слове, вытягивает губы вперед в звуке «пю» и пробует снова — гениальные планы.       Да. Именно это он и хотел сказать, совсем не: «ахуительные планы».       — Саныч, звони в психиатричку.       — Не-не, погодите-погодите, вы же знаете меня с четырнадцати! — тараторит Никита, выпрямляется и пробует еще раз, — Я слышал, что у вас самогонный аппарат с… — опять осекается. Ну, Никита, давай нормально уже, — своровали.       — Уже слышал, да? — Петрович хмурится еще сильнее и поджимает губы, — Палыч совсем охренел. Я вот ему… А он вот так! Эх…       — Не понял, — Никита моргает пару раз, смотрит на Виктора Петровича, — чего вы ему?       — Станислав Николаич, там по-моему, вас звали, — говорит Петрович и смотрит прямо в глаза заместителю.       — Станислав Александрович я, — вздыхает мужчина, поднимается и выходит из кабинета. Да, старика совсем память подводить начала.       — В общем, Никитка, ты как хочешь, — начинает Петрович, — а самогонный аппарат мне верни. Он у Палыча был сначала, а потом его арендовал Герман, что-то ему там нужно было.       — Погодите-погодите, в смысле арендовал? На кой он ему?       — Ну или как там звали этого… который, ну это самое… — Виктор Петрович чешет голову, смотрит в окно, вздыхает тяжело, наигранно.       Никита понимает это. Петрович просто не хочет что-то рассказывать, хочет быть как обычный старик, просто сказать: «оно мне надо, иди добудь, сделай, переверни весь город вверх дном, но оно мне надо!». А когда получит обратно скажет: «Ну и нахер оно мне надо?».       — Короче, твоя задача — вернуть мой самогонный аппарат и испариться из города, всё, свободен, порхай отсюда, — наконец говорит Петрович и жестом руки прогоняет Никитку из кабинета.       — А какие-то наводки будут? — последний раз пробует Никита и сидит с явным недоумением. Ну, хотя бы намёчек какой-нибудь типа: иди поищи у Олега, взломай его магазин, может быть у него в подвале или обратись в ментовку… О.       — А вы заявление писали? — Никиту посещает гениальная мысль обратиться к доблестным хранителям правопорядка!       — Понимаешь ли…       «О как, с этих слов всегда начинается самое интересное!» мысленно радуется Никита и потирает ладони в предвкушении.       — Покупка аппарата, чек… — смущенно говорит дедок, — он как бы это сказать…       — Желательно как есть и прямо, — шепотом подсказывает Никита, он уже полностью включился в рассказ.       — Он оформлен на Палыча.       Кла-а-асс. Восхитительно. То есть, по всем правилам, аппарат принадлежит Степану Павловичу. Прекрасно.       — Мы сначала вместе варили самогон.       Что? Палыч и Петрович? И как же они назывались, «ПП»?       Не-не, скорее ППС — Правильное Питание для Слабаков. Бо оценил бы шутку!       Или «Стёпка-Стопка и Петровский самогон». Не-е, скорее уж «С плюс С равно сердечко» — «Стопка плюс Самогон равно Незабываемая ночка».       Или «Степашка, Витяшка и Яшка» — они бы вдвоем варили самогон,       Яшка бы занимался бухгалтерией, Наташка… Она бы продавала его.       Да. Точно, именно она. С её взглядом на людей, как на говно.       Петрович достает бутылку воды из какого-то ящика стола, открывает, наливает себе. Никите даже не предлагает. Вот еще, святыню на него тратить, перебьётся.       — Ты же знаешь, мы с Палычем давно дружим, — начал издалека Виктор Петрович, поднося ко рту пластиковый стаканчик, — полгода назад вот приобрели аппарат, сделали первый самогон. Такой он вкусный оказался.       Петрович от ностальгии расплывается в улыбке, тянет «м-м-м».       — Так а в чем проблема-то? Варили бы дальше, — пожимая плечами отвечает Никитка.       — Недавно слушок прошёл, что у Нины Семёновны соленья украли. А у нас прям в гору всё пошло, этот… как его… Бизьнес, во!       «Ха! Бизьнес, — думает Никита и ухмыляется, — на старости лет решили построить из себя бизнесменов, ну дают старики. Хоть эти дают жару.»       — А Палыч, как услышал, что Семённа на него грешит, так и пропал…       Кончик носа Никитки щекочет знакомый запах. По комнате распространяется аромат, возвращающий его в двадцатилетний возраст. Когда они с Борей и Настей отжигали настолько, что при воспоминаниях думается: «как они вообще выжили?».       И тут вся загадка с запахом решается — Петрович опрокидывает в себя стакан резким движением.       — И аппарат собой забрал, — сдавленным голосом заканчивает свою фразу и носом шумно втягивает воздух.       «А, то есть прям на рабочем месте, да? — мысленно удивляется Никита, — ну, это же Петрович.»       — Но я тебе так скажу… — он встал из-за стола и начал расхаживать по кабинету.       — Олег замешан, да?       — Да, его часто видели у Степана Палыча, а потом…       — Посадили в обезьянник, ага, — перебивает его Никитка, — это я уже слышал.       — Не перебивай, бездарь, — Петрович отвешивает ему подзатыльник. — Лучший друг твой — Олег часто виделся с Артёмкой.       Вот это уже кое-что. Кое-что очень интересное. А Настя не верила!       Олег, конечно, интересный приятель Никитки. Но не лучший друг. Нет, правда, у них даже горшки в саду рядом стояли. Он только в двадцать пять узнал почему. Сралось лучше. Мама так сказала.       В шесть лет, Олег, гуляя с Никитой под окнами дома, нашел презервативы. Использованные. Норма была такая раньше находить это и шприцы возле дома. Он сказал, что это шарик, и Никита надул его. Увидел маму на балконе, помахал им. А она в обморок упала почему-то.       В восемь Олег утверждал, что если съесть пятилистный цветочек сирени и загадать желание, то оно сбудется. Не сбылось. Зато пробрало так, что хотелось заклеить жопу пластырем.       В девять лет Олег заявил, что если сдуть все пушинки за раз и загадать желание, то оно сбудется. Но каждый раз, как Никитка делал вдох, Олег толкал руку, и одуванчик оказывался во рту.       В тринадцать Олег рассказал про игру «Собачье счастье». Испытуемым был Никитка. В каком-то ссаном подъезде пятиэтажки его придушивали ремнём, считали до двадцати и отпускали. Никита бился в судорогах.       В общем, Олег — говняный какой-то друг.       «Сральный приятель» голосом Бориски пронеслось в голове Никиты, и он едва сдержал смех.       — А с чего вдруг Палычу бояться слов Нины Семёновны? — Вдруг Никиту осеняет.       — Ты не знаешь что ли? — удивляется Петрович, останавливаясь возле окна.       — Не знаю, что? — Никита ненавидит вытягивать слова клещами из людей.       Можно как-нибудь ближе к делу уже, пожалуйста? Его там гусь в столовке у тёти Гали ждёт вообще-то.       — Так они были женаты, — Виктор Петрович смотрит на удивленное Никитино лицо, которое не выражает ничего, кроме…       — Чего-о-о, блять?! — орёт он. Это он сейчас ослышался, да? Палыч и Семённа? — Вот эти двое… Нихуя себе.       — Мог бы и посдержаннее быть, мы вообще-то во дворце культуры, — делает замечание Петрович и вздыхает, — что ж за молодежь пошла, чуть что так материться сразу.       А какие здесь цензурные слова подобрать?       Сказать: «Ого! Какой сюжетный поворот в этой серии, а как актёры сыграли!», ну нет уж!       Это не сериал по НТВ.       Некоторые вещи нужно называть своими именами. Тем более эмоции.       — И-извините, я просто в а… — Никита осекается на очередном матерном слове, — в ауте.       — Нинка той еще оторвой в молодости была, — тихо засмеялся Петрович, — мы ведь учились вместе. Она ему и шагу не давала сделать, а он прям хвостиком бегал за ней, за косички дёргал. Палыч как-то курить начал, а она увидела это и как давай орать… Ух, шум на всю улицу стоял.       — Нина Семёновна? Орать? Не-не-не, вот в это я никогда не поверю, увольте, — он рассмеялся и начал покачиваться на задних ножках стула.       — В общем, Палыч с первого взгляда в неё влюбился по уши.       И тут Никита замечает едва заметную грусть во взгляде старика. Всё это, конечно, очень интересно, но можно ближе к делу? Он тут не за сплетнями пришёл.       — Ну и я тоже, — засмущавшись, сказал Петрович, и Никита упал со стула.       «Ой, ну удивился я сильно, ну упал, чего сразу так осуждать взглядом-то» — думал Никита, пока поднимал стул под угрюмые извинения.       — В общем, это узнай… — Петрович замялся, отвернулся к окну опять, прочистил горло и всё-таки закончил фразу, — узнай как она там и аппарат верни. А я так и быть забуду про ту бутылку.       Охринеть! «Так и быть»! Во даёт старый, а.       Ну нет уж. Вообще-то Никита приехал отдыхать, а не работать на старика.       Ему хватило попыток Петровича научить петь. Якобы «неправильно так». Типа «ты издеваешься над нами!».       А Никита вообще-то пел от всей своей души. А они все — прекрати да прекрати.       И он бы встал, извинился и ушёл бы просто отдыхать, кутить, устраивать драки в клубах.       Но он встает и говорит:       — Да, хорошо, Виктор Петрович, — пожимает морщинистую руку и уходит громко хлопнув дверью.       — И дверями не хлопай мне тут, бездарь, не дома! — кричит в след Петрович.

