Последнее послание

«Как же холодно...» — пронеслось в её сознании. Ледяной холод пронизывал каждую клетку тела, пробирался под кожу, в мышцы, в самые кости. Она чувствовала, как дрожит, но не могла понять — от холода или от ужаса. «Мне холодно и больно... Значит, я жива. Нет, не может быть. Я была готова умереть. Я хочу умереть». Она не хотела открывать глаза. Не хотела возвращаться в мир, где было больно, где предавали, где убивали. Она хотела провалиться в темноту, в ничто, в забвение. Но тело не слушалось. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали свинцовые гири. Каждая попытка пошевелиться отдавалась тупой, ноющей болью, которая разливалась по всему телу. Грейнджер не могла открыть глаза. Тело онемело, руки и ноги не слушались, будто принадлежали кому-то другому. Где-то вдали, а может, совсем рядом, слышался гул голосов. Они звучали приглушённо, будто сквозь толщу воды. Разобрать слова было невозможно. — Ты обязан доставить её к Тёмному Лорду, идиот, — прозвучал твёрдый, безапелляционный голос. Голос немолодого мужчины, привыкшего, чтобы его слушались. — Я не шучу. Если ты не сделаешь этого сам, я найду способ доложить ему. Знакомый... Но чей? Где она слышала его раньше? Они говорят обо мне? — Я не думаю, что он действительно заинтересован в грязнокровке, — ответил второй голос. Надменный тон едва скрывал нервную дрожь. — Если она и знает что-то, я вытащу это из неё сам. Ты же знаешь, какие они у меня воспитанные. Слово за слово — и она расскажет всё, что захочешь. Второй голос был немного моложе, с лёгкой хрипотцой, которую она, казалось, узнавала, но никак не могла вспомнить, где слышала его раньше. В нём звучало высокомерие, но под ним скрывалось что-то ещё... Неуверенность? Страх? — Я всё сказал, — первый голос прозвучал ровно, спокойно и не оставлял пространства для споров. — Если ты не отведёшь её сам, я лично расскажу Лорду, кого ты схватил. И тогда... — он сделал паузу, и в этой паузе было столько угрозы, что холод пробирал до костей, — тогда ты будешь отвечать не только за неё, но и за сокрытие ценного трофея. Шум голосов продолжался, но её сознание снова потонуло во тьме. Где-то там, на поверхности, остались боль, страх и эти голоса, которые спорили о её судьбе, как о куске мяса на рынке. Она провалилась в забытье. *** В следующий раз девушка очнулась от дикой боли. Она не понимала, где находится, не понимала, что происходит, не понимала, почему её тело разрывает на части. Сознание возвращалось медленно, рывками, и каждый рывок сопровождался новой волной агонии. Кто-то сшивал её плоть. Там, где в живот впилось режущее заклятие. Там, где осталась глубокая, рваная рана, из которой что-то вываливалось. Судя по той боли, что она испытывала, это был дилетант. Человек, который никогда не держал в руках хирургическую иглу. Который понятия не имел, как обрабатывать раны. Которому было плевать на неё — на её страдания, на её жизнь, на то, останутся ли уродливые шрамы на всю жизнь. Она кричала. Беззвучно. Надрывала голосовые связки, которых не существовало в этом забытьи. Билась, извивалась, царапала невидимые стены. Но на деле она всё так же лежала с закрытыми глазами в холодной камере, неподвижная, как труп. Только редкое, прерывистое дыхание выдавало, что она ещё жива. Грубая игла — толстая, тупая, не хирургическая, а какая-то хозяйственная, предназначенная для шитья мешков или кожи, — с хрустом прокалывала кожу. Не чистый разрез скальпеля, а рваную, с обожжёнными краями рану — ту, что оставило тёмное заклятие. За ней тянулась жила, волокно, похожее на сухожилие, скользкое и упругое. Игла цеплялась за них, вырывала кусочки, и каждый раз Гермиона чувствовала, как по телу пробегает судорога. Щёлк. Игла выныривала с другой стороны. Мокрая, скользкая от крови. Тяжёлая, мокрая протяжка нити сквозь её плоть, заставляющая мускулы живота судорожно дёргаться, сокращаться, пытаясь вытолкнуть чужеродный предмет. Рывок. Нить затягивали с такой силой, что края раны насильно стягивались, расплющивая воспалённые ткани. Боль была не просто