Горькие воспоминания

Сейчас, уже находясь в относительной безопасности на Гриммо, она вспоминала, как впервые за долгое время оказалась дома. Это было опрометчиво. Глупо. Смертельно опасно. Её измученное подсознание, обессиленное до предела, выбрало точку аппарации на автопилоте — туда, где когда-то пахло маминой выпечкой и папиным табаком. Где по субботним вечерам они втроём смотрели старые фильмы, а она делала вид, что не засыпает, потому что не хотела пропустить ни минуты. Но теперь там была только пустота. Она понимала весь риск, но испытанный страх, адреналин и накатившая горькая ностальгия по дому и родителям мгновенно превратились в одну сплошную, сковывающую усталость. Грейнджер медленно соскользнула по стене вниз, словно все кости у неё вдруг растворились, и заплакала. Не красиво, не тихо — навзрыд. Беззвучно. Сотрясаясь от рыданий, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Так она просидела, прижавшись спиной к холодным обоям, не меньше получаса. Может, час. Может, вечность. А потом сознание отключилось, подарив несколько минут забытья — без снов, без кошмаров, без криков тех, кого она не смогла спасти. *** Она резко открыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Здесь всё ещё было небезопасно. Инстинкты, отточенные годами войны, завопили о том, что она слишком долго в одном месте. Пожиратели наверняка уже прочесывали всё в радиусе мили. Наверное, они сочли, что она не настолько глупа, чтобы возвращаться в первое же место, которое пришло в голову. Как же они ошибались — к её, конечно, счастью. Она оглянулась. Комната была капсулой времени. Пыль золотилась в луче утреннего солнца, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Здесь всё так же лежали её любимые книги, корешки которых она когда-то проводила пальцем, заучивая заклинания. На столе стояли фотографии. Только Гарри и Рон. Снимки с родителями она забрала с собой тогда, в тот последний день, когда стирала себя из их жизни — и засунула их в самый дальний угол своего расшитого пространственного кармана, чтобы никогда не видеть, но всегда знать, что они с ней. Постель была так же не заправлена, как и в то утро, когда она в последний раз пила здесь кофе с молоком. Простыня смята, подушка помята — будто она только что встала и вышла на кухню, где мама уже жарила бекон. Ком в горле сдавил дыхание. По её щеке снова скатилась предательская слеза — горячая, солёная, единственная, которую она позволила себе сегодня. Она села на кровать. Пружины жалобно скрипнули под её весом — тот самый звук, который когда-то раздражал её по утрам, а теперь казался самым родным на свете. На прикроватной тумбе всё ещё лежала книга — та самая, с закладкой на том самом месте. Она нежно провела пальцами по вытесненному золотом названию. «Собственник», Джон Голсуорси. Мама купила эту книгу в маленьком букинистическом магазинчике, когда Гермиона была в шестом классе, и сказала: «Прочитай. Иногда в жизни не хватает того, что написано в учебниках». Она редко позволяла себе роскошь романов. Это было не в её стиле — тратить время на вымысел, когда мир нуждался в спасении. Но иногда и Гермиона Грейнджер, засыпавшая над тактическими схемами и трактатами по тёмным искусствам, хотела окунуться в чувства, каких не бывает в жизни. Вернее, не бывало у неё. Она в принципе считала, что такой всепоглощающей любви, как в книгах или тех старых фильмах, что они смотрели с мамой по субботам, закутавшись в один плед, не существует. До тех пор, пока не увидела, как смотрят друг на друга Джинни и Гарри — даже сквозь боль, разлуки и постоянную опасность. Это заставило её передумать. Хотя она и понимала: скорее всего, это исключение, подтверждающее правило. У неё так не будет. Нет, она, конечно, любила Рона. Она поцеловала его тогда, в Тайной комнате. Захлёбываясь облегчением, что он жив, что они живы, под влиянием того вихря эмоций, который всегда остаётся после боя, когда адреналин ещё не угас, а страх потерять превращается в неконтролируемую нежность. Но была ли в том поцелуе