***

      Недалеко от местного дворца культуры, на парковке ждал жигуль. Малиновый, грязный, с едва работающей печкой. Внутри ждала Настя со стаканом кофе. Единственный красивый цветочек в их мужской компании. Ладно, ещё к ним иногда заглядывала Наташка.       Но с Наташкой заканчивалось всё обычно тем, что Никитка просыпался у неё на утро, взлохмаченный больше обычного и с расцарапанной спиной.       Он шёл в развалочку, прикуривая на ходу. Всё-таки, что-то не так с Бориской и Настей.       — А с тобой что приключилось за эти три года? — досадно спрашивает Никита. — Такой серьёзный стал.       — Да тут… ситуация была, — с тяжёлым вздохом говорит Боря и останавливается, — Настя же помнишь, устраивалась помощником дизайнера?       — Как можно забыть с какой радостью она верещала? — Выдыхает дым Никитка, смеётся и протягивает пачку.       Боря достаёт сигарету, прикуривает, шумно выдыхает первую затяжку. От него вдруг не остаётся ничего, что Никитка знал. Ни привычных шуток, ни цветной одежды, ни признаний в их братской любви. Сзади натужно заскрипела тяжёлая входная дверь дворца культуры, и Никита машинально обернулся — мамочка привела дитятко на занятия.       — Вот начальник там гондоном редкостным оказался, все ему жопу подлизывали, а ты знаешь, как Настя это не любит. Короче, её потом подставляли всячески.       — Ууууу… — растягивает в отвращении, — такого даже у меня в офисе нет. Хотя половина коллектива - это серпентарий.       — Вот короче довели её, пошла к врачу, и тот выписал эти… как их… м-м, — Боря затянулся и шумно выдохнул, — тра…транс… триа… че-то там.       — Транквилизаторы, — со знанием дела поддакивает Никита, — дерьмово. И чё она? Пьёт это?       — Не-а, — усмехнулся Борька, — я домой пришёл, она сидит вся бледная, трясётся на кухне. Я ей говорю: «Че у тебя за папирус?» А она мне: «Инструкция». Я забираю эту бумажку. А там во-о-о-от такой лист.       Он вставляет сигарету в рот, размахивает руками в стороны. Он хмурит брови и трёт глаз, в который попал дым. Ну вот теперь он похож на прежнего Борьку.       — Я читаю, а там одних побочных на половину листа, прикинь?       — Вот это реально ёбаный пиздец… — сочувственно тянет Никита.       — Так вот, я посмотрел на неё. На этот папирус, на эти две коробки, и говорю: «Нахуй оно тебе надо?» А она прям ещё больше как в воду опустилась.       — Настя? Наша Настя?! Бро, звучит как фантастика.       Никита считает, что чтобы обидеть Настеньку, это надо постараться. Прям долго и упорно задевать за всё живое, что в ней есть. Желательно не холодным или огнестрельным. Одного года недостаточно, скорее лет пять. А потом её так взорвёт, что половину города разнесёт.       — Во-во, Винкс покажутся реалистичнее, — смеётся Бориска.       — Ведьмочки! — подхватывает Никитка.       — Вот и я о том же, никогда не видел у неё такого. А она сидит, смотрит на меня и прям рыдать начинает, хуями кроет всех с работы. Я стою в ахуе, не знаю че делать. Короче, я запретил ей это говно пить и сказал увольняться оттуда одним днём и шли они нахуй. Уроды, блять. Моё золотце ещё обижать вздумали.       — Ну с запретом ты, конечно, погорячился, а в остальном красавчик, — докуривая сигарету говорит Никита.       Бориска посмотрел на него удивлённо, со стороны можно было даже сказать: «вот сейчас они говорят взглядами».       — Так она высыпаться начала, бро. Встречала с работы радостной, с подружками возобновила общение, в кино мы с ней начали ходить. Я ей цветы каждую неделю таскал, уже все цветочные в городе знаю.       — Красава, — почтительно с уважением говорит Никита и крепко жмёт ладонь Бориске.       — Короче, ходит теперь счастливая, довольная, румяная, ну загляденье, скажи?       — Говорю, — соглашается Никита с удовольствием.       — У меня тут просьба к тебе есть, — Бориска опускает взгляд в землю.       Сейчас у Никитки ощущение, что им по семнадцать и ещё чуть-чуть, и будет самое крутое приключение в жизни.       — Для тебя хоть звезду с неба достану, дорогой, — в предвкушении, с придыханием шепчет Никита, смотрит прямо в глаза Боре.       И только тот открывает рот, чтобы договорить, как Никите отвешивают пендель. Парень ростом метр шестьдесят смотрит на него злобно снизу вверх. А за его спиной тот пацанчик из кружка, под два метра.       — Ты разговаривать что ли разучился? — шипит на него Никитка, потирая задницу.       — Я бы с тобой никогда не разговаривал, — высокомерно отвечает Яшка, — этот с нами едет.       — Он не влезет в машину, — резюмирует Боря, оценивая эту дылду.       — Сложим пополам и засунем в багажник, иди давай, дождь начинается, — Яша коленом пихает Никиту.