неверно истолкованные мотивы.

Изначальное любопытство Агнес не было порождено похотью или жаждой запретного знания, как могла предполагать Венсдей. Оно проросло из тревоги. Из боли. Последние несколько недель ее подруги, два самых ярких — пусть и в совершенно разных смыслах — человека в ее жизни, стали отдаляться. Их совместные походы в кафе в город по субботам сошли на нет. Их традиционные вечера с просмотром дурацких реалити-шоу на стороне Энид канули в лету. Они все еще были вместе, но их совместное время стало другим. Закрытым. В их разговорах появились паузы, когда Агнес подходила слишком близко к некой невидимой границе. В их взглядах — тайные шифры, понятные только им двоим. Агнес чувствовала себя как ребенок, прижавший нос к витрине кондитерской, видя сладости, но не имея возможности их попробовать. Она не хотела самих конфет — она тосковала по тому теплу и веселью, что царили внутри до того, как витрина захлопнулась. Именно эта тоска, а не порочный интерес, и привела ее к той роковой двери. Она надеялась увидеть что-то, что объяснило бы перемену. Может, они в ссоре? Может, Энид чем-то расстроена, а Венсдей ее утешает? Она хотела понять, чтобы помочь. Чтобы вернуть все как было. Но то, что она увидела, не было ни ссорой, ни простой дружеской поддержкой. Это был ураган страсти и нежности, который навсегда изменил ландшафт ее восприятия. И теперь, пытаясь залатать дыру в их дружбе, она даже не подозревала, что ее попытки видятся в совершенно ином свете. Для Венсдей Аддамс мир был сложной, но логичной системой причин и следствий. Любое действие имело мотив, а любой мотив был либо практическим, либо деструктивным. Вуайеризм, особенно такой настойчивый, она могла объяснить только одним — одержимостью. Желанием присвоить и проникнуть, осквернить то, что тебе не принадлежит. Агнес, с ее попытками наладить общение, виделась ей не раскаявшимся другом, а хищником, сменившим тактику. Сначала — грубое вторжение. Теперь — притворная невинность. Это было предсказуемо. И скучно. Они лежали с Энид в своей комнате поздним вечером. Венсдей сидела, скрестив ноги, и натирала маслом клинок своего любимого кинжала, а Энид, устроившись головой у нее на коленях, листала журнал. — Она настойчива, — нарушила тишину Венсдей, и ее голос в темноте прозвучал как скрежет стали. Энид отложила журнал. — Агнес? Ну, она же пытается помириться. Я думаю, это мило. — Это не «мило», — парировала Венсдей, ее движения были точными и резкими. — Это стратегия. Она поняла, что прямое наблюдение более недоступно. Теперь она пытается проникнуть в наш круг под видом друга. Классическая тактика манипулятора. Энид подняла на нее глаза, и в лунном свете ее лицо выглядело озадаченным. — Венс, ты не думаешь, что ты слишком усложняешь? Может, ей просто было одиноко, а мы отдалились. Она наша подруга. — Подруги не подглядывают из-за двери, пока их друзья… заняты, — Венсдей выбрала слово с ледяным презрением. — Нет. У ее поступка был вес. И за каждое действие должно последовать воздаяние. Она украла нашу интимность. Нарушила святость нашего пространства. Простое возвращение к первообразной — это не попытка исправить положение. Это слабость. Энид приподнялась на локте, и в ее голосе впервые прозвучала тревога. — Венсдей, что ты задумала? Холодная улыбка тронула губы Венсдей. В ее глазах вспыхнули огоньки, которые Энид знала слишком хорошо — огоньки охотницы, наметившей добычу. — Она хочет быть ближе? Хочет проникнуть в наш маленький мирок? Что ж. Я предоставлю ей такую возможность. — Венсдей отложила кинжал и посмотрела прямо на Энид. — Мы будем приветливы. Мы будем открыты. Мы будем демонстрировать ей нашу «дружбу» во всей ее красе. Мы позволим ей стать нашим доверенным лицом. — А потом? — тихо спросила Энид, уже догадываясь о ответе, в котором явно не будет ничего хорошего. — А потом, — Венсдей произнесла это с леденящим спокойствием, — когда она окончательно поверит в свою безнаказанность и в наше доверие… мы ее исключим. Публично. Жестоко. Мы дадим ей вкусить ту самую близость, к которой она так стремится, а потом отшвырнем ее, как ненужную вещь. Она поймет, что такое настоящее одиночество. И что оно — прямое следствие ее собственного любопытства. Энид смотрела на нее с смесью ужаса и тревоги. Она знала, что спорить бесполезно. Когда Венсдей Аддамс говорила таким тоном, это был приговор. — Я не хочу причинять ей боль, Венс, — попыталась она возразить, но ее голос прозвучал слабо. — Боль — не цель. Цель — справедливость, — отрезала Венсдей. — И урок. Нарушающие границы должны понимать цену своего вторжения. Она снова взяла кинжал, и свет луны скользнул по отполированному лезвию. — Игра начинается. И на этот раз, мы устанавливаем правила. Агнес, не подозревая о грозовой туче, сгустившейся над ее головой, радовалась кажущемуся прогрессу. Венсдей стала… почти терпимой. Она не уклонялась от их совместных планов, иногда даже сама предлагала что-то — прогулку по лесу или посещение заброшенной оранжереи. Правда, ее предложения всегда были выдержаны в ее мрачном стиле, но Агнес хваталась за них как утопающая за соломинку. Однажды они втроем сидели в общей гостиной. Агнес рассказывала о своих проблемах с формулами по пропедевтике. Энид, как всегда, сочувственно ахала. И тогда Венсдей, не отрываясь от своей книги, вдруг сказала: — Ты неправильно их читаешь. Они зеркальны, считай порядок правильно, а далее отзеркаливай, основная формула 3212, этого пока хватит, до квадрантов и системаки воз вы еще не дошли. Агнес замерла. Это был не просто совет. Это был кусочек настоящего внимания от Венсдей. Знак доверия. — Правда? — прошептала она. — Спасибо, Венсдей. Я… я попробую. Венсдей лишь кивнула, но Агнес увидела, как уголок ее рта дрогнул. Ей показалось, что это чуть слышное движение было ей улыбкой. Одобрением. Она не видела, как Венсдей перевела взгляд на Энид, сидевшую напротив. Взгляд был быстрым, но Энид прочитала в нем все: «Видишь? Она клюнула. Первая фаза завершена». Энид заставила себя улыбнуться в ответ Агнес, но ее собственная улыбка вдруг показалась ей бутафорской. Она видела надежду в глазах Агнес, искреннюю, хрупкую надежду на то, что все налаживается. И Энид, знающая о готовящемся предательстве, впервые почувствовала тяжелый, холодный камень на дне собственной души. Агнес же, окрыленная, думала только об одном: худшее позади. Она нашла в себе силы не сбежать, а посмотреть в глаза своей ошибке и загладить ее. Она возвращала своих подруг. Она почти что обрела их заново. Но девушка даже не подозревала, что это «почти» — всего лишь приманка в искусно расставленной ловушке.