Спасение или конец?

В подвале было холодно и сыро. Каменные стены источали влагу, крупные капли собирались на сводах и падали вниз с мерным, гипнотическим стуком. Воздух был таким тяжёлым, что, казалось, его можно было пить — горьким, металлическим, пропитанным страхом и потом. Пленный Пожиратель сидел на стуле, прикованный магическими цепями. Его лицо было закрыто мешком — грязным, в тёмных пятнах, которые могли быть кровью или просто многолетней пылью. Гермиона подошла к нему. Её шаги отдавались глухим эхом, отражаясь от каменных стен, возвращаясь к ней искажёнными, чужими звуками. На стуле сидел тот, в чей разум ей предстояло ворваться, отбросив все сомнения. Отбросив жалость. Отбросив человечность. В груди что-то болезненно сжалось, а предательская дрожь в руках стала лишь сильнее. Пальцы, сжимающие палочку, дрожали так, что дерево, казалось, вот-вот выскользнет. Джинни. Гарри. Мысли о друзьях вытесняли всё остальное, мешая сосредоточиться. Она видела их лица — испуганные, искажённые болью, — и это разрывало её изнутри. Гермиона с силой зажмурилась, вцепившись в свою магию, и возвела внутри глухую стену. Каменную, холодную, непроницаемую. Заперла страх, жалость, отвращение — всё, что могло помешать. Когда она снова открыла глаза, в их карих глубинах не осталось ничего, кроме ледяной пустоты. — Кингсли, выйди, — её голос прозвучал резко и бескомпромиссно. Не просьба — приказ. — Грейнджер, я не оставлю тебя с ним наедине, — удивлённо возразил он. В его голосе слышалось недоверие — она никогда не позволяла себе такого тона. — Твою мать, мне нужно сосредоточиться! — вырвалось у неё с непривычной злостью, и эхо разнесло её крик по всему подвалу. Шеклболт отступил на шаг, глядя на неё так, словно видел впервые. Гермиона всегда держалась с ним подчёркнуто вежливо — спасибо, пожалуйста, извините. И он не припоминал, чтобы слышал от неё нечто подобное. Молча развернувшись, он вышел, бросив на прощание: — У тебя десять минут. — Как будто у тебя есть другой план, — бросила ему вдогонку Гермиона, но дверь уже захлопнулась, отрезав её от света и оставив в полумраке только её, пленного и тишину. Она резко подошла к пленному и ткнула в него палочкой — почти грубо, почти жестоко. — Ренниверат! Парень вздрогнул, дёрнулся, и его тело выгнулось в судороге. Мешок упал. Он открыл глаза — мутные, красные, с трудом фокусирующиеся на её лице. Он попытался сохранить маску высокомерия, но она уже видела его насквозь. Однако перед ней был не монстр. Всего лишь юноша. Возможно, даже младше неё. Лет девятнадцати, не больше. Холёное бледное лицо искажала напускная спесь — тонкие губы, презрительно искривлённые, высокомерный прищур. Тонкий шрам над бровью, который он, несомненно, считал знаком доблести, лишь подчёркивал его юность. Пальцы с обломанными ногтями судорожно впились в край сиденья, выдавая нервную дрожь, которую он не мог контролировать. От него пахло потом, гневом и дорогим одеколоном — сладковатым, приторным, не способным перебить запах темницы, въевшимися в стены, в одежду, в кожу. — О, грязнокровая сука, — его голос дрожал, но он пытался говорить дерзко, — пришла ломать или так и будешь «гуманно» подбирать свои гребаные ключи? В его голосе по-прежнему не было страха. Слишком уж он верил в её слабость. Слишком уверен, что она не посмеет. Слишком надеялся, что её хрупкая гриффиндорская мораль окажется сильнее долга. Не в этот раз. На кону стоит слишком многое. — Мне жаль, — это было всё, что она смогла выдавить. Голос прозвучал глухо, чужим. Она не знала, кому говорила это — ему или себе. В его карих глазах, когда он наконец понял, вспыхнул животный ужас. Зрачки