Выбор без выбора

В голове у Гермионы пронеслись ужасающие картины: беременная Джинни, падающая от заклятия; Гарри, бросающийся под зелёную вспышку, чтобы прикрыть её собой; маленький ребёнок, оставшийся без родителей. Кадры сменяли друг друга, как в кошмарном калейдоскопе, и она не могла их остановить. Беременность в такое время — чистейшее безумие. Гарри и так уязвим до предела — он спит по три часа в сутки, просыпается от каждого шороха, и его рука всегда лежит на палочке. Джинни постоянно на грани срыва — она не ест, не спит, и только надежда на победу держит её на плаву. А теперь ещё и это. Беременным нельзя нервничать! У них нет ни одного эксперта по ведению беременности. Чжоу и так разрывается между лазаретом и поисками лекарств. О, Мерлин! Поттер сломается, если с ней что-то случится. Мы все сломаемся. У Грейнджер чуть не сорвалась с губ фраза о том, насколько это безрассудно и безответственно — заводить ребёнка посреди войны, когда каждый день может стать последним. Слова уже вертелись на языке, готовые вырваться наружу потоком праведного гнева. Но она вовремя остановилась, прикусила язык, проглотила обвинения вместе с комом в горле. Сейчас её подруге нужна поддержка, а не нравоучения. Джинни, скорее всего, уже извела себя этими мыслями. Она и так знает, насколько всё плохо. И винит себя. Ей не нужен ещё один голос, который скажет: «Ты всё делаешь неправильно». — Джинни… Ого, — было первое, что смогла выдавить Гермиона. Слова прозвучали глупо, плоско, но она не могла найти других. Джинни стыдливо опустила голову. Её плечи поникли, и она инстинктивно прикрыла ладонью ещё плоский живот — защитным жестом. — Гарри знает? — вырвалось из её уст раньше, чем она успела подумать. — Нет! — Джинни резко выдохнула, и в этом выдохе было столько страха, сколько может быть у человека, который боится потерять всё. — Я не знаю, как ему сказать. Как он отреагирует... Он и так постоянно переживает за меня, за Рона, тебя, за всех. А если он узнает... Он будет в ужасе. Но не от ребёнка. От мысли, что не сможет их защитить. Что подведёт. Что его страх снова заставит его оттолкнуть её — «ради безопасности». — Джинни, — Гермиона мягко взяла её за руку, сжала холодные, дрожащие пальцы. — Наш Гарри никогда не скажет тебе ничего плохого. Тем более, он всегда мечтал о большой семье. Ты же знаешь. Он говорил. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. — Я боюсь, Гермиона, — прошептала заплаканная девушка, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что у Грейнджер сжалось сердце. — Я понимаю, что тебе страшно. Но Гарри должен знать. Вы должны пройти через это вместе. Не прятаться по углам, не бояться сказать правду. А вместе. Гермиона вновь обняла её, сжимая в объятиях хрупкие плечи подруги. Её сердце сжималось от тревоги за них обоих. Подруга так молода. Мы все слишком молоды для этого кошмара — войны. — Ты же знаешь, у нас всё так нестабильно... Если он... — Джин, остановись. Сейчас в тебе говорит страх, — она погладила подругу по голове, как успокаивают ребёнка. — Не он. Не Гарри. Не твои мысли. Просто страх. Она отстранилась, заглянула в заплаканные глаза. — Я уверена, Гарри будет счастлив. Хоть и станет переживать за тебя вдвойне. Хотя в этом есть и плюс — он больше не станет тебя отталкивать, придумывая глупые отговорки про безопасность. Гермиона улыбнулась — на этот раз почти искренне. — Тебе нужно привести мысли в порядок и решить, как рассказать всё парню, который любит тебя больше жизни. — Ты права. Он должен знать, — уже увереннее сказала Уизли. В её голосе появилась та самая, знакомая сталь, которая когда-то заставляла её летать на метле, несмотря на запреты братьев. — Как думаешь, мама меня убьёт? Она попыталась пошутить, но в глазах всё ещё стоял страх. — Ох, думаю, Молли сначала сотрёт тебя в порошок, потом проделает то же самое с Поттером, а после расплачется от счастья, — с улыбкой ответила гриффиндорка. — Это же Уизли. У вас всё через скандал и слёзы. Джинни тоже рассмеялась — тихо, надрывно, но в этом