Ультрамарин

Холодно, холодно до невозможности. До цыпок на руках, которые больно щиплют при любом контакте с водой и чем-то влажным. Сисиль не любит, когда ей целуют руку. Неважно какую, на обеих есть эти предательские воспаления, из-за которых влажное прикосновение ощущается как какая-то небольшая пытка, которую легко перетерпеть, но не хочется ощущать снова. Цыпки появились, как только Зинит оказался в Кросмозе. Казалось, что, как только корабль взмыл в густую гуашевую небесную плёнку, на следующие же сутки руки воспалились. И нет ничего больнее воды и этого тоскливого ощущения по дому. По дому, которого никогда больше не будет. Не существует планеты, что повторит эту акварельную утончённость, эту эстетику родного места, которая подобна тонкой беличьей кисти. Что это, если не патриотизм? Не знаю. Но к этой депрессивной обстановке мешалась и неповторимая красота Кросмоза, что невозможно увидеть где-то ещё, кроме звёздной гущи. И это поистине великолепно. Это заставляет зрачок расширяться и смотреть в каком-то увлечённом состоянии, будто наркотическое опьянение сводит всё к осознанию собственной мимолётности. В Кросмозе нет понятия ночи, суток. Чтобы найти планету со звездой, нужно очень постараться. И пока ты стараешься, ты невольно забудешь и потеряешь понимание 24 часов. Но сейчас момент другой, утро видно. Оно такое яркое, адски палящее. Эта звезда, что сейчас кормит теплом другую планету, жарит слишком сильно. Отчего даже через окно прочного герметичного стекла становится жарко. Округлая, как жареная пышечка, звёздочка медленно виднелась из-под тёмной окраины планеты, которая начинала светиться медленным бликом и рефлексом с другой стороны. Размеренным, неторопливым движением местное солнце даже визуально поднималось, что не могло быть правдой, ведь планета крутится сама, а светило неподвижно. Это прекрасное зрелище проникало в корабль, освещая определённую зону через иллюминатор, причем очень большой. Розоватые, жёлтые, сиреневые блики, обещающие утро, слепили глаза, заставляя щуриться и влюбляться в красоту неземного для элиатропа утра. Вздохнув с восхищением, Сисиль коснулась рукой теплого стекла: — Мы же рано или поздно все умрём, да? Нам же физически не хватит сил... — как к этому можно прийти утром? Утром, когда все наоборот рождается. — Умрёшь только ты, я... Я буду вынужден жить дальше, но... Мне бы так не хотелось, я не готов к твоей потере, — ответил Юго, положив руку сверху. Тактильный контакт очень важен, особенно когда кому-то из двоих плохо. Но нужна ли концентрация на ком-то одном? Не важны ли оба партнёра? В силу того, что юноша этого не знает, он не мог ответить на этот вопрос. Ему оставалось только любить и поддерживать тех, кому это нужнее. Ведь пожаловаться на плохое состояние он не мог. — А если оно так, то в чем смысл моего существования в твоей жизни? Я всего лишь четверть четверти твоего существования. И если я умру от старости, то зачем? Зачем мы познакомились, зачем мы сблизились, зачем мы любим? Зачем? — Сисиль посмотрела на знакомый профиль лица. — Я не знаю, дорогая. Это слишком глубокий и сложный вопрос, я не готов на такие рассуждения. Я никогда об этом и не думал... Я и тебе не советую. Зачем ты концентрируешься на том, что может и не произойти? А если и произойдёт, то ой как нескоро, — почувствовав проницательный взгляд, Юго повернулся к ней, пожав плечами. Но голос его звучал глубоко искренне, искренне непонимающе. Но казалось, что проникнуться переживаниями он все равно хочет. — Почему? Мне это важно, Юю. Если жизнь моя ничего не значит в этом мире, то смысл моего рождения изначально? Что я такое? Если рассуждать логически, то ничего я из себя не представляю. У меня нет чётких интересов, предпочтений, каких-то планов на будущее. А какое может быть будущее? Не будет его, и не было у меня с самого начала как будто. Хотя я может и не права. — Я повторюсь, лучше не думай об этом. Я... Я обещаю, что найду выход из этой ситуации. Я клянусь своей жизнью, своей. Я готов отдать её ради того, чтобы жила ты. Так долго, сколько тебе захочется. Я верю, нет, я знаю, что есть нужный и верный способ. — Ты слишком пылкий, ты слишком горяч в своих решениях. Я не могу объяснить этой меланхолии в своей голове. Это просто нечто странное и сюрреалистичное, что заставляет невольно думать о короткости моей жизни по сравнению с твоей. Я не говорю, что ничего не значу для тебя или кого-то ещё. Просто... Просто я не понимаю, зачем? Смысл был выживать мне на первой планете, если я не увижу вторую? Если я снова не потрогаю травы, не выпью речной воды, не... Не знаю, просто не смогу вернуться к обычному образу жизни. Я правда, правда не понимаю, какое предназначение в своей сущности я несу. — А обязательно его нести? Обязательно что-то значить? Сиси, дорогая, запомни, что нет ничего длиннее жизни любого элиатропа. Ты молода, свежа и здорова, почему ты об этом думаешь? Представь, что тебя ещё ждёт! Наши возможности безграничны в абсолюте! Поверь мне на слово, что даже если и так, то ты долго проживешь, я удлиню тебе жизнь. Я не знаю, зачем это тебе, но... Но я всё устрою! — Юго обхватил её за обе щеки, прильнув губами к одной из них. — Я не знаю, — проговорила Сисиль, ответив на поцелуй отведённым взором, — возможно, я слишком... Не знаю, зациклена на прошлом доме. Мы понесли огромные убытки. Дом, семью, мать... — последнее слово было произнесено особенно медленно, что давало контраст с чем-то не слишком эмоциональным ранее. Как будто говорилось это вынужденно, без желания. — Да и не только мать. — Закончи эти самокопания... Мне тоже очень сложно, моя тоска сжирает меня изнутри. Я каждый вечер, ложась спать, смотрю в потолок и думаю о том, как бы сейчас я оказался дома, как бы дышал знакомым воздухом. Я не знаю, за что меказмы на нас взъелись, почему не нашли мирного решения. Меня мучает вина за то, что я, как защитник, не смог сохранить наш родной дом. — Причем взъелись они очень резко, как-то... Неожиданно. И мне кажется, что есть причина, но вот непонятно какая. Есть ощущение, что это произошло либо специально, то бишь они планировали это заранее, либо был какой-то раздражитель. — Я не хочу в это верить. Они были так доброжелательны изначально, так милы. Наши народы были взаимно заинтересованы, — Юго вздохнул. — Наверное, это был раздражитель...