Шесть ключей и одна ложь

На следующий день Грейнджер пошла к Чжоу. Дорога в кабинет Чанг, которую она знала наизусть, сегодня казалась особенно длинной. Каждый шаг отдавался глухой болью в груди — не физической, той, которая не лечится зельями. Старые половицы скрипели под ногами, будто предупреждая о чём-то, а серый свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, делал коридоры похожими на заброшенные шахты. Диагноз оказался неутешительным: два сломаных ребра и сотрясение. Чжоу, бледная, с тёмными кругами под глазами, вертела в руках рентгеновский снимок — маггловское изобретение, которое они использовали, когда магия давала сбои. На плёнке отчётливо виднелись трещины — тонкие, почти невидимые, но достаточно глубокие, чтобы причинять адскую боль при каждом вдохе. — Тебе повезло, — сказала Чжоу, откладывая снимок в сторону. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась та усталость, которая бывает у человека, который видел слишком много смертей и боится, что следующей будет его собственная. — Если бы удар пришёлся чуть левее — пробило бы лёгкое. Ещё немного — и ты бы не дотерпела до утра. — Повезло, — эхом повторила Гермиона, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Спасибо, Чжоу. Та лишь кивнула, не поднимая глаз. Её руки дрожали, когда она собирала инструменты — стеклянные флаконы с остатками зелий, бинты, палочку. Девушке пришлось провести несколько дней в постели. Но Гермиона не могла просто лежать — мозг отказывался отключаться, перебирая планы, цифры, имена. За эти дни она составила список всех зелий, их количество и дозировку для выдачи. Исписала несколько пергаментов мелким, убористым почерком, пересчитала каждую каплю, каждую склянку. Цифры были хуже любых проклятий. Также ей пришлось самой принести плохие новости лекарю. Когда Гермиона наконец решилась, то нашла Чжоу в палате с Вудом. Та стояла у его койки, скрестив руки на груди, и смотрела на спящего пациента с таким выражением, которое Грейнджер не могла прочитать. Её тёмные волосы, обычно собранные в тугой пучок, растрепались, выбившиеся пряди падали на лицо. Под глазами залегли глубокие тени, а белый халат, накинутый поверх свитера, был испачкан чем-то тёмным — запёкшейся кровью или зельем, она не могла разобрать. Чжоу была не просто зла после новости о сокращении расходов — она была опустошена. Стоя над спящим пациентом, она тихо, но с надрывом произнесла: — Я понимаю цифры. Я понимаю логику. Но когда я смотрю на него и знаю, что если он получит новое ранение, у меня может не хватить кровоостанавливающего... Я становлюсь не лекарем, а бухгалтером, который решает, кто стоит дороже. Она повернулась к Гермионе, и в её глазах — когда-то тёплых, карих — сейчас была только пустота. — Разве ради этого мы сражаемся, Гермиона? Ответа у Гермионы не было. Только ком в горле и тяжёлое, липкое чувство вины, которое не смыть никакими зельями. Она смотрела на Чжоу — на её осунувшееся лицо, на дрожащие руки, на халат, который когда-то был белым, а теперь казался серым, как и всё вокруг. И не могла вымолвить ни слова. ***** Первый день больничного гриффиндорка провела, обдумывая, где взять ингредиенты для портключей. Она потратила годы на изучение теории их создания, исписала десятки пергаментов, заучила наизусть сложнейшие формулы. И отлично знала, что достать компоненты будет невероятно сложно. Почти невозможно. Иных способов не было. Без портключей они находились в смертельной опасности — каждый рейд мог стать последним, каждое убежище — ловушкой. Для начала Гермиона хотела создать хотя бы по одному портключу для каждой точки. Но даже для одного у неё не хватало многого, а те ингредиенты, что были, отчаянно необходимы для лекарств. Она