расширились, губы задрожали, и он дёрнулся в цепях, пытаясь отстраниться, но магия держала крепко. — Нет, — прошептал он. — Нет, не надо. Я скажу... я всё скажу... — Поздно, — ответила она. Гермиона обрушилась на барьеры его разума. Сносить щиты оказалось не так уж и трудно, когда не боишься пораниться о щепки. Теперь она поняла, почему ему доверили секреты лагерей — он был окклюментом. Слабым, необученным, но всё же. Его барьеры держались на страхе, а не на мастерстве. А страх, когда его перестаёшь бояться, превращается в пыль. В его памяти всплывали ненужные ей образы. Пока она пробивалась сквозь них, Пожиратель кричал так, словно с него заживо сдирали кожу. Его крики отражались от стен, множились, возвращались, и ей казалось, что она слышит голоса десятков людей. Он отчаянно подкидывал ей обрывки детства: вот он бежит к матери, утешающей его после падения с метлы; вот несёт цветы бабушке, и та смеётся, гладит его по голове; вот плачет у её постели, когда она умирает... Нет. Нельзя. Иначе не сможешь. Сердце сжалось — больно, остро, до слёз. Но она заставила себя забыть. Отодвинуть. Похоронить. Перед ней выстроились дюжины ментальных дверей — высоких, массивных, окованных железом. Вот где он хранил настоящее. Вот где были ответы. К её удаче, он был плохим окклюментом. Или она уже действовала увереннее? Или просто ей было всё равно, что будет с ним? Она начала ломать одну дверь за другой. Он кричал. Она продолжала. Перед ней проносились кадры его службы: собрания, планы нападений, учёт пленных. Образ Волдеморта и Пожирателей был для него не воплощением зла, а силой, порядком и уважением. Она видела, как он смотрел на Тёмного Лорда — с благоговением, почти с любовью. Как на бога. Как на отца, которого у него, возможно, никогда не было. Следующее воспоминание Гермиона не стала пролистывать. Она застыла. Перед ней стоял Малфой. Он изменился. Сильно. Черты лица заострились, впалые щёки придавали ему почти болезненный вид, а взгляд — раньше насмешливый, почти мальчишеский — стал глубже и пустыннее. В его осанке не осталось и следа юношеской напыщенности, которую она помнила по школе. Теперь в ней чувствовалась лишь смертоносная грация хищника, готового к прыжку. От него веяло властью — той, которая не даётся, а берётся. И ледяным отчаянием, которое она не могла объяснить. Девушка понимала, что это лишь воспоминание, что этот Драко — не настоящий, что он не видит её, не знает, что она здесь. Но по телу всё равно побежали мурашки. Она почувствовала, как холодок скользнул по позвоночнику, как волосы на затылке встали дыбом. — Трейер, — голос Малфоя был ровным, почти скучающим, но в нём чувствовалась сталь. Слова были растянутыми, ленивыми, как у человека, который привык, что ему подчиняются, — ты обязан доставить мне Поттера, если его приведут в твой лагерь. Без промедлений. Он сделал паузу, и его глаза сузились. — Это касается и грязнокровки Грейнджер. — Конечно, сэр, — парень стоял перед ним, сгорбившись, и его голос дрожал. — Только их? А Уизли? Малфой на секунду задумался. Его пальцы, длинные и бледные, барабанили по подлокотнику кресла. — Рыжего тоже, — отрезал он. — Но в приоритете Поттер и Грейнджер. «Он охотится и на меня? — пронеслось в голове Гермионы. — Ублюдок». — Если их к тебе приведут, — продолжал Драко, и его губы изогнулись в той самой, фирменной ухмылке, которую она знала с детства, — сотри память тем, кто это сделал. Я лично должен доставить их Лорду. — Но зачем вам лично? — Трейер почти пресмыкался, и в его голосе слышалось подобострастие, от которого у Гермионы свело скулы. — Лорду нужен Поттер. Девушку хочет Макнейр, и за Уизли отдадут немало. Драко