быть айсбергом.

Последующие дни стали для Агнес сущим адом самобичевания. Украденные образы — нежность Венсдей, доверчивость Энид — преследовали ее с навязчивостью призраков. Она видела их каждый раз, закрывая глаза. Слышала тихий шёпот Венсдей, когда в библиотеке наступала тишина. Чувствовала призрачное тепло, исходящее от Энид, когда та проходила мимо в столовой. Ее собственная жизнь казалась ей теперь плоской, двухмерной картинкой. Разговоры с однокурсниками — пустыми и бессмысленными. Даже ее кратковременные попытки встречаться с кем-то окончательно провалились — на свидании с вампиром она сидела, уставившись в стакан с кровяным апельсиновым соком, и думала о том, как Венсдей положила голову на плечо Энид. Это сравнение было безжалостным и унизительным. Она пыталась бороться. Отчаянно, с надрывом. Заперлась в комнате с учебниками, пытаясь загнать знания по магической ботанике поверх навязчивых мыслей. Записалась на дополнительные занятия по некромантии — в надежде, что сложные заклинания вытеснят из памяти простые, но такие яркие жесты. Она даже пыталась завести дневник, чтобы излить на бумагу весь свой стыд, но каждое написанное слово казалось ей новой изменой, новым осквернением их тайны. Ничего не помогало. Ее разум, словно преданный пес, всегда возвращался к ним. К ним. Переломный момент наступил в дождливый четверг. Агнес, промокшая и продрогшая, спешила по коридору, уворачиваясь от разгоряченной толпы первокурсников, устроивших бой подушками. И вдруг она увидела их. Они стояли у огромного арочного окна, за которым хлестал ливень. Венсдей, как всегда, прямая и незыблемая, а Энид — что-то оживленно рассказывающая, размахивая руками. И тогда Венсдей, не меняя выражения лица, вдруг подняла руку и смахнула мокрую прядь с лица Энид. Быстро, почти небрежно. Но в этом жесте была такая привычная, такая глубокая нежность, что у Агнес перехватило дыхание. И она поняла. Она не может продолжать так жить. Она не может быть вечной тенью, призраком, питающимся чужим счастьем. Это знание либо убьет ее, либо сломает. Она должна либо навсегда уйти из их жизни, либо… попытаться все исправить. Вернуть все на круги своя. Стать просто подругой, не больше и не меньше Если, конечно, они еще позволят. Следующие несколько дней Агнес потратила на то, чтобы заставить себя быть… нормальной. Она больше не отводила взгляд, когда они были рядом. Не убегала из столовой. Она заставляла себя подходить и задавать обычные, бытовые вопросы: «Энид, ты не записала домашнее задание по пропедевтике?», «Венсдей, профессор Торнхилл просила тебя зайти». Голос ее сначала дрожал, а ладони были влажными от пота. Она ожидала колкости, ледяного взгляда, обвинения. Но его не было. Энид, как всегда, сияла и с готовностью давала списать. Венсдей бросала на нее свой пронзительный взгляд, кивала и сухо отвечала: «Передай, что я осведомлена». Все было как раньше. И от этой нормальности становилось одновременно и легче, и странно больно. Было ли это прощением? Или они просто не знали? А может, знали, но она была настолько незначительна, что ее подглядывание не имело для них никакого веса? Эта мысль — быть незначительной — уязвляла сильнее, чем если бы они ее ненавидели. Тем временем, в своей комнате, Венсдей и Энид обсуждали ту же самую тему. — Она пытается, — констатировала Энид, растянувшись на своей кровати и глядя в потолок. — Бедная Агнес. Она выглядит такой измотанной. Венсдей, сидевшая за своим письменным столом и чинившая перо, не подняла глаз. — Ее душевные муки — следствие ее же собственных действий. Она сделала свой выбор, став Пигмалионом для собственного наваждения. Теперь пожинает плоды. — Не будь такой суровой, Венс, — Энид повернулась на бок, подперев голову рукой. — Она же просто… заинтересовалась. А мы дали ей для этого повод. Венсдей наконец отложила перо и