изучила карты, разложенные на столе — старые, потрёпанные, с пометками, сделанными разными почерками. Сопоставила места произрастания компонентов с известными логовами Пожирателей. Скорее всего, в Англии ей их не найти. Слишком опасно. Слишком близко к врагу. Попасть за границу было крайне затруднительно — пришлось бы аппарировать почти без остановки, рискуя каждую секунду. Но другого выхода не было. После выздоровления Грейнджер отправилась к Люпину. Римус сидел за столом в пустой гостиной, его лицо было бледным, под глазами залегли тени, а руки, когда он протягивал ей небольшой кожаный мешочек, слегка дрожали. В его взгляде — в этих когда-то тёплых, карих глазах — была бездонная, выжженная грусть. — Вот, — тихо сказал он. — То, что удалось собрать. Гермиона пересчитала галлеоны. «Негусто», — с горечью подумала она, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мешочек был почти пуст. На эти деньги можно было купить от силы десяток маггловских лекарств — капля в море по сравнению с тем, что им было нужно. — Знаешь, Гермиона, — Римус не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то в окно, за которым серел холодный рассвет. — Самая тяжёлая ноша на войне — это не физическая усталость. Это необходимость каждый день выбирать, кому из тех, кого ты обязан защищать, ты сегодня откажешь. На Римусе лежала ответственность, которая медленно убивала его изнутри. «Как он продолжает делать этот выбор день за днём?» — с щемящей болью подумала Гермиона, глядя на его осунувшееся лицо, на морщины, которых не было ещё год назад. Выходя, она размышляла, что необходимо глубже изучить маггловскую фармацевтику, она вспомнила о волонтёрских пунктах, где бездомным раздают лекарства бесплатно. Не самый честный вариант, но попробовать стоило. Девушка даже допускала мысль ограбить несколько аптечных складов — это было проще, чем нападать на волшебные лавки. В маггловском мире её не искали. Там она была никем. Тенью. Ранним утром Грейнджер отправилась за травами, решив не рисковать с расторопшей, пока запасы не иссякнут. Роса ещё не сошла, и трава была скользкой под ногами. Жаль, конечно, что она не помнила ту злополучную поляну. «Кому я вру? — с горькой усмешкой подумала она. — Я бы ни за что не пошла туда снова. Одна — точно». Но ради Артура стоило бы попробовать пойти туда с кем-то из Ордена. Не имеет значения — она всё равно не помнит то место. Когда-то эти вылазки приносили ей покой. Свежий запах утра, роса на траве, возможность просто лечь и смотреть в небо, забыв о войне. Теперь не было ни безопасных мест, ни времени — многие травы требовали немедленной обработки, иначе теряли свои свойства. Она всегда ходила на сборы одна. Мальчики предлагали помощь, но она отказывалась: Гарри и без того не спал, а Рон разрывался между семьёй, Лавандой и участием в рейдах. В этот раз её поход прошёл без происшествий. Вернувшись, она разложила травы и снова отправилась в путь — в маггловский мир. К вечеру у неё не осталось сил даже на ужин. За день ей удалось пополнить половину недостающих ингредиентов. А ещё — обойти пункты раздачи и ограбить один склад. Гермиона сжимала в кармане украденные анальгетики, и её пальцы дрожали. Она вспомнила испуганное лицо сторожа, которого оглушила. Пожилой мужчина в мятом кителе смотрел на неё так, будто она была призраком. Кислый привкус стыда подкатил к горлу. Она стала тем, против кого всегда боролась. Вором. Преступницей. Той, кто причиняет боль невинным. Но мысленный список раненых был длиннее, чем список её моральных принципов. «Это война, — безжалостно твердила она себе. — Все средства хороши». Она уснула, не добравшись до кровати, в кресле в кладовой. Старая лампа, забытая на столе, догорала, отбрасывая последние тёплые блики на её лицо. Новый день начинался. С новой болью. С новой надеждой. И с теми же вопросами, на которые у неё не было ответов. *** — Она здесь! Я нашла её! — голос Джинни, полный облегчения и радости, разнёсся по кладовой. Гермиона с трудом открыла глаза. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила. Перед глазами всё плыло, и она с трудом сфокусировала взгляд на двух Уизли, стоящих в дверях. Джинни — растрёпанная, в старой футболке Гарри, которая сползала с плеча, — держала в руках магический светильник, и его жёлтый свет резанул по глазам. Рон, взлохмаченный, с красными от недосыпа глазами, стоял чуть позади, привалившись к косяку. — Гермиона, мы потеряли тебя! — Джинни опустилась на корточки рядом. — Ты ушла складывать запасы и пропала. Мы обыскали весь дом. — Я уснула, — зевнула Гермиона, чувствуя, как затекли мышцы. — Простите. — Не извиняйся, Миона, — Рон усмехнулся, и в его голосе послышались привычные, тёплые нотки. — Но давай спускайся, а то мама сама придёт. И тогда тебя накормят насильно. Ты же знаешь, она не успокоится, пока не убедится, что ты поела. — Я и вправду хочу есть, — призналась Грейнджер, чувствуя, как желудок сводит голодной судорогой. — А гнев твоей мамы мне сейчас ни к чему. Она попыталась подняться, но мир поплыл перед глазами, и пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Слабость пронизывала всё тело — будто кто-то выкачал из неё все силы, оставив только пустоту. На кухне никого не было, кроме миссис Уизли. Она стояла у раковины, мыла посуду, но её взгляд был устремлён в одну точку — туда, за окно, где серел закат. Плечи её были опущены, движения — механическими. Гермиона сжала сердце, глядя на эту женщину, которая потеряла мужа, хотя он был рядом, но не помнил её, потеряла сына и не знала, жив ли он, и продолжала стоять, мыть посуду, готовить еду, заботиться о других. Но когда Молли увидела троицу, на её лице появилась тень улыбки — слабая, почти незаметная, но такая родная. — Дорогая, твоя порция на столе, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Поешь обязательно. Сегодня твоё любимое овощное рагу. — Спасибо, миссис Уизли, — ответила Гермиона, садясь за стол. В этот момент в кухню вошла Лаванда. Её светлые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались из причёски, на щеках горел лёгкий румянец. Она была одета в простую серую мантию, которая явно была ей велика, но даже это не могло скрыть её хрупкости. Джинни тут же ретировалась, бросив на брата быстрый взгляд, в котором смешались осуждение и какая-то странная, щемящая нежность. Она всё ещё не могла смириться с выбором Рона. Гермиона говорила ей, что не любит Рона. Но в душе рыжей девушки жила надежда. Надежда, что они ещё будут вместе. Что их сложности — только из-за войны. Что когда-нибудь всё вернётся на круги своя. Рон сиял. Светился изнутри той самой, беззащитной радостью. Лаванда подошла к нему сзади, обняла за плечи и поцеловала в щёку. Он мгновенно покрылся румянцем — ярким, почти мальчишеским. Гермиона смотрела, как его рука естественно, привычно легла на талию Лаванды. Как её пальцы накрыли его ладонь. Как они смотрели друг на друга — так, будто кроме них в комнате никого не было. В груди заныла знакомая пустота. Та самая, которую она так старательно затыкала книгами, зельями, списками, планами. Это была не ревность. Нет. Скорее — горькое осознание, что у кого-то есть тихая гавань, уголок, где можно спрятаться от войны, а у неё — лишь бесконечные списки и всепоглощающее чувство долга. — Мой Феникс, вот ты где! — прошептала Лаванда, прижимаясь к нему. — Я соскучилась. — Я тоже, — Рон притянул её ближе. — Когда ты вернулась? — Только что, — её голос стал