резко выдохнул — коротко, зло. Он посмотрел на парня с таким презрением, что тот невольно отшатнулся. — Идиот, — сказал Малфой, и каждое слово было пропитано ядом. — «Святой» Поттер сделает всё, чтобы их спасти. Если, конечно, за годы ничего не изменилось. Они — его слабость. Его рычаг. Его больное место. Следующее воспоминание — о собрании с самим Тёмным Лордом — она перелистнула. Времени не было. Джинни и Гарри ждали. Каждая секунда промедления могла стоить им жизни. Сломав с десяток ментальных дверей, продираясь сквозь чужие страхи, чужие мечты, чужие боли, Грейнджер нашла то, что искала. Координаты лагеря. Карту расположения отрядов. Имена. Планы. Она вынырнула из его разума, как из ледяной воды — задыхаясь, дрожа, с бешено колотящимся сердцем. Вернувшись в реальность, она с трудом сфокусировала взгляд на парне. Он сидел, обмякнув, прикованный к стулу. Из его носа и глаз текла кровь — тонкими, алыми струйками, которые смешивались со слезами. Он бился в конвульсиях — мелких, судорожных, неконтролируемых — и издавал гортанные вопли, больше похожие на звериный вой. Его лицо, ещё недавно такое надменное, теперь было искажено гримасой боли и страха. Гермиона быстро наложила легкие лечащие и обезболивающие заклятия. Её руки дрожали, но движения были точными, отточенными — она делала это сотни раз. Нет. Ненавидеть себя будешь потом. После того как спасёшь их. После того как они будут в безопасности. После того как Джинни снова улыбнётся, а Гарри перестанет вздрагивать от каждого шороха. В очередной раз захлопнув свой разум — заперла жалость, вину, ужас — она вышла из камеры, не оглядываясь. В коридоре её ждал Кингсли. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. — Ну? — спросил он. — Я знаю, где они, — сказала она, и её голос был ровным, почти механическим. — Собирайте отряд. Я иду с вами. — Грейнджер... — Я иду с вами, — повторила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Это не обсуждается. Кингсли посмотрел на неё долгие секунды. Потом кивнул. — Хорошо. У тебя десять минут, чтобы подготовиться. Она пошла к выходу. Ноги не слушались, но она заставляла их идти. — Грейнджер, — окликнул её Шеклболт. Она обернулась. — Ты справилась, — сказал он. — Я знал, что сможешь. Она не ответила. Просто отвернулась и пошла дальше. В её голове всё ещё звучали крики. И её собственный голос, повторяющий: «Ненавидеть себя будешь потом». Потом. После. А сейчас — только они. Только спасение. Только война. --- Кингсли отправил Патронус членам Ордена, находившимся в городе. Серебряный пёс промчался по коридорам, оставляя за собой светящийся след, и растворился в ночи. Волшебников собралось немного — кто-то был на задании, кто-то охранял другие убежища, кто-то просто не успел. Но ждать было нельзя. Каждое мгновение на счету. Джинни была беременна. Гарри был один. Они могли умереть в любой момент. Вернувшись на Гриммо за портключами и зельями, Гермиона столкнулась с Чжоу Чанг, отправлявшейся в другое убежище за припасами. Хорошо, что она не попала в засаду — сейчас им был нужен каждый лекарь. Каждый человек, умеющий зашивать раны и останавливать кровь. — Готова? — появился Кингсли. Он был бледен, но собран; в его глазах горел тот самый огонь, который она видела перед каждой важной битвой. — Все в сборе? — спросила Гермиона, и её голос звучал устало, почти безжизненно. Она держалась на последних силах. Недосып, постоянное напряжение, изучение тонн информации — всё это добивало её, высасывало остатки энергии. А похищение Джинни и безумная погоня стали последней каплей, переполнившей чашу. Со стороны она выглядела соответствующе: синяки под глазами, которые не