Прерванный праздник

Теперь жизнь Гермионы превратилась в бесконечный список обязанностей. Вылазки в мир маглов за медикаментами — кражи, на которые она шла с замиранием сердца, каждый раз ожидая, что её схватят. Изматывающие путешествия в соседние страны — Франция, Бельгия, Норвегия, где война оставила такие же кровавые следы. Смены в лазарете, где она училась зашивать раны и склеивать сломанные судьбы. И допросы пленного Пожирателя смерти — самое страшное, что она делала в своей жизни. В редкие промежутки она штудировала магловскую медицину, руководства по ведению волшебной беременности и трактаты по легилименции. Всё это смешивалось в голове в один сплошной, бесконечный гул. По вечерам, когда мальчики возвращались в штаб, они вместе искали информацию о крестражах, листая пыльные фолианты, строя догадки, споря до хрипоты. А она, закрывая глаза, слушала их рассказы о рейдах — о взрывах, о погонях, о тех, кто не вернулся, — пытаясь представить себе другую жизнь. Ту, где не нужно ломать чужие разумы. Ту, где она просто Гермиона, а не палач. Всё, абсолютно всё, она кропотливо заносила в заговорённый дневник — на случай, если её убьют. Чего она не исключала. Каждый раз, уходя на задание, она прощалась с миром. Каждый раз, возвращаясь, удивлялась, что ещё жива. За неделю Грейнджер дважды пыталась найти «ключ» в сознании молодого солдата, причиняя ему невыносимую боль. Её успехи были ничтожны — она царапала поверхность, не в силах проникнуть глубже. Кингсли дал ей две попытки. Она провалила обе. Это означало, что в следующий раз она должна была «сломать дверь». От одной этой мысли её тошнило. Буквально — к горлу подступала желчь, и она сжимала челюсти, чтобы не выдать себя. После каждой такой «практики» она заходила в душ, включала воду погорячее, сползала по кафельной стене на пол и, обхватив колени, беззвучно рыдала, пока пар не скрывал её от самой себя. Вода смывала пот, но не стыд. Не страх. Не чувство, что она переступает ту грань, за которой нет возврата. Друзьям она не рассказывала о деталях допросов. Им не нужно знать, во что она постепенно превращается. Они и так, наверное, не одобряли её работу с Кингсли, но, слава Мерлину, не осуждали. Она была бесконечно благодарна Гарри за ту молчаливую поддержку, которую он оказал на собрании. Она не надеялась, что он поймёт, — а он понял. И не отвернулся. За это время Гермиона изучила последствия «сломанных дверей». Пленный мог лишиться разума, памяти, дара речи или просто умереть. А могло случиться и всё разом. Она читала об этом в старых книгах, которые Кингсли приносил ей тайком — с пожелтевшими страницами и въевшимся запахом смерти. Она знала, на что идёт. И всё равно продолжала. «Я не стану палачом», — дала она себе слово. Она твёрдо решила поговорить с Шеклболтом. Она приведёт железный аргумент: пленный ценен живым, а значит, ей нужно больше времени на оттачивание техники. Он не может требовать от неё совершенства без практики. И она не позволит ему сделать из неё убийцу. — О чём думаешь? — голос Джинни вырвал её из мрачных раздумий. Гермиона вздрогнула и подняла голову. Рыжая стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Она была бледной — бледнее обычного, — но в её глазах горела крошечная искорка надежды, которой не было ещё несколько дней назад. — О будущем, — с горькой иронией ответила Гермиона, отставляя пустую чашку, которую держала в руках. — Как Гарри? — спросила она, вглядываясь в лицо подруги. Джинни вздохнула, прошла к столу и села напротив. — Жутко переживает, — сказала она, и в её голосе слышалась усталость, смешанная с нежностью. — За меня… за нас, — поправилась она, и её рука инстинктивно легла на живот. — Но уже лучше. После того как Джинни рассказала Поттеру о беременности, он стал ещё более тревожным. Гермиона