Традиция?

В комнате, служившей им больничным крылом, витал призрачный покой. Лишь прерывистые стоны спящего Вуда нарушали гнетущую тишину — они звучали как далёкий, едва уловимый шёпот, смешиваясь с тихим поскрипыванием старых половиц. Воздух был густым и тяжёлым. Коктейль из запахов антисептика, зелий и крови, въевшейся в швы между плитками пола, оседал на языке горьким привкусом. Гермиона сидела в потрёпанном кресле, чувствуя, как усталость проникает в самые кости, высасывая последние силы. Шесть часов. Шесть часов они с Чжоу боролись за жизнь Оливера. Шесть часов, растянувшихся в вечность, где каждый вздох пациента мог стать последним. И теперь, когда кризис миновал, Грейнджер осталась одна в этой комнате-призраке. Здесь стены давно потеряли свой первоначальный цвет, обои отслаивались, обнажая старую штукатурку, а на потолке зияли тёмные пятна сырости, похожие на карты неведомых материков. Чжоу она заставила уйти. Чанг была на пределе. Глаза её слезились, руки дрожали, и Гермиона знала — ещё час, и та рухнет прямо у операционного стола. Её размышления были мрачны. Нападение на Вуда означало потерю последнего канала поставок. Голодные недели, если не месяцы. Сокращение всего до предела — еды, зелий, даже надежды. Мысль о новых портключах, которые она мечтала создать, теперь казалась насмешкой судьбы. Хотя... был ведь ещё тот отчаянный план. Тот самый, о котором она не решалась думать. Лежавший где-то на дне сознания, как тяжёлый камень, который она боялась перевернуть. Но разве её жизнь когда-либо была в безопасности? Риск стал её тенью. Её спутником. Её проклятием. — Гермиона, может, я тебя подменю? Джинни стояла в дверях — бледная как полотно. На ней были джинсы Гермионы — слегка великоватые, подвёрнутые на щиколотках. С одеждой была беда, однако Уизли с детства обожала магловскую одежду и предпочитала её мантиям. Сверху — простая синяя футболка, выцветшая после сотен стирок. Но даже сейчас, измождённая, с тёмными кругами под глазами и впалыми щеками, она сохраняла ту самую уизлиевскую стать, которую не могли сломить ни голод, ни война. — Всё в порядке, я не устала, — солгала Гермиона, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Джинни не выглядела лучше. Её кожа была сероватой, губы потрескались, а волосы, обычно ярко-рыжие, казались тусклыми. — Я думаю, отдых нужен тебе, — добавила Грейнджер, вглядываясь в подругу. — Как ты себя чувствуешь? Ты заболела? — Со мной всё нормально, — Джинни отвела взгляд, и это движение было слишком быстрым, слишком нервным. — Ты белее призрака, — настаивала Гермиона, чувствуя, как тревога снова поднимает голову. — Когда ты последний раз ела? — Я давно не была на улице, — буркнула та, и в этом «давно» было столько всего — и обида, и усталость, и страх, который она прятала даже от себя. — А мне кто говорил, что врать нехорошо, Джиневра? — Гермиона попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. — Если сию же минуту не отправишься спать, волью в тебя сонное зелье. Добровольно или нет. — Как скажешь, мамочка, — парировала Джинни. Но в её улыбке не было привычного огонька. Только усталость. Только та покорность, которая появляется, когда человек слишком долго пытается быть сильным и наконец сдаётся. Гермиона смотрела, как подруга выходит, и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. «Что с тобой происходит?» — хотела спросить она, но не спросила. Потому что боялась ответа. Потому что ответов было слишком много. Потому что она сама не знала, справится ли с новым грузом. Вуд тихо застонал во сне, и Гермиона повернулась к нему. Его лицо, освещённое тусклым светом магического светильника, казалось восковым. Она нащупала пульс — ровный, сильный — и позволила себе выдохнуть. За окном серел рассвет. Новый день начинался. С новой болью. С новой надеждой. И с теми же вопросами, на которые у неё не было ответов. Она закрыла глаза. Всего на минуту. Но не заметила, как провалилась в сон, уронив голову на край койки. Ей снился лес. И холодные серые глаза, которые смотрели на неё сквозь тьму. Она хотела закричать, но не смогла. А потом они исчезли, растворились в тумане, оставив после себя только пустоту и странное, щемящее чувство потери. ...... Гермиона