скрывала никакая магия; спутанные, давно не мытые волосы; лицо, застывшее в маске обречённости. — Те, кто смог, — ответил Кингсли, и в его голосе не было оптимизма. Только констатация факта. — Нас достаточно? — в голосе Гермионы прозвучала слабая надежда. Она посмотрела на собравшихся. Несколько знакомых лиц. Несколько палочек. Несколько сердец, готовых биться до конца. — Если они ещё не добрались до лагеря — да, — сказал Кингсли. — Если добрались... шансы есть. Он не сказал «шансы есть всегда». Он не соврал. Сказал правду — горькую, как полынь. Гермиона схватила Кингсли за руку. Его ладонь была тёплой, живой, и это придало ей сил. Она мысленно прошептала молитву — не богам, а себе, своей решимости, своему упрямству — и, кружась в вихре аппарации, ринулась в неизвестность. Мир сжался в точку. Вывернулся наизнанку. Исчез. --- Помощь прибыла вовремя. Пожиратели не успели вызвать подкрепление. К счастью, использование тёмной магии закрывало для них возможность применять Патронус, и их послания оставались неотправленными. Лес был изолирован — по крайней мере, на ближайшие полчаса. Лес напоминал бойню. Воздух, густой от запаха озона и свежей крови, резал горло, оседал на языке горьким, металлическим привкусом. Вспышки заклятий — красные, зелёные, золотые — выхватывали из мрака кошмарные картины: вывороченные с корнем деревья, усеянные щепками и клочьями плоти; тёмные, липкие лужи на земле, в которых отражались языки пламени; неестественно скрюченные тела, застывшие в последней, мучительной позе. Гермиона, двигаясь по периметру, расставляла свои изобретения — «мешочки с путающим взором». Маленькие, неприметные, они висели на ветках, прикрытые листвой. Через полчаса они должны были взорваться, выпустив удушающий газ, действующий избирательно на тех, кто применял тёмные искусства. На их создание ушла добрая половина запасов Ордена — ошибка была непозволительной. Ставя щитовые чары — золотистые, мерцающие, которые то и дело трещали под ударами вражеских заклятий, — она пробивалась вперёд, уворачиваясь от «Карпе Ретрактум», что тянулись к ней, как щупальца спрута. Вдруг она споткнулась о что-то мягкое и бесформенное. От неожиданности она чуть не упала, но успела схватиться за ствол старого, обгоревшего дерева. Опустив взгляд, она увидела Колина Криви. Вернее, то, что от него осталось. Его пустой, остекленевший взгляд был устремлён в серое, равнодушное небо. Грудь и живот были распороты одним страшным движением, будто когтями невиданного зверя. Из зияющей раны, воронкой уходящей внутрь, вываливались сизые кишки, слипшиеся и покрытые бурыми пятнами запёкшейся крови. Одна рука была оторвана и валялась поодаль, всё ещё сжимая палочку. Её сломанный кончик торчал вверх, как маленький, беспомощный памятник. «Он был так молод. Если бы я успела раньше...». Желудок Гермионы свело судорогой, горло сжал спазм, и во рту появился кислый, обжигающий привкус желчи. Она отвернулась, пытаясь подавить рвоту, но её вывернуло наизнанку — прямо на чёрную, пропитанную кровью землю. Она хотела подойти, сделать что-то, прикрыть его, отдать последнюю честь, но в этот момент её щит разлетелся осколками под чужим заклятием. Золотистые искры брызнули в стороны, и она едва успела откатиться в сторону, чтобы не попасть под следующую атаку. — Бомбарда! — крикнула она, отскакивая от Пожирателя, который навис над ней с палочкой наготове. Красная вспышка вырвалась из её палочки, и противник отлетел к дереву, с глухим стуком ударившись головой о ствол. Через несколько метров она увидела Гарри, отбивавшегося от трёх противников. Его движения были быстрыми, точными, но он уставал. Палочка мелькала в