хоть капля той самой, книжной страсти? Она не знала. Теперь казалось, что на неё давило ожидание всего их окружения — ведь все были так рады, что они наконец-то вместе. Всеобщая эйфория после битвы. Её собственное, невыносимое желание почувствовать хоть что-то, кроме страха и боли. Все её сверстницы уже имели какой-то опыт. А Рон был безопасным. Привычным. Он всегда был рядом, и она знала его как свои пять пальцев. С ним не нужно было бояться ошибиться. Неудивительно, что их недолгие отношения тихо угасли, как догорающие угли, которые никто не потрудился раздуть. Их редкие свидания превратились в неловкие молчаливые встречи, где она ловила себя на мысли, что ищет повод уйти. Их окончательный разговор состоялся лишь через несколько месяцев. Рон пришёл к ней на крышу — старую, закопчённую, с видом на мрачные трубы соседних домов, где когда-то они втроём смотрели на звёзды и строили планы, которые теперь казались наивными детскими сказками. Он мялся с ноги на ногу, теребил край мантии, весь красный, и не мог вымолвить ни слова. Она, зная его как себя, спасла его, начав первая. — Рон, я думаю, нам нужно поговорить, — сказала она, глядя куда-то в закатное небо, где последние лучи солнца умирали в объятиях туч. — Да, эм… Гермиона, — он сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Я тоже хотел… о нас. — Ты думаешь, что «мы» ещё есть? — спросила она, и её голос был мягче, чем она себя чувствовала. Гораздо мягче. — Что? — Уизли удивлённо поднял брови, и в его глазах мелькнуло что-то — не то обида, не то облегчение. — Я имею в виду, что «мы» есть как друзья, — она попыталась сделать голос мягче и натянула подобие улыбки — ту самую, которую научилась носить, когда внутри всё разрывалось от боли. — Но как пара… у нас не получится. Рон поднял на неё глаза, и в них читалась не просто грусть, а настоящий страх, смешанный с каким-то странным облегчением. Он помолчал, собираясь с мыслями, и наконец выпалил: — Гермиона… ты меня не любишь? Сердце её сжалось. Не от боли — от неправильности вопроса. «Неправильный вопрос, Рон. Совсем не тот», — пронеслось в голове. «Не «люблю или не люблю». А «как именно». — Ох, Рональд. Ты и Гарри — самые важные люди в моей жизни, — сказала она, и каждое слово было выстрадано, каждое — проверено бессонными ночами и бесконечными разговорами с самой собой. — Конечно, я люблю тебя. Но это не та любовь, о которой ты спрашиваешь. Она помолчала, подбирая слова, которые не ранили бы, но были честными. — Я не хочу тебя потерять. Мы сможем остаться друзьями? В её голосе прозвучала мольба — тихая, отчаянная, которую она тут же возненавидела, но не смогла сдержать. Она не хотела терять ни его, ни Гарри. Не могла. Они были единственным, что осталось от той, прошлой жизни — где были родители, дом и вера в то, что добро обязательно победит. Но она не могла дать Рону того, чего он, возможно, ждал. Страсти. Преданности влюблённой женщины. Того самого чувства, которое заставляло героев романов совершать безумства. Она не могла притворяться. Если он решит уйти, ей будет невыносимо больно. Но она не станет его удерживать. — Фух, Гермиона! — он выдохнул с таким облегчением, что слова посыпались из него, как из ведра. — Я так переживал! — Что? — она не поняла. — Я не… — Ну… — он замялся, но собрался с духом. — Я боялся тебя ранить. Ты мне очень дорога. И я думал, что из-за того дурацкого поцелуя мы всё испортим. Мне казалось, что я должен испытывать к тебе большее, и я боялся, что… что не смогу дать тебе того, что ты заслуживаешь. — Что сложилось, Рональд? — нетерпение в её голосе прозвучало резче, чем она хотела. Она ненавидела, когда он говорил загадками. Он провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее. — Но раз уж у тебя нет ко мне тех чувств, и мы остаёмся друзьями… — он запнулся, явно подбирая слова, которые откладывал уже несколько месяцев. — Я не хотел бы, чтобы ты узнала это от кого-то другого и поняла по-своему… Мне кажется… я влюбился. По-настоящему. Это укололо. Не сильно — так, царапнуло