оказалась права: первой его реакцией была чистая радость — на его лице появилась такая улыбка, какой она не видела с тех пор, как они ещё были детьми и война казалась чем-то далёким. Он обнял Джинни, закружил по комнате, что-то кричал о том, что это чудо, что он самый счастливый человек на свете. А потом пришло осознание. Осознание новой, чудовищной уязвимости. Он поддержал Джинни — клялся быть рядом, больше не отталкивать, не придумывать глупых отговорок про безопасность. Джинни плакала, но это были слёзы облегчения. А потом, когда она уснула, утомлённая переживаниями, Гарри нашёл Гермиону. Она сидела в гостиной, просматривая записи о легилименции, когда он беззвучно опустился на диван рядом. Его лицо было бледным, волосы — взъерошенными сильнее обычного, а в зелёных глазах плескался настоящий ужас. — Гермиона, — начал он, и голос его сорвался. — Если я не смогу их защитить… если Джинни попадёт в плен… Он не договорил. Не смог. Парень рухнул на диван, сжав голову в руках. Его плечи вздрагивали, но он не плакал — он был слишком напряжён, слишком сжат, как пружина перед выстрелом. — Гарри, — она отложила пергамент и повернулась к нему. — Ничего этого не случится. Вы справитесь. Ты будешь замечательным отцом. Она сказала это как можно нежнее, вкладывая в голос всю уверенность, которой не чувствовала. Она сжала его плечо, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью рубашки. — Я не хочу, чтобы мой ребёнок рос без родителей, как я… — его голос дрогнул. Это был его самый большой страх. Глубинный, въевшийся в самую душу. Он познал всю горечь сиротства — холодные лестницы у Дурслей, одиночество в Хогвартсе, когда другие получали письма от родителей, а он — только ночные кошмары. Поттер обожал семью Уизли и часто говорил, что грезит о такой же — шумной, тёплой, любящей. Гермиона мягко подняла его подбородок, заставляя встретиться с ней взглядом. — Твой малыш никогда не повторит твою судьбу, — сказала она твёрдо, почти жёстко. — Ты и Джинни переживёте эту войну. Я сделаю всё, чтобы вы пережили. Она вытерла единственную сорвавшуюся слезу. Грейнджер заметила, что в его глазах были не только страх и печаль. Там теплилась надежда — слабая, хрупкая, но живая. И это придало ей сил. Парень положил голову ей на плечо, обняв за талию. Такой простой, почти детский жест — искать утешения у того, кто всегда был рядом. — Я должен жить ради них, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — И я должен выиграть эту войну. Вот он — их Гарри Поттер. Не сломленный, не сдавшийся. Тот, кто шёл в Запретный лес навстречу смерти. Тот, кто вставал после каждого падения. Она обняла его крепче. Она сделает для него всё. Даже если это будет стоить ей жизни. У него есть Джинни, скоро будет ребёнок — он обязан выжить. А у неё… у неё нет никого, кроме мальчиков и вороха обязанностей. Если выбор встанет между её жизнью и его, она не раздумывая отдаст свою. — Гарри, позволь себе почувствовать радость, — сказала она, гладя его по спине, как когда-то её мама гладила её. — Не терзайся тем, чего ещё нет и, уверяю, не случится. Сейчас ты нужен Джинни как никогда. Ей важна твоя поддержка. Не отнимай у неё это. Поттер глубоко вздохнул, словно вспомнив о ней. О той, кто ждал его в спальне. О той, ради кого он готов был свернуть горы. — Наверное, ты права, — прошептал он, и мука на его лице немного отступила. — Я действительно хочу этого ребёнка. Я не мог о таком и мечтать. Я счастлив, Гермиона. Но мне так страшно. Он отстранился, задумался на секунду, а потом с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой произнёс: — Мы с Джинни решили рассказать всем. — Ого, — Гермиона приподняла бровь. — Ты готов быть растерзанным семьёй Уизли? — С этим определённо нужно разобраться до всеобщего объявления, — он