Первая буря

С момента показательного выступления прошла неделя. И, судя по тому, что за это время Ниэле не пришлось отнять ни одной жизни, Кенго был доволен результатами. Натан, как ни странно, тоже особо не беспокоил ее. День сменялся ночью. Ножи и пистолеты — учебниками. И так по бесконечному кругу, раз за разом, пока в один вечер Натан не решил навестить дочь. И, как всегда, это не сулило девочке ничем хорошим. — Чем занимаешься? — Конечно же, мужчине не было интересно, чем она занимается. Он просто проверял, не отлынивает ли она от работы. Отвечать девушка не стала и просто приподняла учебник по русскому языку. Изучение языков было любимым занятием девочки. Они давались ей просто благодаря идейтической памяти и давали возможность понимать большее количество людей. — Хорошо, — удовлетворенно кивнул мужчина. Засунув руку в карман, он достал оттуда пробирку. Сначала девочка напряглась, понимая, что, скорее всего, это новая доза сыворотки и сейчас ее ждет адская боль, но, приглядевшись повнимательнее, Ниэла заметила, что цвет жидкости отличался. Первая склянка в лаборатории была голубого цвета, а эта — ярко-желтой. — Что это? — Настороженность читалась во всей позе девочки, видимо, поэтому Натан усмехнулся. — Успокойся, это всего лишь антидот, — голос был абсолютно спокойным, с долькой почти неразличимого раздражения. Вопрос, почему они не в лаборатории, очень волновал девочку, но задавать его она не решилась. — Дай руку. Неохотно Ниэла протянула конечность Натану, и тот, не колеблясь, ввел иглу и выпустил ядовито-желтую жижу. А после этого просто развернулся и ушел, запирая двери на замок снаружи. Последнее время Натан перестал это делать, но что-то заставило вернуться его к этой привычке. Вместо ожидаемой агонии девочка не почувствовала буквально ничего. Посидев еще пару минут, вернулась к книге, а после, спокойно приняв душ, легла спать, решив, что, видимо, антидот вводится проще, и поэтому ее не повезли в лабораторию. Знала бы она, как ошибается. Пробуждение было резким. Голова болела так, что хотелось просто пустить себе пулю в висок, чтобы это закончилось. Взгляд на часы — три часа ночи. Кое-как поднявшись, держась за больную голову, девочка поплелась в ванную, чтобы хотя бы умыться холодной водой. Конечно же, это не дало никакого эффекта. Быстрый взгляд в зеркало, и ужас сковывает грудь в стальные тиски. За время, проведенное под сывороткой, Ниэла успела привыкнуть к размеру зрачков, но сейчас происходило что-то очень странное. Размер зрачков постоянно менялся, от маленького к большому. Это выглядело так, будто они пульсируют. Теперь становилось понятно, почему зрение казалось таким мутным. Головная боль только усиливалась, и девочка, не в силах больше терпеть, сползла на холодный кафель. И вслед за болью в голову полезли воспоминания. Лица всех тех людей, которых она убила за время под сывороткой, их крики и мольбы, их пропитанные болью и страхом глаза. «Хватит, пожалуйста, остановись. У меня жена. У меня дети. Отпусти, пожалуйста. Хватит. Стой. Остановись. Пожалуйста, хватит». Их крики разбивали рыжеволосую голову на осколки. Образы сменились, и теперь Ниэла видела, как без страха смотрела на отца, как дерзила ему, как без страха задавала вопросы. Весь страх, который она не чувствовала тогда, сковал ее сейчас по рукам и ногам стальными тисками. Дыхание перехватило. Ужас, чистый и неподдельный, который сыворотка подавляла все это время, хлынул на свободу, затапливая каждый уголок детской души. И снова смена картинки, и так по кругу, раз за разом. Она не могла сделать с этим ничего. Пальцы вцепились в рыжую копну, то ли чтобы закрыться, то ли чтобы заменить моральную боль физической. Крик вырвался из ее горла практически непроизвольно. Следом за страхом пришла всепоглощающая вина за отнятые жизни, за оторванных от детей отцов, жизни которых она унесла по приказу. Вина за, может, и не совсем невинные, но все же души. Комок желчи подкатил к горлу, и девочке еле как удалось приподнять себя, чтобы опорожнить кишечник в унитаз, а не на пол. Ее тошнило от самой себя. Она была настолько противна самой себе, что хотелось просто разбить голову об кафель. Когда блевать стало нечем, девушка упала обратно, прижимаясь лбом к холодному кафелю. Кое-как поднявшись на трясущихся ногах, Ниэла потянулась к лезвиям бритвы, лежащим на полке у ванной. Она не могла так жить, с осознанием того, сколько боли она причинила людям. Холодное лезвие, зажатое между трясущимися пальцами, красиво поблескивало на свету. Этот вариант казался таким простым. Всего пару росчерков, и она больше никогда никому не причинит боли. Поднеся лезвие к запястью, она вспомнила рыжие волосы и голубые глаза. Только вот это был не Натан, это был Натаниэль. Ни в чем не повинный ребенок, которому придется переживать то же самое, что и ей, если она сдастся. Из-за слез девочка уже не могла видеть практически ничего. Отчаянный вопль снова разрезал пространство, и лезвие полетело в стену, с металлическим звоном упав на кафель в противоположном конце комнаты. — Я не хочу быть монстром. Не хочу. Не хочу. Не хочу, — это звучало как мантра. Только вот Ниэла прекрасно осознавала, что она уже монстр. Она уже одна из тех, кого так сильно ненавидит. Свернувшись в клубочек, прижав голову руками, девочка продолжала содрогаться в рыданиях, молясь о том, чтобы это закончилось. — Почему я? За что?