по поверхности. Но неприятно. Несколько месяцев она вынашивала этот разговор, боялась разрушить их хрупкий мир, боялась потерять друга. Несколько месяцев она прокручивала в голове слова, которые скажет, чтобы не сделать больно, чтобы сохранить то, что было между ними. А он… он уже жил дальше. Нашёл того, кто мог дать ему то, чего она не могла. Абсурд. Или, может быть, облегчение. — И кто же эта счастливица? — спросила она, и в её тоне невольно проскользнули нотки яда, которые она тут же постаралась скрыть за притворным интересом. — Лаванда! — выпалил он, и его лицо просветлело — так, будто он только что признался в чём-то, что держал в секрете слишком долго. — Лаванда? — Гермиона не поверила своим ушам. — Рон, ты в своём уме? Она же чуть не отравила тебя! Она… — Нет, в этот раз всё по-другому! — перебил он, горячо, почти испуганно — будто боялся, что она сейчас разрушит то хрупкое счастье, которое он только начал строить. — Она даже не знает о моих чувствах! Просто… пока у нас с тобой всё висело на волоске, я не мог. Не хотел торопиться. Он замолчал, и она увидела, как его лицо становится серьёзным — таким, каким она видела его только в самые опасные моменты их жизни. — Я знаю, что ты думаешь, — сказал он тихо. — Что это глупо. Что я не должен был забыть то, что она сделала. Но она изменилась, Гермиона. Я видел. Она борется. Каждый день. И я… я хочу быть рядом. Ей стало легче. Странное, почти виноватое облегчение разлилось по груди. Значит, он всё же ценил их дружбу. Не бросился в новые отношения сломя голову, не использовал её как оправдание. Он ждал. Уважал то, что у них было. Она даже почувствовала благодарность — они оба были свободны. И могли сохранить то, что было по-настоящему ценно. — Лаванда… — Гермиона опустила глаза, не зная, что сказать. В голове крутились десятки возражений, сотни «но», но все они казались мелкими и неуместными перед лицом его искренности. — Я знаю, — голос Рона стал серьёзным. — Я знаю, что она… что с ней случилось. Но я буду рядом. Мы справимся. Нимфадора вышла за Люпина, и ничего! Живут же. Они пример для меня, Дора справилась и я смогу. Гермиона вспомнила. Сивый чуть не убил Лаванду, но, как она сама сказала, очнувшись, «лучше бы добил». Укус заразил её ликантропией. Хорошо, что Люпин был рядом, чтобы помочь, но у Римуса и своих забот хватало. Однако теперь все встало на свои места. Гермиона часто не могла найти Рона, он уходил куда-то по ночам один, вот, куда младший Уизли пропадал в полнолуние. — Что ж, Рон, — она заставила себя улыбнуться. — Я рада за тебя. Если это правда твоё. — На этот раз — правда, — он ответил с той самой, редкой для него, искренней улыбкой. Он взял её за руки. Его ладони были тёплыми, шершавыми — руки человека, который держал палочку не только для заклинаний, но и для защиты. Который сражался. Который выживал. — Спасибо, Гермиона, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты навсегда останешься моим лучшим другом. — И ты — моим, — ответила она. Тот вечер на крыше стал для них точкой невозврата. Но не той, что разделяет, а той, что соединяет заново — на новых, более честных основаниях. Месяцы неловкости, затянувшегося молчания и украдкой брошенных взглядов остались позади. Словно кто-то снял тяжёлый, давящий груз с их плеч, и они наконец смогли выдохнуть. В тот вечер они долго сидели на крыше, глядя на звёзды, которые медленно зажигались одна за другой, и говорили о прошлом — о Хогвартсе, о битвах, о тех, кого потеряли. Не о будущем. Не о войне. Только о том, что уже никогда не вернуть. А когда она спустилась вниз, то почувствовала, как внутри поселилось странное, непривычное спокойствие. Не потому, что всё наладилось. А потому, что одна из самых тяжёлых нош, которую она носила на своих плечах, наконец-то упала. А утром они оба проснулись с лёгкой головной болью и чувством, что между ними больше нет той стены, которая выросла за последние месяцы. Они снова могли смотреть друг на друга без неловкости, снова могли шутить, снова могли быть собой.