потупил взгляд, и в его голосе появились нотки вины. — Рон меня прибьёт. — О, Рон — это ерунда. А вот миссис Уизли тебя прикончит, — фыркнула Грейнджер, и в её голосе появились привычные, насмешливые нотки. Друзья рассмеялись вместе — негромко, устало, но искренне. В этом смехе было что-то живое, то, чего не хватало последние дни. После паузы Гарри снова крепко обнял её. — Спасибо тебе, Гермиона, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что у неё сжалось сердце. Он чмокнул её в щёку — легко, по-братски, как в старые добрые времена. — Меня не за что благодарить, — ответила она, чувствуя, как щёки заливает краской. — Неправда! — Гарри отстранился и посмотрел ей в глаза. — Ты, несмотря на все свои обязанности, находишь силы заботиться о нас. Я знаю, что это ты первой узнала и настояла, чтобы она мне всё рассказала и не наделала глупостей. Гермиона опустила взгляд. Ей стало неловко — не от благодарности, от того, что он так хорошо её знает. — Мы друзья, — сказала она тихо. — Я сделаю всё для тебя, для Рона и Джинни. «Абсолютно всё», — промелькнуло у неё в голове. — Гермиона, — Гарри вдруг стал серьёзным, — не забывай о себе, заботясь о нас. Она хотела отмахнуться, сказать, что всё в порядке, что у неё всё под контролем, что она справляется. — Брось, Гарри, — сказала она, но в её голосе впервые не было уверенности. Слова прозвучали глухо, почти испуганно. Они посмотрели друг на друга. Два человека, которые прошли через ад. Которые теряли и находили. Которые боялись одного и того же — потерять тех, кто дорог. — Постараюсь, — добавила она, и это была не ложь, и не правда. Просто обещание, которое она не была уверена, что сможет сдержать. Гарри кивнул, не настаивая. Он знал её слишком хорошо. Они ещё некоторое время сидели молча, глядя на огонь в камине. Каждый думал о своём — о будущем, о страхах, о тех, кого любил. — Ладно, — Гарри хлопнул себя по коленям и поднялся. — Пойду к Джинни. А то она, наверное, уже проснулась. — Иди, — улыбнулась Гермиона. — Я тут ещё немного посижу. Он направился к двери, но на пороге обернулся. — Гермиона? — Да? — Спасибо, что ты есть. Она не ответила. Только кивнула. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Гермиона осталась одна. В гостиной было тихо — только потрескивал камин, да старые часы тикали на стене. Она закрыла глаза. И подумала о том, что у Гарри есть Джинни и ребёнок. У Рона — Лаванда. У Джинни — Гарри и малыш. А у неё — ничего. Только долг. Только обязанности. Только обещания, которые она дала себе и другим. «Не забывай о себе», — сказал Гарри. Но как забыть о себе, если ты — единственная, кто может что-то сделать? Если без тебя кто-то умрёт? Если твоя жизнь — не твоя? Она открыла глаза. Посмотрела на огонь. — Я справлюсь, — сказала она вслух. — Я всегда справлялась. --- Джинни и Гарри решили не просто сообщить новость, а устроить настоящий праздник. Римус идею поддержал — Орден тонул в дурных вестях, и всем отчаянно нужен был глоток света. Люди устали. Люди теряли надежду. А тут — новая жизнь, обещание будущего, которое ещё можно спасти. Кингсли, к всеобщему удивлению, пожертвовал пару бутылок огневиски с полки своего временного кабинета. Молли, уже посвящённая в секрет, приготовила всё, что могла позволить скудная провизия Ордена, — и даже этого было достаточно, чтобы старый склад, превращённый в банкетный зал, наполнился ароматами домашней выпечки и надежды. — Что мы празднуем? Мы что, победили Безносую козявку? — усмехнулся Ли, подходя к столу с подозрительно прищуренными глазами. — Как я мог такое пропустить! — Ли, у нас будет пополнение, — подмигнул знавший правду Джордж, и в его голосе впервые за долгое время не было той надрывной, деланной весёлости, за которой он прятал пустоту. — Дорогой, ты беременн? — Джордан