повернулась к ней. Ее лицо было задумчивым. — Вопрос не в ее интересе, а в его природе. Она не просто хотела узнать. Она хотела присвоить. Стать частью динамики, к которой не была готова. Наблюдатель, жаждущий стать участником, — это всегда опасная комбинация. — Но ты же знала почти сразу. Почему мы ничего не сделали? И почему ты так уверена в ее истинных мотивах? — спросила Энид, и в ее голосе не было упрека, лишь любопытство. Тонкие губы Венсдей изогнулись в едва заметную улыбку. — Потому что это было… интересно. Наблюдать, как знание меняет ее. Как наша личная жизнь, наше эхо, становится реальной силой в жизни кого-то другого. Это своеобразный эксперимент. — Венсдей! — Энид приподнялась, возмущено переспрашивая — Ты использовала бедную девушку как подопытного кролика для своего психологического исследования? — Я предпочитаю термин «естественное наблюдение», — парировала Венсдей. — И, если уж на то пошло, ты тоже получала от этого определенное удовольствие. Признайся. Энид покраснела и снова уткнулась лицом в подушку. — Может быть, чуть-чуть, — прозвучал ее приглушенный голос. — Было… приятно, что кто-то видит нас. Настоящих. Даже таким извращенным способом. Она снова подняла голову, ее выражение стало серьезным. — Но теперь ей плохо. И я думаю, она искренне пытается все исправить. Прекрати свои «естественные наблюдения» и дай ей шанс. Венсдей внимательно посмотрела на нее, ее темные глаза смягчились. — Твое сострадание иногда граничит с слабостью, Синклер. Но… я ценю его. Как ценю и тот факт, что наша наблюдательница, похоже, наконец-то осознала разницу между любопытством и участием. — Так мы прощаем ее? — спросила Энид с надеждой. — Прощение — это слишком эмоционально окрашенный термин, — отозвалась Венсдей, возвращаясь к своему перу. — Мы… перестаем быть объектом ее исследования. И позволяем ей вернуться к роли, которая ей больше подходит. Роли подруги. И это было самым большим одолжением, на которое была способна Венсдей Аддамс. Еще через неделю что-то наконец сдвинулось. Агнес, собрав всю свою храбрость, подошла к ним, когда они сидели в библиотеке. — Э… ребята? — начала она, нервно теребя край свитера. — В субботу в городе устраивают ночь фильмов ужасов. Показывают старые черно-белые хорроры. Я… подумала, вам может быть интересно. Если хотите, можем сходить вместе. Она ожидала отказа. Насмешки. Ледяного молчания. Энид первой нарушила паузу, ее лицо озарила широкая, солнечная улыбка. — О, божечки! Да это же гениально! Венс, мы же обожали тот, про зомби-графа! Помнишь? Агнес, это прекрасная идея! Агнес не решалась смотреть на Венсдей. Она чувствовала ее взгляд на себе, тяжелый и оценивающий. — Черно-белая эстетика, — наконец изрекла Венсдей, — действительно куда лучше передает экзистенциальный ужас бытия, чем современные цифровые спецэффекты. При условии, что они не будут подавать попкорн с карамелью. Это было… согласие. Почти дружеское. — Я прослежу, чтобы у тебя был простой черный кофе, — пообещала Агнес, и в ее голосе впервые за долгие недели прозвучала настоящая, живая нота. Венсдей кивнула, и уголок ее рта дрогнул. Всего на миллиметр. В ту субботу, сидя в темном зале между смеющейся Энид и невозмутимой Венсдей, которая временами делала едкие замечания о неточностях в ритуале воскрешения, Агнес почувствовала, как тяжелый камень на ее душе наконец-то сдвинулся с места. Она все еще помнила. Все еще чувствовала легкий укол стыда. Но теперь это было просто воспоминание. Горький урок, а не открытая рана. Она смотрела на экран, а потом перевела взгляд на них. Энид что-то шептала Венсдей на ухо, та в ответ слегка толкнула ее плечом. И Агнес поняла, что видит их снова. Но на этот раз не через дверную щель, а просто как подруг. Как часть своего мира. И этот мир, пусть и не идеальный, был настоящим. И он больше не состоял из одних лишь теней.