воздухе, щиты вспыхивали и гасли. За его спиной на земле лежала Джинни. Её глаза были закрыты, лицо бледное, а под головой расплывалось тёмное пятно. «Жива ли она?» Гермиона почти добралась до них, когда в её ногу впилось режущее заклятие. Боль была острой, мгновенной — будто кто-то провёл раскалённым ножом по голени. Хлынула кровь, тёплая, липкая, и она рухнула на землю, с трудом удержавшись на руках. «Я должна помочь ему», — твердила она себе, с трудом поднимаясь. Наложив на рану временное обезболивающее и охлаждающее заклятие — зубы заскрипели от боли, — она продолжила путь, оставляя за собой кровавый след. Трава под ногами стала скользкой. — Крио! — ледяной шквал обрушился на одного из нападавших, и тот замер на месте, превратившись в ледяную статую, которая тут же рассыпалась под ударом следующего заклятия. — Гермиона! — обернулся Гарри, вовремя обновив щит, который принял на себя очередную атаку. — Осторожнее! Ты ранена! — Отвлеки их, — прошептала она, подбираясь ближе, стараясь не наступать на раненую ногу. Он с недоумением взглянул на неё, но кивнул. Времени на вопросы не было. Наложив на себя чары дезиллюминации, она обошла противников с тыла, сливаясь с тенями, с деревьями, с самой тьмой. Опустившись на колени рядом с Джинни, она навела палочку: — Ренниверат! Уизли резко открыла глаза, и её взгляд, мутный, потерянный, на секунду сфокусировался на лице Гермионы. Она попыталась встать, но её шатало, ноги не слушались. Гермиона подхватила её под руку, продолжая отстреливаться от подбегающих Пожирателей. — Гермиона, у меня... кровь, там, — сдавленно, сквозь слёзы, прошептала Джинни, и в её голосе было столько страха, сколько может быть у матери, которая боится потерять своё дитя. — Всё проверим, когда вернёмся, — твёрдо сказала Гермиона, хотя её собственное сердце ушло в пятки. — Сейчас главное — добраться до Гарри. Постарайся успокоиться. Дыши. Глубоко. В её уме проносился самый страшный сценарий: выкидыш, внутреннее кровотечение, смерть. Но она не позволила страху взять верх. Им удалось пробиться к Гарри. Гермиона крикнула ему, чтобы он доставал портключ и уходил с Джинни. — Нет! — резко возразил он. — Уводи её сама. Я останусь. Они все здесь из-за меня. — Гарри, — она в отчаянии посмотрела ему в глаза, и в её взгляде было столько мольбы, сколько он видел в ней всего несколько раз за всю их дружбу, — ты нужен ей и ребёнку. У неё кровь. Я уже позаботилась об отступлении. Мешочки сработают через несколько минут, и газ задержит их. В его взгляде читалась борьба — отчаянная, мучительная. Но, бросив взгляд на окровавленную одежду Джинни, на её бледное, испуганное лицо, он сдался. — Иди с нами! — воскликнул он. — Если ты всё продумала, то сможешь уйти. У тебя есть свой портключ? — Ладно, — согласилась она, лишь бы он ушёл. Он запустил в небо оранжевые искры — сигнал к отступлению, который разорвал темноту, как маленькое, умирающее солнце, — и достал свой портключ-брелок в виде льва. Увидев, что Рон уже скрылся в вихре аппарации, она позволила себе расслабиться на долю секунды. Гарри протянул ей брелок, и она уже собралась коснуться его, как вдруг заметила за спиной Поттера Макнейра. Он приближался к Алисии Спиннет, лежавшей без движения на сырой земле, её темные волосы слиплись от крови, а лицо было бледным, почти прозрачным. Рядом никого не было. Её бросили. Забыли. Оставили умирать. Гермиона резко отдёрнула руку, поймав недоумённый взгляд Гарри в последнее мгновение перед тем, как он и Джинни исчезли в вихре аппарации. — Нет, Гермиона! — крикнул он, но его голос затих вместе с ним. Она осталась одна. В лесу, полном Пожирателей. С раненой ногой. С