прижал руку к сердцу, изображая глубочайшее потрясение. — Ох, и я стану папой? — Мальчики, я и не знала о вашей ориентации, — рассмеялась Джинни, и в её смехе было что-то лёгкое, почти беззаботное. — А как же Кэтти? — Парень подмигнул ей — Скоро всё узнаешь, — добавила она с заговорщическим видом, стрельнув глазами в сторону Ли. Гарри последовал совету Гермионы и попытался отбросить мысли о войне хотя бы на пару часов. И у него получилось — он сиял. По-настоящему, без той привычной тени, которая обычно пряталась в его глазах. Джинни сияла вместе с ним. И глядя на них, невозможно было представить, что где-то там, за пределами этих стен, мир умирал. Когда все члены Ордена, способные прибыть, собрались на просторном складе, Уизли и Поттер, держась за руки, вышли в центр. Свет от магических светильников падал на их лица, делая их почти нереальными — слишком красивыми, слишком счастливыми для этого мира. — Мы хотели бы разделить с вами прекрасную новость, — начал Гарри с искренней улыбкой, и в его голосе не было привычной усталости. — Она сделала меня самым счастливым человеком на свете. И напомнила, за что мы боремся. Он взглянул на Джинни, словно спрашивая разрешения, и она кивнула, сжимая его руку. — У нас с Гарри будет малыш! — выдохнула она, и её голос прозвучал негромко, но его услышали все. Помещение взорвалось поздравлениями. Кто-то свистел, кто-то хлопал в ладоши, кто-то молча вытирал слёзы. Люди обнимали пару — Гарри, красного от смущения и счастья, и Джинни, которая, казалось, светилась изнутри. И хотя в глазах многих читался страх — тревога за будущее, за то, как этот ребёнок будет расти в мире, где каждый день может стать последним, — осуждения, которого так боялась Джинни, не было ни в одном взгляде. В этот вечер Орден выдохнул. Молодые волшебники снова выглядели юными, почти беззаботными. Гермионе показалось, что даже Джордж смог по-настоящему расслабиться. Он, как ей казалось, обрадовался будущему племяннику больше всех — обнимал брата, шутил с Джинни, и в его глазах не было той пустоты, которая так пугала её последние месяцы. В отличие от Рона. Сначала он в ярости набросился на Гарри за то, что тот «обрюхатил его сестру». Его лицо покраснело, кулаки сжались, и он уже открыл рот, чтобы выдать очередную тираду, но Лаванда вовремя схватила его за руку и что-то прошептала на ухо. Он замешкался. Посмотрел на сестру — на её счастливое, светящееся лицо — и, кажется, впервые увидел в ней не младшую сестру, а женщину, которая сама сделала свой выбор. К вечеру Рон, в компании неотлучной Лаванды, уже веселился со всеми. Они танцевали — неуклюже, но искренне, — и Гермиона смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается странное, щемящее тепло. Она стояла у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрела на танцующих. На Гарри, который кружил Джинни так осторожно, будто она была сделана из хрусталя. На Рона и Лаванду, которые спорили о том, кто наступил кому на ногу — их голоса сливались с музыкой, а смех перекрывал даже самые громкие аккорды. На Джорджа, который что-то рассказывал Ли, и тот заливался смехом, запрокинув голову так, что его волосы хлестали по воздуху. Всё это было так... обычно. Так нормально. Так непохоже на войну. — Какая радостная новость, — раздался за спиной монотонный, мечтательный голос. — Дети — это здорово. Гермиона обернулась. Луна стояла рядом, её светлые волосы мерцали в тусклом свете магических светильников, а на лице застыло то самое, отстранённое выражение, которое не менялось даже в самые страшные моменты. — Вы знали, — продолжила Луна, глядя куда-то в пространство, — что нарглы особенно активно размножаются в периоды наибольшей опасности, чтобы сохранить вид? — Э-э... — Гермиона замялась, подбирая слова, чтобы не обидеть подругу, но