ниже, почти мурлыкающим. — И я очень хочу провести время с тобой. Пойдём? Первые полгода Лаванда ревновала Рона к Гермионе. Парень проводил с ней много времени — они вместе искали информацию о крестражах, засиживались в библиотеке допоздна, спорили, делали заметки. Это не раз было предметом их ссор. Грейнджер слышала их крики сквозь стены, когда случайно проходила мимо. Сейчас между девушками царило хрупкое перемирие. Гермиона честно сказала, что испытывает к Рону лишь дружеские чувства. А со стороны Браун было бы глупо пытаться их ограждать друг от друга. Лаванда, объяснив своё поведение страхом и неуверенностью, в итоге поверила. Рон взял Лаванду за руку и увёл. Их шаги затихли в коридоре, а потом хлопнула дверь. Грудь Гермионы снова сжало. Но она быстро отогнала это чувство — глубоко внутрь, туда, где хранились все её невысказанные слёзы и несбывшиеся мечты. У неё были дела. Списки, которые нужно вести. Зелья, которые нужно варить. Люди, которых нужно спасать. А на тихие гавани — не время. Она взяла ложку. Овощное рагу было тёплым, почти горячим, и пахло домом. Тем самым, которого у неё больше не было. *** После еды Грейнджер отправилась в ванную. В доме на Гриммо было только две ванные комнаты, и та, что на втором этаже, досталась девушкам. Гермиона заперла дверь на щеколду — старую, ржавую, которая держалась на честном слове и магии. Включила воду. Горячие струи с шумом ударили о кафель, и пар начал медленно заполнять маленькую комнатушку. Она разделась, чувствуя, как каждый мускул протестует против движений. Скинула свитер, который когда-то был тёмно-синим, а теперь выцвел до неопределённого серого. Штаны, заштопанные в трёх местах. Носки — разные, потому что другие просто потерялись. Она уставилась на своё отражение в запотевшем зеркале. Сквозь пар оно казалось чужим, незнакомым — расплывчатым силуэтом, который мог принадлежать кому угодно. Она подошла ближе, провела ладонью по стеклу, стирая влагу. На неё смотрела незнакомка. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с впалыми щеками и потрескавшимися губами. Ей хотелось стереть с тела воображаемую грязь — ту самую, которая въелась под кожу, в память, в душу. Но руки всё ещё дрожали. Мелко, нервно, как у старого человека. Она сжала их в кулаки, заставляя успокоиться. Внезапно её взгляд упал на шрам. «Грязнокровка». Неровные буквы, вырезанные Беллатрисой много лет назад, всё ещё жгли — не физически, а тем особым, внутренним огнём, который не гаснет. Гермиона провела пальцами по шраму, чувствуя под подушечками рубцовую ткань. И её охватила горькая ирония: тогда её унизили за происхождение, за кровь, которая текла в её жилах. А сейчас она сама опустилась до уровня грабителя. Вора. Преступницы. Девушка стиснула зубы. Она с силой сжала раковину, и побелевшие костяшки пальцев отразились в запотевшем зеркале. Тошнота подкатила к горлу — кислая, обжигающая. Перед глазами пролетело воспоминание. То самое. Которое она пыталась забыть, но не могла. …Она стояла в маленькой, тесной комнатке. Ни окна, ни картины на стенах, только голый камень и одна магическая лампа под потолком, отбрасывающая жёлтый, больничный свет. Напротив неё сидел молодой Пожиратель смерти — парень на вид был совсем молод, лет девятнадцать. Его руки были связаны за спиной, на лице цвели синяки — старые, жёлто-зелёные, и свежие, багровые. Карие глаза, опухшие от побоев, сверкали злобой. — Вспомни, что ты уже знаешь, и загляни в его разум, — сказал Кингсли. Голос его был ровным, почти скучающим. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и наблюдал. Девушка посмотрела на парня. Представила, что его разум — это дверь. Старая, крепкая, запертая на несколько замков. К ней нужно подобрать ключ. Первый. Не подошёл. Второй. Третий. Четвёртый. После семи неудачных попыток она начала просто ломать эту дверь. Мысленно, грубо, с такой силой, что в комнате раздался мучительный крик. Парень выгнулся дугой. Его лицо исказилось, из носа хлынула кровь — алая, яркая, она заливала подбородок, капала на мантию. Кричал он недолго — секунду, две. А потом замолчал. Только тяжело дышал, глядя на неё с ненавистью. Гермиона с ужасом смотрела на него. На кровь. На свои руки, которые дрожали. Она причинила ему боль. Не желая того. Просто потому что ей не хватало опыта. — Я говорила, — прошептала она, обращаясь к Кингсли. — Я не умею… — Учись, — отрезал он. Парень поднял на неё глаза. В его взгляде была такая ненависть, что у неё перехватило дыхание. — Чем ты сейчас отличаешься от меня, стерва? — прохрипел он, и каждое слово было пропитано ядом. — Тем, что у тебя есть оправдания? В тот момент Грейнджер, ненавидя себя, подумала: когда же она стала такой? Когда переступила ту грань, за которой нет возврата? Воспоминание растаяло. Гермиона стояла под обжигающими струями воды и чувствовала, как слёзы смешиваются с каплями. Она не знала, плачет ли. Или это просто вода. Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. «Чтобы спасти своих, — решила она, — я готова стать тем, кого они, скорее всего, возненавидят». Она открыла глаза. Посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — на бледную, измождённую девушку с тёмными кругами под глазами и пустотой внутри. — Прости, — прошептала она кому-то. Себе? Им? Тем, кого уже не вернуть? Ответа не было. Только шум воды. Она выключила душ, вытерлась и натянула чистое бельё — единственное, что осталось от прошлой жизни. И вышла из ванной. В коридоре было пусто. Только старые половицы скрипели под ногами. Она пошла в свою комнату. Не потому что хотела спать. А потому что не знала, куда ещё идти. *** После душа сон не шёл. Тело ныло, веки тяжелели, но сознание отказывалось отключаться. Гермиона лежала в кровати, уставившись в потолок, где медленно разрасталось влажное пятно, похожее на карту неведомой страны. Сосчитать овец? Бесполезно. Перебрать в уме список зелий? Уже. Подумать о крестражах? Слишком больно. Она встала, натянула старый свитер — тот самый, который когда-то связала миссис Уизли, кривой, нелепый, но такой тёплый. Надела тренировочные штаны и, стараясь ступать бесшумно, выскользнула в коридор. В доме на Гриммо было тихо. Только старые половицы поскрипывали под ногами, только ветер завывал в каминных трубах, да где-то наверху скрипнула дверь — кто-то тоже не спал. Она направилась в зал для тренировок. Комната находилась в подвале — сырая, холодная, с низким потолком и каменными стенами, на которых когда-то висели портреты предков Блэков. Теперь они были заколдованы — спали или притворялись мёртвыми. В центре стояли несколько манекенов для отработки заклинаний, у стены — старый, потрёпанный диван, на котором можно было перевести дух после боя. Войдя, Гермиона увидела рыжую макушку. Джордж стоял спиной к ней, с палочкой в руке, и беспощадно избивал манекен. Заклинания вылетали из его палочки с такой скоростью и яростью, что манекен уже разлетался на части. — О, Гермиона! — он обернулся, и на его лице мгновенно расцвела привычная, мальчишеская улыбка. — Соскучилась по мне настолько, что решила составить компанию в час ночи? — Джордж, ты же знаешь, что мы с Роном расстались из-за моих чувств к тебе? — продолжила она шутку, заходя в комнату. — Правда? — он прижал руку к груди, изображая глубочайшее потрясение. — Я отнял у брата девушку? Какой кошмар! — Он сделал шаг к ней. — Тогда ты должна пройти испытание. Чтобы доказать, что достойна такого парня, как я. — А как же Кэти? — Гермиона