смехе было что-то живое. Однако страх в её глазах не исчез. Он притаился, затаился, но не ушёл. Теперь Гермиона поняла, почему подруга последнее время была такой бледной, слабой и постоянно хотела спать. Почему она смотрела на еду с отвращением. — Все будут меня осуждать, — вырвалось у Джинни. — Никто не посмеет, — резко сказала Гермиона, и в её голосе зазвенела сталь. — Все будут удивлены, не более. К тому же, ты не обязана никому рассказывать. Пока твой живот маленький, никто и не заметит. А когда заметят — будет уже не до осуждения. Она замолчала, подбирая слова. — Ты не одна, Джинни. Мы все с тобой. — Гермиона, никому не говори, — глухим голосом произнесла Уизли. — Мне нужно подумать. Возможно, ты права, я расскажу только самым близким. Пока. Джинни всегда любила делиться новостями и была ещё той болтушкой — даже война не смогла изменить её характер. Она могла трещать без умолку часами, пересказывая сплетни, обсуждая квиддич, жалуясь на Гарри. Скрывать такую тайну ей будет невыносимо тяжело. Она будет срываться, будет хотеть рассказать, будет прокручивать в голове, как это сделать. Для Гермионы же это ещё один секрет. Ещё одна ложь во спасение. Когда это закончится? — Оставить тебя одну или остаться? — мягко спросила Грейнджер. — Мне нужно побыть одной, — ответила Джинни с натянутой улыбкой. — Подумать. Гермиона кивнула. Уже взялась за ручку двери, когда Джинни схватила её за руку. — Гермиона, — голос её дрогнул, — я так тебя люблю. Гермиона обернулась. На секунду их взгляды встретились — две женщины, две подруги, которые слишком многое потеряли и слишком малое обрели. — И я тебя. Дверь закрылась. Гермиона вышла в коридор. В доме было тихо. Только старые половицы скрипели под ногами, да где-то наверху дула из открытого окна. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. — Ещё один секрет, — прошептала она. — Ещё одна ложь. --- Беременность. Ещё один предмет для срочного изучения. Гермиона опустилась на стул, всё ещё стоявший у окна, и уставилась на свои руки, сжатые на коленях. Она уже не понимала, когда ей всё это читать. Столько информации, столько тем, в которых она должна разобраться до того, как они станут не просто теоретическими выкладками, а чьей-то жизнью. Придётся пожертвовать часом тренировок ради изучения ведения беременности. А может, и не одним. Конечно, Молли многое знает — у неё семеро детей, её опыт бесценен. Но вряд ли с медицинской точки зрения. А война не щадит никого, и даже роды здесь могут стать смертельным риском. Нужны знания. Настоящие, выверенные, лекарские. Несмотря на все тревоги, Грейнджер всем сердцем была рада за друзей. Гарри часто говорил о том, каким отцом хотел бы стать, сколько детей мечтал завести — большой дом, шум, смех, вечно что-то взрывающееся на кухне. В мирное время он бы прыгал от счастья. Но сейчас… На самом деле Гермиона не знала, как он отреагирует. Он мог испугаться. Мог оттолкнуть Джинни — «ради её безопасности». Мог замкнуться в себе, виня себя за то, что не может защитить их так, как хочет. Но она была абсолютно уверена в одном: он никогда не обидит свою Джинни. Ни словом, ни делом, ни взглядом. В этом она не сомневалась никогда. Она откинулась на спинку стула, прикрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. В голове уже начал формироваться список: книги, которые нужно найти, вопросы, которые нужно задать Чжоу, зелья, которые стоит приготовить заранее… — Грейнджер, вот ты где. Голос Кингсли прозвучал как гром среди ясного неба. «О нет, Кингсли», — с тоской подумала она, узнавая этот властный, нетерпеливый тон. Она резко открыла глаза и выпрямилась, инстинктивно принимая защитную позу. — Я сейчас занята, — солгала она, поднимаясь со стула и делая шаг к выходу, надеясь проскользнуть мимо него в коридор. Но Кингсли, словно предвидя её манёвр, шагнул в сторону, перекрывая проход. Его массивная фигура нависала над ней, загораживая свет. — Ты что, прячешься от меня? — удивлённо констатировал он, и в его голосе послышались нотки не то насмешки, не