окровавленной Алисией, которая нуждалась в помощи. Девушка не колебалась. Грейнджер рванула к Алисии, на ходу роясь в кармане в поисках своего портключа и одновременно отстреливаясь от Макнейра. Пальцы дрожали, скользили по ткани, но она не останавливалась. Каждая секунда промедления могла стоить жизни — её или Алисии. — Нет, Гермиона, беги! — хрипло крикнула Алисия, безуспешно пытаясь подняться. Её руки скользили по мокрой земле, пальцы царапали корни, но тело не слушалось. Она выронила палочку, и та отлетела в сторону, утонув в грязи. Но Гермиона и не думала останавливаться. Но Гермиона и не думала останавливаться. — Вот это удача, — грязно усмехнулся Уолден. Его голос, низкий, маслянистый, пропитанный самодовольством, разнёсся по поляне. — Сама Грейнджер идёт ко мне в руки. Уолден Макнейр не нуждался в криках, чтобы вселить ужас. Его биография хорошо была известна сопротивлению. Высокий, прямой, с лицом из гранита, он был воплощением холодного приговора. Его запавшие тёмные глаза, пылающие безумием и тщеславием, скользнули по ней, раздевая, оценивая, прикидывая, какую цену можно будет назначить. Он уже представлял, как сделает её своим главным трофеем. Как будет хвастаться перед другими Пожирателями. Как Тёмный Лорд похвалит его за усердие. В неё полетели верёвки — толстые, чёрные, змеящиеся в воздухе. Она успела увернуться, откатилась в сторону, и они прошли мимо, впившись в дерево. Гермиона послала в ответ невербальное заклятие — далеко не безобидное. Избавить мир от этой сволочи ей было бы не жаль. Макнейр парировал — лениво, почти небрежно — и поставил щит, даже не взглянув на неё. В вихре взаимных атак — красные, зелёные, синие вспышки разрывали ночь — ей почти удалось добраться до Алисии. Ещё метр. Ещё полметра. Она уже протягивала руку, когда второе режущее заклятие впилось ей в живот. Глубже. Сильнее. Больнее. Оно пришлось в район пупка — туда, где нет никакой защиты. Тёплая кровь хлынула из раны, заливая руки, когда она инстинктивно схватилась за живот. Пальцы провалились во что-то мягкое, влажное, и она поняла — это не царапина. Сквозь туман в глазах она увидела не просто порез, а глубокий, рваный разрез, из которого вываливалось что-то, чего быть не должно. С громким, сдавленным криком — в котором смешались боль, отчаяние и злость, — она рухнула на землю. В грязь, уже пропитанную чужой и её собственной кровью. В паре метров от цели. Макнейр приближался к ней с мерзкой улыбкой победителя. Его шаги были медленными, размеренными — он наслаждался моментом. Мир плыл перед глазами, темнел, сужался до одной точки. Подняться не было сил — ноги не слушались, руки дрожали, в груди что-то хрипело и булькало при каждом вдохе. Спасение было так близко. Портключ лежал в кармане — маленькая фигурка выдры, которую она сделала своими руками. Стоило только дотронуться... И бросить Алисию на произвол судьбы. На Макнейра. А вопрос её выживания с полученной раной уже не стоял. Гермиона видела, как Алисия бледнеет с каждой секундой. Как её глаза закатываются. Как она медленно умирает прямо на её глазах. — Алисия, лови! — её голос был хриплым, булькающим — в горле стояла кровь. Она из последних сил швырнула фигурку выдры — свой портключ. Та описала дугу и упала прямо на грудь Спиннет. Алисия дотронулась до неё и исчезла. Последнее, что она увидела перед тем, как погрузиться во тьму, — как Спиннет исчезает, а торжествующее лицо Макнейра нависает над ней. Его глаза горели. Он тянул к ней руки. — Моя, — прошептал он. — Теперь ты моя, грязнокровка. Гермиона провалилась в темноту. Боль ушла. Страх ушёл. Осталась только пустота. Она была в аду. Или где-то очень близко к нему.