скрестила руки на груди. — Ты негодяй, Уизли. — Меня хватит на двоих, — подмигнул он, и в этом жесте было столько знакомого, родного, что у неё сжалось сердце. Гермиону поражало, как ему удавалось оставаться таким на людях. Весёлым. Легкомысленным. Неунывающим. Но она видела его пустые взгляды, когда он думал, что никто не смотрит. Видела, как его лицо в эти секунды превращалось в маску — безжизненную, пустую, старую. Даже сейчас, прежде чем заметить её, на его лице не было абсолютно ничего. — Джордж, не пора ли тебе спать? — спросила она, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Торопишь события, — сверкнул он глазами. — А как же первое свидание? Поцелуй при луне? Обмен клятвами? — Всё, хватит, — засмеялась гриффиндорка, и в этом смехе было столько горечи, сколько бывает только у тех, кто слишком хорошо знает цену шуткам. С ним было легко. Почти как в старые времена — когда они с Фредом взрывали туалеты и превращали коридоры Хогвартса в полосы препятствий. Но она понимала: это маска. Тонкая, хрупкая, готовая рассыпаться в любой момент. — Джордж, — осторожно начала она, подходя ближе. — Ты не обязан быть со мной таким. — Каким? — он приподнял бровь. — Любимым? Романтичным? — усмехнулся. — Ты хочешь сразу в постель? Я, конечно, парень видный, но... — Я серьёзно, — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь. Джордж замолчал. — Твои стеклянные взгляды, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Паузы в рассказах, когда ты забываешь, что хотел сказать. То, с какой яростью ты рвёшься в бой — будто ищешь смерти. Нужно быть слепым, чтобы не заметить. Тишина. Только манекен скрипел на полу, раскачиваясь от последнего удара. — Нет, — голос Джорджа был глухим, чужим. — Нужно быть не тобой. Он выдохнул. Провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, сколько может быть у человека, который слишком долго носит чужую боль. — Мне так... проще, — сказал он, и в его голосе не было привычной лёгкости. — Мне нужно держаться. Ради мамы. Если я сломаюсь, что у неё останется? Он смотрел куда-то за её плечо — на стену, на потолок, в никуда. — Вы, — ответила она. — У неё есть вы. Все вы. — Я не хочу, чтобы она видела, — прошептал он. — Не хочу, чтобы она знала, что я... что я не справляюсь. — Ты справляешься, — сказала она. — Лучше, чем многие. Он ничего не ответил. Только стоял, опустив плечи, и смотрел в одну точку. Гермиона подошла к нему и обняла. Просто обняла — не спрашивая разрешения, не боясь отказа. Он был тёплым, живым, и она чувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко. Джордж замер на секунду. А потом обнял её в ответ. Крепко, по-братски, так, как обнимают только тех, кто понимает без слов. Он посмотрел ей в глаза с благодарностью, коротко кивнул — и ушёл. Не оглядываясь. Его шаги затихли в коридоре. Гермиона осталась одна. Среди разбитых манекенов, в тишине подвала, где когда-то Блэки прятали свои тёмные секреты. Она подумала: все мы носим свои маски. Кто-то — чтобы защитить других. Кто-то — чтобы защитить себя. Она достала палочку. Начала тренироваться. Только после нескольких часов изнурительной работы — когда мышцы горели, в глазах темнело, а заклинания перестали получаться — ей удалось уснуть. Прямо на старом, пыльном диване, не раздеваясь, прижимая палочку к груди. *** Несколько недель изматывающих вылазок увенчались успехом — ей удалось раздобыть ингредиенты для портключей. Запасов хватало на шесть штук. Шесть. Целая горсть спасения, которую она вырвала у смерти. Теперь оставалось совершить сложнейшие магические действия. Но сначала — восстановить силы. После стольких прыжков её магический потенциал был на исходе, а такое состояние, как она читала в старых