проснулась задыхаясь. Воздух не шёл в лёгкие, будто кто-то сжал горло невидимой рукой. Она села на край кресла, хватая ртом разреженный воздух лазарета, и снова погрузилась в воспоминания, которые преследовали её каждую ночь. Малфой. За несколько лет он превратился из задиры в нечто необъяснимое. Его магия была не просто тёмной — она была... мёртвой. Холодной, высасывающей жизнь из пространства вокруг, оставляющей после себя только пустоту и давящую тишину. Она чувствовала это тогда, на поляне. Как воздух становился плотнее, тяжелее, как трава под его ногами чернела и скручивалась. Словно сама природа отшатывалась от него. За эти годы Малфой сделал себе имя. В рядах Пожирателей его боялись больше, чем кого-либо, кроме самого Тёмного Лорда. Он обрёл огромную власть, стал одним из генералов. Его отряд элитных бойцов — молчаливые тени в чёрных мантиях — наводил ужас на европейское сопротивление. Говорили, что они не оставляют свидетелей. Говорили, что они не люди. Но то, что делал сам Драко, приводило в ужас даже других Пожирателей. Гермиона не понимала, как он вообще оставался жив. Использование таких тёмных заклинаний должно было отбирать жизненную силу, разрушать душу, превращать человека в обессиленную оболочку. А он становился только сильнее. В первые полгода после битвы у Хогвартса о Малфое не было ни слуху ни духу. В Ордене даже предположили, что он погиб — или его убил сам Тёмный Лорд за предательство, которое совершила его мать, когда солгала, что Поттер мёртв. Гарри рассказал об этом только ей и Рону. Он не хотел, чтобы слухи дошли до той стороны — он не желал Нарциссе смерти. Гарри считал, что она поддерживает режим только ради мужа и сына. Гермиона не была в этом так уверена. В конце концов, Нарцисса была чистокровной ведьмой из семьи Блэков. И сестрой Беллатрисы. Ох, от одного только воспоминания о ней у девушки сердце забилось чаще. Напоминание о том дне до сих пор оставалось на её руке — уродливыми, неровными буквами, вырезанными со всей жестокостью, на которую способна безумная женщина. «Грязнокровка». Она машинально провела пальцами по шраму, вспоминая день, когда он появился. Первый раз Малфой объявился, когда они напали на лагерь Пожирателей смерти, где держали заложников. Тогда они ещё надеялись найти там Фреда — верили, что он жив, что его не убили, что он просто ждёт, когда за ним придут. Но его там не было. Те, кого они пытались спасти, тоже ничего о нём не слышали. Пустота. Снова пустота. Когда Орден уже собирался аппарировать с бывшими заключёнными, появился он. Гермиона хорошо помнила тот день. До сих пор, стоило закрыть глаза, она видела его фигуру, возникшую из темноты, словно сама смерть решила принять человеческое обличье. Малфой был в форме Пожирателя смерти — чёрная мантия, тяжёлые ботинки. Но, в отличие от остальных, на нём не было маски. Его лицо, бледное, с заострившимися чертами, было открыто. И на нём не читалось ничего — ни злобы, ни насмешки, ни той детской жестокости, которую она помнила по школе. Только холод. Только абсолютная, ледяная пустота. Одним взмахом палочки он создал вокруг них барьер из адского пламени. Гермиона видела зелёное пламя — не то, что жжёт, а то, что пожирает саму жизнь, высасывает магию из воздуха, из камней, из людей. Это было невозможно. С таким заклинанием не справился бы даже самый опытный боец. А он сделал это играючи, будто дышал. Потом он начал атаковать. Заклинания сыпались градом — тёмные, неизвестные, смертоносные. Они вылетали из его палочки с такой скоростью, что создать щит было невозможно, только уворачиваться. У Гермионы сложилось впечатление, что она сражается не с одним человеком, а с целым отрядом. Каждое его движение было точным, выверенным, лишённым лишних жестов. Он не тратил силы на пафосные выкрики — просто убивал. Холодно. Эффективно. Без жалости. Через несколько минут появились другие Пожиратели. Вспышки заклинаний летели со всех сторон, и в этом хаосе трудно было понять, где свои, где чужие. Гермиона побежала к Гарри и Рону, которые сражались с пятью Пожирателями одновременно. Но со спины на неё напал Мальсибер — она узнала его по тяжёлому дыханию и маслянистому смеху. Кто-то из Ордена смог сделать брешь в огненном