и не солгать. — Думаю, это не совсем подходящее сравнение для наших ребят, Луна. Она всё ещё не верила в их существование, но никогда не спорила с Лавгуд. Её даже умиляло, что в такое время — когда мир рушился, когда люди теряли рассудок и веру в добро — Луна оставалась собой. Неизменной. Странной. Прекрасной. — Да, возможно, — монотонно ответила блондинка, и её глаза на мгновение сфокусировались на лице Грейнджер. — Я хотела сказать, что мы тоже не должны вымереть. — Ох, думаю, до этого ещё далеко, — сказала Гермиона, и в её голосе прозвучала уверенность, которой она не чувствовала. — Как волшебники — да. — Луна покачала головой, и её серьги — маленькие бутылочки с чем-то светящимся — качнулись в такт. — Но я имела в виду как светлая сторона. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не успела. — Любимая! — к Луне подошёл Невилл, явно навеселе. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели, а на губах застыла широкая, почти мальчишеская улыбка. — Я хочу тебя украсть! — Невилл, — Луна посмотрела на него с лёгким недоумением, — меня не нужно красть. Я и так пойду с тобой куда угодно. — Эм... ну, я... — Невилл запнулся, и его щёки залились ещё более ярким румянцем. — Имел в виду другое. Гермионе стало неловко. Она чувствовала себя лишней — третьим колесом в разговоре, который не был для неё предназначен. Она отступила на шаг, потом на другой, и решила, что пора прощаться. Ей нужно было готовиться к завтрашнему допросу. Хотя в этот вечер ей и удалось ненадолго сбросить груз ответственности, выпить она не могла — легилименция требовала ясного ума. Ни капли алкоголя, ни тумана в голове. Только холодный расчёт и стальные нервы. Впрочем, она и не любила алкоголь, так что ничего не теряла. — Я уже ухожу, — сказала она, подходя к столу, где всё ещё сидели Гарри, Рон и остальные. — Повеселитесь за меня. Её голос прозвучал бодрее, чем она себя чувствовала. — Да ладно, мы только начали! — возразил Рон, и его рука, обнимавшая Лаванду, взметнулась в жесте, призывающем её остаться. — Оставайся, Гермиона, — добавил Гарри, и в его глазах загорелся тот самый хитрый огонёк, который она знала с детства. — Не хочешь же ты бросить друга в такой день. — У меня на завтра... планы, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нужно подготовиться. Но я очень за вас рада. Гарри, который был уже изрядно навеселе, встал и обнял её. Крепко, по-дружески, так, как он умел только с ней. — Это отчасти и твоя заслуга, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе было столько благодарности, что у неё сжалось сердце. Она не ответила. Только обняла его в ответ. — Эй, любимая, — раздался голос Джорджа, и она обернулась. Он сидел на стуле, откинувшись на спинку, и смотрел на неё с притворной обидой. — Ты уходишь без меня? — Изменщик! — тут же подхватил Ли, тыча в Джорджа пальцем. — Что поделать, мне мало тебя одного, — парировал Джордж, и его глаза сверкнули. — А как же наш малыш? — воскликнул Ли, прижимая руку к сердцу. — Он не твой! — Джордж вскочил, обнимая Гермиону за плечи. — Он наш с Гермионой! Все за столом рассмеялись. Громко, искренне, так, как не смеялись, наверное, давно. Было так тепло видеть их смех, неподдельные улыбки, их попытки забыть о войне хотя бы на несколько часов. Гермионе хотелось, чтобы этот вечер не кончался. Ей не хотелось возвращаться в суровую реальность войны, где каждый из них мог погибнуть. Где её ждал пленный Пожиратель с пустыми глазами и криками, от которых до сих пор звенело в ушах. Где Кингсли будет ждать от неё результатов. Она улыбнулась им всем — сразу, не выборочно, и шагнула к выходу. --- Вернувшись на Гриммо, Гермиона отправилась в душ. Стоя перед зеркалом, она с ужасом заметила, как похудела. Её тело напоминало тело анорексички: рёбра выпирали