взгляд из тени.

Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечную череду мучительных моментов. Для Агнес мир потерял свои краски, сузившись до двух контрастных фигур — мрачной, как полночь, и сияющей, как радуга. Она стала призраком в собственной жизни, тенью, что неотступно следовала за ними по пятам, даже когда ее разум отчаянно кричал «беги». Она не могла остановиться. Знание, добытое в ту роковую ночь, стало наваждением, ядом, что медленно разъедал ее изнутри. Каждая их улыбка, каждый случайный взгляд, каждая шутка, которой они обменивались за завтраком, — все это Агнес тут же подносила к своему внутреннему микроскопу, пытаясь разглядеть в них скрытые смыслы, подтверждения тому, что она видела. Она ловила себя на том, что замирает, заслышав знакомый смех Энид, или застывает, встретив в коридоре бездонный взгляд Венсдей. Ей было отвратительно от собственной навязчивости, но это было похоже на ранку, которая постепенно начинает заживать, и дать бы ей время, оставить в покое, и она бы быстро стала небольшим рубцом, но не сдирать едва запекшуюся корку вновь и вновь было просто невозможно. Ее собственные попытки вести обычную жизнь — шутить с другими однокурсниками, делать домашние задания, даже читать книгу — стали даваться с невероятным трудом. Слова расплывались перед глазами, а в голове неизменно всплывали образы: переплетенные пальцы под столом, быстрый, почти невидимый постороннему взгляду, взгляд, полный тайного понимания. Она ловила себя на том, что ревнует. Не как влюбленная, нет. А как глубоко одинокий и оставленный человек, которому с каждым днем все тяжелее находиться в своем собственном мире, постепенно рушимом неприятным осознанием происходящего. Она ревновала к их близости, к тому безмолвному языку, на котором они общались, к той вселенной, что существовала только для них двоих, и в которой, уже не было места Агнес. Однажды вечером, когда сумерки окрасили небо в печальные лиловые тона, ноги сами понесли девушку на место преступления, в тот самый коридор. Она боролась с собой на каждом шагу, умоляя себя развернуться, но что-то сильнее ее воли влекло ее к двери башни Офелия Холл. Всего на пару сантиметров, будто зовущая, будто испытывающая Агнес дверь была приоткрыта. Этого было достаточно, чтобы доносились приглушенные звуки, и чтобы рыжеволосая, затаив дыхание и применив свою способность, вновь могла заглянуть внутрь. В этот раз соседки не были в постели. Они, напротив, стояли посреди комнаты, на самой границе своих миров, там, где радужный хаос Энид встречался с готическим порядком Венсдей. Энид, спиной к двери, была в своем тонком шелковом халате нежно-розового цвета, и мягкий свет лампы лепил каждый изгиб ее тела. Венсдей стояла перед ней, вся в черном, как изваяние ночи. Но ее руки, лежавшие на талии Энид, были нежны, а пальцы не впивались в шелк, а лишь слегка касались его, словно намечая контуры драгоценности. — Ты сегодня была особенно невыносима, Синклер, — произнесла Венсдей, но ее голос, обычно острый как лезвие, сейчас звучал низко, бархатно, и в нем сквозила не угроза, а смутная, почти нежная усталость. — Твоя болтовня на уроке ботаники могла бы усыпить даже плотоядную мандрогору. Энид рассмеялась, тихо, словно звеня маленьким колокольчиком. Она обвила руками шею Венсдей, но не властно, а с бесконечной нежностью, ее пальцы мягко перебирали черные как смоль пряди, распущенные и шелковистые. — А ты, кажется, устала, Аддамс. Что-то — или кто-то — не дал тебе сосредоточиться сегодня? Венсдей не ответила. Вместо этого она притянула Энид к себе, но не резко, а медленно, позволив им обеим утонуть в этом объятии. Она прижалась щекой к ее волосам, и Агнес, застывшая в коридоре, увидела, как веки Венсдей на мгновение сомкнулись, словно в этом прикосновении она находила долгожданный покой. — Я ненавижу, когда ты права, — прошептала Венсдей, и ее губы коснулись виска Энид. Это не был поцелуй. Это было прикосновение. Доверительное. Интимное. Явно не предназначенное для чужих глаз. Энид вздохнула, и все ее тело, казалось, растворилось в этих объятиях. Она не просто обняла Венсдей в ответ, она, казалось, стала ее продолжением, щитом от всего мира. Агнес не могла оторвать глаз. Это было иное, чем в прошлый раз зрелище.