круге. Гермиона, всё ещё сражавшаяся с мужчиной в маске, почувствовала, как её щит трескается под очередным ударом. Ещё секунда — и её отбросило назад с такой силой, что мир перевернулся. Она врезалась в чьё-то тело. Мускулистое, твёрдое, чужое. Кто-то подхватил её, помогая удержаться на ногах. — Спасибо, — выдохнула она, думая, что это кто-то из Ордена. Она повернулась. И увидела Драко Малфоя. Он стоял так близко, что она чувствовала холод, исходящий от его мантии. Его глаза — серые, ледяные — смотрели на неё без всякого выражения. В них не было ни ненависти, ни радости, ни даже узнавания. Только пустота. Она до сих пор не могла понять, зачем он помог ей встать. Он мог оглушить её. Мог наложить любое из тех жутких заклинаний, что использовал на других. Мог просто позволить ей упасть и разбиться. Но он подхватил её. Возможно, он хотел поквитаться на равных. В школе его всегда бесило, что она лучше него во всём — кроме зелий. И то потому, что их вёл его крёстный. Этот жест до сих пор не давал ей покоя. Зачем? Чтобы унизить? Чтобы показать, что даже в падении она зависит от его милости? Или в этом жесте осталась капля того старого соперничества, которое даже война не смогла убить? — Что, грязнокровка, — его голос, низкий и насмешливый, обжёг её ледяным презрением, — ноги подкашиваются от моего вида? От него буквально волнами исходила тёмная магия — тяжёлая, давящая, как атмосфера перед грозой. Гермиона почувствовала, как по коже бегут мурашки. С последней встречи он изменился. Черты лица заострились, взгляд стал глубже — и пустее. Волосы отросли и падали на лоб неровными прядями. Он стал шире в плечах, мускулистее, выше — словно война выковала из него нечто новое, опасное, нечеловеческое. Малфой направил на неё палочку, приняв дуэльную стойку. Гермиона узнала эту позу — низкая, сбалансированная, готовая к любой атаке. Её учили такой же в Ордене, но он делал это лучше. — Ну, покажи, на что способна, — усмехнулся он. — Малфой, ты не обязан этого делать! Ты же… — Что я, Грейнджер? — перебил он, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое. — Не такой, как они? Имею шанс искупить вину? Он усмехнулся — горько, зло. — Нет, грязнокровка. Я — это то, что я есть. И с наслаждением докажу это. — Он сделал шаг вперёд. — Перебью всех твоих друзей. А тебя, твоего Уизли и Поттера возьму в плен и подарю Тёмному Лорду. В качестве трофеев. Он замолчал. Его глаза стали ещё холоднее. — И знаешь что? Я не пожалею ни капли. Красная вспышка вырвалась из его палочки быстрее, чем она успела моргнуть. Гермиона откатилась в сторону, чувствуя, как заклинание прожигает воздух в том месте, где только что была её голова. Она ответила своим — слабым, слишком слабым. Завязалась схватка. Она только защищалась. У неё не было ни малейшей возможности атаковать — большинство его заклинаний были ей незнакомы. Он использовал магию, которую она никогда не видела, не изучала, не умела блокировать. Ей оставалось только уворачиваться. На подмогу бросились двое членов Ордена. Гермиона не успела даже крикнуть, чтобы они не приближались. Малфой даже не повернул головы. Одно лёгкое движение — и их тела рухнули на землю. Безголовые. С такой лёгкостью, будто он сбивал мух. Эти секунды стали её единственным шансом. Она наложила маскирующие чары и ринулась в бегство сквозь град заклятий, не разбирая дороги, не чувствуя ног. В тот миг она по-настоящему поверила, что Драко убьёт её. Его ледяной взгляд и лёгкость, с которой он обрывал жизни, повергали в ужас. И вот он снова едва не покончил с ней. Неужели это становится их традицией? — Как Вуд? — Гарри вывел её из размышлений. Она даже не заметила, когда он вошёл. Стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на неё с той привычной тревогой, которая никогда не покидала его лица. — Жив, — коротко ответила она. Голос был чужим, хриплым. — Мышечная связь в левой руке нарушена безвозвратно. Но жить сможет. — Бедняга, — прошептал Рон, появляясь из-за плеча Гарри. — Квиддич для него был всем. Гермиона кивнула. Она знала. Конечно, она знала это — знала каждую деталь, каждое слово, каждый выдох Оливера Вуда, когда тот рассказывал о своей мечте — играть за сборную Англии. Но когда война закончится, она