под кожей, щёки впали, отчего глаза казались неестественно огромными — тёмными провалами на бледном, осунувшемся лице. Кожа была сероватой, безжизненной, а под глазами залегли глубокие тени, которые не скрывала никакая магия. Когда она в последний раз смотрела на себя не с целью самобичевания? Не для того, чтобы убедиться, что ещё жива? Не для того, чтобы подсчитать новые синяки и шрамы? Она не помнила. Воспоминание о матери, когда-то боровшейся с анорексией, подкатило комом к горлу. Гермиона тогда была ещё ребёнком — видела, как мама пряталась от папы, как таяла на глазах, как отец плакал по ночам, думая, что дочь не слышит. Она поклялась тогда, что никогда не допустит этого с собой. Что будет сильной. Что не позволит страху и боли управлять её телом. А теперь... теперь она стояла перед зеркалом и не узнавала себя. — Нет, Гермиона, не сейчас, — прошептала она, вцепившись в края раковины так, что побелели костяшки. — Нужно работать. Времени мало. Глубокий вдох. Прочь эмоции. Окклюменция. Она мысленно возвела стены — холодные, каменные, непроницаемые. Заперла страх, отвращение, панику. Оставила только холодный расчёт. После душа она провела несколько часов за книгами о легилименции, но не нашла ничего нового. Те же схемы, те же техники, те же предупреждения о последствиях. Она перелистывала страницы, но слова сливались в одно сплошное пятно. Сдавшись, уже собиралась лечь спать, как услышала быстрые шаги. В комнату вошёл Кингсли. Его одежда была в крови. Мантия порвана на плече, рубашка — в тёмных, влажных пятнах, которые расползались всё шире. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза горели тем самым огнём, который она видела в нём только в бою. — Грейнджер, срочно, — сказал он, тяжело дыша. — Нам нужно допросить Пожирателя. Девушка спрыгнула со стула, подбежала к нему, наводя палочку в поисках ран. Её сердце колотилось где-то в горле. — Кингсли, Мерлин! Ты ранен? Он грубо откинул её руку, даже не взглянув на неё. — Нет времени! Идём. — Сначала скажи, что произошло! — крикнула она, и в её голосе смешались страх и злость. В голове пронеслись самые страшные теории — одна страшнее другой. — Ты должна сохранять хладнокровие, — сказал он, и его голос был ровным, почти пугающе спокойным. — От твоего промедления гибнут люди. Он пристально посмотрел на неё — так, что она почувствовала, как под его взглядом рушатся её стены. — То, что я скажу, шокирует тебя. Ты не должна поддаваться. Сердце Гермионы упало. В голове вспыхнуло одно имя. Гарри. Это что-то с Гарри. — На склад напали, — сказал Кингсли, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Они схватили Джинни. У неё перехватило дыхание. — Поттер вцепился в одного из Пожирателей и аппарировал с ним, — продолжал он, не давая ей опомниться. — Остальные последовали его примеру. Им нужна поддержка, но мы не знаем, куда именно они аппарировали. Руки Гермионы задрожали. Нет. Только не это. Только не Джинни, не сейчас, не с ребёнком. Только не Гарри, который бросился за ней, не думая о себе. — Мне удалось поймать одного, — голос Кингсли стал жёстче. — Он знает немного, подтвердил, что их лагерь — там, куда они телепортировались. Но сам он доступа туда не имеет. Бесполезен. Однако... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она не могла найти названия, — он подтвердил, что наш пленный — начальник охраны. Он знает расположение всех лагерей. Он может открыть заклятие доверия... или ты можешь вырвать эту информацию из его головы. В глазах Гермионы не осталось ни сомнений, ни страха. Только холодная, обжигающая ярость. Та самая, которая когда-то заставляла её не сдаваться даже в самые тёмные времена. Которая превращала её в оружие. Она молча схватила Кингсли за руку и, не говоря ни слова, аппарировала прямиком в темницу.