то раздражения. — Нет, просто у меня срочные дела. Давай поговорим потом, — Гермиона попыталась обойти его, но он снова преградил путь. — Что может быть важнее допроса? — Кингсли сузил глаза, и его взгляд стал тяжёлым, прожигающим. — Нам срочно нужна информация об их лагерях. Наши склады пустеют, боевой дух падает. Каждый день промедления стоит нам жизней. Ты это знаешь не хуже меня. Снова этот допрос. Снова этот взгляд, полный страдания, эти крики, от которых у неё до сих пор звенит в ушах. Я не могу. — Но я лишь причиняю ему боль! — выпалила Гермиона на одном дыхании, и слова полились наружу, как вода из прорванной плотины. — Я не могу открыть эту чёртову дверь в его разум. Я не легилимент, Кингсли! Я пробую снова и снова, и каждый раз он кричит, а я чувствую себя палачом. Она замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как щёки заливает краской — от гнева, от стыда, от бессилия. Шеклботт окинул её ледяным взглядом с ног до головы. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его позе было столько непоколебимой уверенности, что у неё внутри всё сжалось. — Не будь эгоисткой, Грейнджер, — сказал он, и голос его был ровным, холодным, как сталь. — Твои моральные дилеммы сейчас никого не интересуют. Пока ты решаешь, чисты ли твои руки, кто-то из наших умирает от голода или попадает в засаду. Такие, как мы, должны брать на себя грязную работу, чтобы такие, как Поттер, могли спать спокойно и делать то, что должны, для победы. У каждого из нас своя роль на этой войне. Бах. Словно кто-то ударил её под дых. Когда она стала «такой, как мы»? И он посмел назвать её эгоисткой?! Это было немыслимо! Однако в груди что-то щемяще и горько соглашалось с ним. Им действительно было трудно. Те запасы, что они могли бы раздобыть в лагерях Пожирателей — еда, зелья, оружие, — были вопросом жизни и смерти. И только она могла добыть эту информацию. Только у неё был доступ к тем знаниям, которые могли открыть чужие разумы. Даже если она делала это неумело. Даже если это причиняло боль. Её чистая совесть или их полные желудки, возможность не экономить лекарства? Её моральные принципы или их шанс дожить до утра? Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как внутри разгорается борьба. Кингсли не торопил. Он просто ждал. И ради своих близких она была готова замарать руки в грязи. Да что там руки — она была готова нырнуть в эту грязь с головой. Гермиона подняла на него глаза. — Хорошо, — сказала она, и голос её был твёрже, чем она себя чувствовала. Пальцы, сжимавшие палочку, дрожали, но она заставила их замереть. — Я попробую ещё раз. Как мне подобрать ключ? У меня слишком мало опыта, — уже с решимостью, почти требовательно спросила она. Мимолётная улыбка Кингсли не ускользнула от её взгляда. Тонкая, едва заметная, она скользнула по его губам и исчезла так же быстро, как и появилась. Но Гермиона успела её увидеть. «Он снова мной манипулировал. Змей. И слава Мерлину, что этот змей на нашей стороне». — С ним ты и наберёшься опыта, — сказал он. Голос его был ровным, почти скучающим, будто они обсуждали погоду. — Если не получается найти ключ... забудь о ключе. Просто сломай дверь. Его слова прозвучали как приговор. Не совет — холодная, безжалостная констатация факта. Сломай дверь. Разрушь. Уничтожь. И не думай о последствиях. Девушку охватил леденящий ужас — не от самой фразы, от осознания того, что она готова это сделать. Что внутри неё уже нет того отвращения, которое было в первый раз. Что она привыкает. Сломать дверь. Разрушить чужое сознание. Стать тем, кого всегда презирала. Тем, кого когда-то боялась. Но разве у меня есть выбор? Она закрыла глаза на секунду, и перед ними встали лица: Джинни, бледная, прижимающая ладонь к ещё плоскому животу. Гарри, с красными от бессонницы глазами. Рон, который рвется в бой, словно на смерть. Молли, которая каждое утро ставит лишнюю тарелку для Фреда. Маленький Гарри, который не заслужил родиться в мире, где идет война. Для них. Для всех них. Она открыла глаза. В них не было сомнений.