что-нибудь придумает. Обязательно придумает. — А ты выглядишь просто ужасно, — голос Гарри прозвучал мягко, но настойчиво. — Когда ты в последний раз нормально спала? Давай, я принесу тебе зелье сна. — Поттер, ты издеваешься? — Гермиона подняла на него уставшие глаза. — Ты сам-то когда спал? Она посмотрела на него — по-настоящему, впервые за долгое время. Тёмные круги под глазами, которые не скрывала даже вечная мальчишеская взлохмаченность. Напряжённые плечи, ссутулившиеся под тяжестью невидимого груза. Он сам был похож на ходячего мертвеца — только без савана и с палочкой в кармане. Поттера мучила бессонница. Он упрямо отказывался от зелий, твердя, что не стоит их тратить. «Они нужны раненым», — говорил он. «А ты сам не раненый?» — хотелось спросить ей. Но Гарри всегда ставил других выше себя. Это было его проклятием. И её — тоже. — Только если выпьешь его со мной после собрания, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую он научился узнавать с первого курса. — Я тоже с вами, — тут же вызвался Рон. Его веснушки ярко выделялись на бледном лице, и он выглядел немногим лучше своих друзей. — Гермиона, мне не нужно… — Правда? — она встала. Слишком резко. Кресло скрипнуло, и этот звук показался ей выстрелом. — А сколько ты спал на этой неделе? — она сделала шаг к нему. — В этом месяце? Гарри открыл рот, но она не дала ему сказать. — Мы на войне! — её голос дрогнул, но она не остановилась. — Измождённый спаситель никому не нужен! Ты упадёшь с ног в самый важный момент, и что тогда? Она знала, что бьёт ниже пояса. Знала, что играет на его комплексе спасателя, на его вечной, неистребимой потребности защищать всех и вся. Но иного выхода не было. Гарри Поттера нельзя было уговорить — его нужно было заставить. — Ладно, — он сдался. Его плечи опустились, и в этом жесте было столько усталости, что у неё сжалось сердце. — Но только если с тобой. — И с Джинни, — добавила Гермиона. — С Джинни? — удивился Гарри, и его брови поползли вверх. — А при чём тут… — А что с моей сестрой? — встревожился Рон. — Она в порядке? — Вы что, слепые? — её голос дрогнул, и она почувствовала, как к горлу подступает ком. — Вы не видите, в каком она состоянии? Гарри опустил глаза. Рон замер, переваривая. — Ваши вечные качели между «люблю» и «должен оттолкнуть» сводят её с ума! — Гермиона говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. — Она худеет, Гарри. Она не ест, не спит, и всё, что у неё есть — это надежда, что ты вернёшься. Что в этот раз ты не сбежишь. — Эх… — Гарри провёл рукой по лицу. — Я просто пытаюсь её уберечь. Ты же понимаешь… — Понимаю, — отрезала она. — Но вы снова и снова начинаете всё сначала. Ты её отталкиваешь — она страдает. Ты возвращаешься — она боится, что это ненадолго. А Джинни живёт в страхе, что в этот раз ты просто не вернёшься. Она замолчала. В палате стало тихо — только Вуд дышал, размеренно и тяжело, и где-то за окном кричали птицы. Гермиона любила друга, но эти бесконечные метания между «люблю» и «должен оттолкнуть» сводили её с ума. Так нельзя обращаться с тем, кого любишь. — И не говори мне, что это не так, — добавила она уже тише. Гарри опустил глаза, и в его позе читалась такая усталость, что у Гермионы сжалось сердце. Она понимала его — понимала слишком хорошо. Страх потерять любимого человека был сильнее любого проклятия. Но Джинни... Джинни таяла на глазах. А он делал вид, что ничего не замечает. — Давай обсудим это потом, — пробормотал он. — Собрание начинается. Гермиона кивнула. Спорить не имело смысла. Он ушёл, а она осталась — на минуту, на две, просто чтобы выдохнуть. Выходя, она бросила последний взгляд на палату. Её взгляд скользнул к кровати у окна — той самой, где умерла Джилл. Шестнадцатилетняя маглорождённая. Её первая смерть. Та, кого она не смогла спасти. Иногда Джилл приходила к ней во снах — молчаливая, с пустыми глазами, и протягивала руку. Гермиона просыпалась в холодном поту. Она вышла в коридор. За окном уже смеркалось. Где-то там, за стенами этого старого дома, война продолжалась. А здесь, внутри, трещали по швам все её границы — моральные, магические, человеческие. И где-то в глубине души шевелился страх. А что, если следующий срыв станет последним?