Тогда была буря, напряжение и страсть. Сейчас была... тишина. Глубокая, пронзительная тишина двух душ, нашедших причал друг в друге. Это осознание заставило Агнес почувствовать острую, колющую боль где то в груди. Это была не просто тайная страсть. Это была любовь. Настоящая, глубокая, та, о которой она, Агнес, могла только мечтать, но никогда не испытывала. Венсдей медленно отвела Энид на шаг, держа ее за руки. Ее взгляд скользнул по ее лицу — не оценивающий и голодный, а внимательный, полный какого-то странного, бережного восхищения. — Твои руки, — тихо сказала Венсдей, поднимая ладонь Энид к своим губам. — Они всегда такие теплые. Она прикоснулась губами к ее костяшкам, и Агнес увидела, как по лицу Энид разливается румянец, а глаза наполняются такой нежностью, что на них стало больно смотреть. — А твои — холодные, — прошептала Энид в ответ, сжимая ее пальцы. — Но я знаю, как согреть их. Она поднесла ее руки к своему лицу, прижала к щекам, закрыла глаза, даря ей свое тепло. Это был простой, невероятно нежный жест, который говорил о большей близости, чем любая страсть. Агнес отпрянула от двери, чувствуя, как по ее лицу катятся горячие, соленые слезы. Это было хуже, чем увидеть их в постели. Гораздо хуже. Страсть можно было списать на порыв, на похоть, на что-то временное. Но эта тихая, глубокая нежность, эта абсолютная уязвимость, которую они демонстрировали друг другу... Это была любовь. И, подсматривая за этим, Агнес чувствовала себя не просто нарушителем, а вандалом, оскверняющим что-то священное. Она побежала прочь по темному коридору, не разбирая дороги, давясь рыданиями, которые не могла сдержать. Она понимала теперь, что стала не просто свидетельницей. Она украла не просто их интимность, а их любовь. И это знание жгло ее изнутри куда сильнее, чем любой другой вид боли. Добравшись до своей комнаты, она заперлась, прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности и медленно сползла на пол. Она обхватила колени руками, пытаясь стать меньше, спрятаться от самой себя. Перед глазами все стояли образы: как Венсдей, всегда такая неприступная, закрыла глаза, доверяясь Энид; как Энид согревала ее холодные руки, глядя на нее так, будто та была ее целым миром. Она закрыла глаза, пытаясь вытереть эти картины. Но они были выжжены там навсегда. Она была поймана в ловушку не собственного любопытства, а собственной глубочайшей, пронзительной тоски. Тоски по такой же близости. По такому же пониманию. И осознание того, что она, своим грязным подглядыванием, осквернила нечто чистое, было самой страшной карой. А комната, ставшая уже постоянной в мыслях Агнес, продолжала жить своим маленьким, тесным миром: в круге мягкого света, Венсдей и Энид сидели на полу, прислонившись спиной к кровати. Венсдей положила голову на плечо Энид, а та тихо напевала какую-то мелодию, пальцы ее все так же были переплетены с пальцами Венсдей. — Кто-то стоял за дверью, — тихо произнесла Венсдей, не открывая глаз. Энид не переставая напевать, лишь на мгновение сжала ее руку чуть сильнее. — Я знаю. — Они наблюдают уже какое-то время, — добавила Венсдей, и в ее голосе не было ни гнева, ни любопытства, а лишь легкая, усталая грусть. Энид наклонилась и коснулась губами ее волос. — Пусть смотрят. Им все равно никогда не понять.