фолиантах, могло убить волшебника. За это время она побывала во Франции, Бельгии, Амстердаме и Норвегии. И её ждал ужас: все эти страны были под властью Тёмного Лорда. Та же серая, давящая атмосфера, те же чёрные флаги над зданиями министерств. Та же война. Только язык другой. К счастью, Пожиратели не попадались, но пару раз пришлось улепётывать от пикси и дромогора, оставившего глубокий шрам на голени. Кровь была, но она затянулась — магией, кое-как, на скорую руку. Хоть Пожиратели не охраняли так усиленно поляны за пределами Англии, многие местные твари ставили антиаппарационные чары и ловушки. Хуже врагов иногда бывала сама природа. Однажды, в заброшенном ботаническом саду Амстердама, она наткнулась на поляну, заросшую нужным грибом. Вокруг — следы не тёмной, а защитной магии. Старой, почти стёршейся. Под деревом лежал обгоревший оберег местного сопротивления. Символ, который она узнала. В памяти всплыло лицо молодой голландской волшебницы, с которой они когда-то пересекались на международной конференции. Та с гордостью рассказывала о своих работах. Теперь её оберег валялся в грязи, а сама она, вероятно, была мертва. Гермиона сжала оберег в кулаке, чувствуя не только горечь потери, но и яростную решимость не допустить, чтобы её судьба и судьба её друзей повторила этот путь. *** Гриффиндорка позволила себе проспать целый день. Без снов, без кошмаров — только чёрная, спасительная пустота. Следующую неделю она провела в лаборатории, создавая портключи. В перерывах штудировала маггловские медицинские справочники — засаленные, с загнутыми уголками, которые украла из университета. Она надеялась, что, объединив эти знания с чарами, удастся сократить расход зелий. Думала о системах кровообращения, о дозировках антибиотиков, о методах экстренной реанимации. Маглы были слабы. Но они были изобретательны. Закончив, обессиленная, она поплелась в спальню. Ноги гудели, спина ныла, перед глазами всё плыло. По пути заметила свет под дверью кабинета — там, где Гарри засиживался над картами, планами и схемами, рисуя стрелки, отмечая точки, просчитывая каждый шаг. Она заглянула внутрь. Он спал за столом. Его голова лежала на карте с пометками о передвижениях Пожирателей — щёку отпечатала линия реки, которую он так и не успел подписать. На его лице — печать такой глубокой усталости и ответственности, что сердце Гермионы сжалось. Волосы, вечно взлохмаченные, упали на лоб. Рядом стояла нетронутая тарелка — ужин, который он так и не съел. Она набросила на него плед, погасила свет. И тихо вышла, стараясь не скрипеть половицами. Войдя в спальню, она увидела Джинни. Та сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в одну точку — на стену, где когда-то висела фотография Гарри. Её нос и веки распухли от слёз, волосы спутались, а на лице застыло выражение, которое Гермиона не могла прочитать. — Джинни, что случилось? — Гермиона бросилась к подруге, опустившись перед ней на колени. — С твоей семьёй всё в порядке? Та долго не отвечала. Лишь глухо всхлипывала, сжимая край одеяла побелевшими пальцами. — Герм... — голос Джинни сорвался. — С ними всё в порядке, — выдавила она наконец. — Что же тогда? — Гермиона взяла её за руки. — Пожалуйста, не молчи! — Я... — Джинни снова замолчала. Её губы дрожали, грудь тяжело вздымалась. Грейнджер обняла её. Джинни разрыдалась — громко, навзрыд, уткнувшись лицом в её плечо. Они просидели так минут пятнадцать. Может, двадцать. Гермиона гладила её по голове, шептала что-то бессвязное, успокаивающее, и чувствовала, как её собственная рубашка намокает от слёз. Наконец Джинни отстранилась. Вытерла лицо тыльной стороной ладони. Собралась с духом. И, глядя Гермионе прямо в глаза, выдохнула: — Гермиона, я беременна.