острой — она была тупой, давящей, раздавливающей. Будто кто-то сжимал её внутренности в кулаке и выкручивал. Это не было лечением. Она понимала это даже сквозь пелену боли. Это было ритуальным уродованием, грубой «починкой» вещи, которую нужно было сохранить живой, но не целой. Как старую, рваную куклу, которую наскоро зашивают, чтобы она не рассыпалась, но не заботятся о том, как она будет выглядеть. От каждого движения иглой по телу расползалась горячая волна тошноты, и она чувствовала, как её внутренности сжимаются в протесте, как желудок подкатывает к горлу кислой, обжигающей желчью. Воздух наполнился металлическим запахом её же крови и чем-то кислым, гнилостным — возможно, самой нитью, пропитанной чем-то, что не должно было касаться открытой раны. Она хотела закричать. По-настоящему. Открыть рот и заорать так, чтобы стены рухнули. Но тело не слушалось. Оно было чужим, мёртвым, бесполезным грузом, который кто-то безжалостно терзал. Когда последний узел был затянут, оставив на её коже неровный, бугристый шрам — похожий на гусеницу, свернувшуюся кольцом, — боль не утихла. Она превратилась в глухой, пульсирующий гул, вплавившийся в самое нутро. Теперь боль была везде: в мышцах, в костях, в крови, в каждом вздохе. Её сознание, не в силах больше выносить эту пытку, с облегчением отступило назад, в безразличную, немую тьму. В темноту, где не было игл, не было нитей, не было рук, которые терзали её тело. В темноту, где можно было спрятаться. Забыться. Умереть. *** — Эй! — Кто-то грубо тряс её за плечо. Сильные, жёсткие пальцы впились в кожу, оставляя синяки, которые она почувствует только завтра. — Очнись! — приказал молодой мужской голос. Может, это кто-то из Ордена? Они нашли меня? Спасают? Мысль вспыхнула в голове, обожгла надеждой, заставила сердце биться быстрее. Но надежда умерла так же быстро, как и родилась. На неё выплеснули ведро ледяной воды. Холод ударил по лицу, по груди, по открытым ранам. Вода смешалась с кровью, затекла под одежду, заставила тело сжаться в комок. — А-ах! — вырвался хриплый, сдавленный крик. Не от боли — от неожиданности. От холода, который обжёг хуже огня. Тело мгновенно отозвалось судорожной дрожью. Мышцы напряглись, свело судорогой, по коже побежали мурашки. Глаза всё ещё не слушались — веки были тяжёлыми, словно к ним привязали камни. Ей удалось лишь приоткрыть их, разглядеть мутные пятна вместо лиц. Мир плыл перед глазами, расплываясь в бесформенные очертания. Всё тело ныло, раны на ноге и животе пульсировали огнём, голова раскалывалась так, что казалось, череп вот-вот треснет. Каменный пол леденил спину сквозь тонкую ткань рубахи. Вымотанное тело цепенело в сыром холоде, пробирающем до самых костей. Воздух был спёртым, пахло сыростью, землёй и… ржавчиной. Или кровью. Или тем и другим вместе. Когда зрение немного прояснилось, она увидела перед собой широкоплечего мужчину в маске Пожирателя. Серебряная, изогнутая, страшная. Глаза сквозь прорези смотрели на неё с ледяным безразличием. Не с ненавистью, не с жестокостью — просто с полным, абсолютным равнодушием к тому, что происходит с её телом. — Приходи в себя, — отрезал он, и его голос эхом разнёсся по каменной камере. — Скоро за тобой придут. Его голос был таким молодым… Почему в нём столько жестокости? Столько готовности убивать, мучить, уничтожать? Кто сделал его таким? Или он родился таким? Грейнджер попыталась заговорить, но горло сжал спазм. Язык прилипал к нёбу, во рту было так сухо, что, казалось, туда насыпали песка. Она сглотнула, но легче не стало. Так хотелось пить… просто глоток воды, прохладной, чистой, чтобы смочить пересохшие губы. Когда мужчина уже разворачивался к выходу, его маска блеснула в тусклом свете единственной лампы, ей удалось выдавить одно слово. Хриплое, сдавленное, почти неразличимое, но он услышал. — Кто? — спросила она. — Кто… приказал? — Макнейр, — злобно бросил он через плечо, и в его голосе послышалось что-то — не гордость, нет. Скорее предупреждение. Или насмешка. — Не задавай вопросов, грязнокровка. Нет! О, нет! Только не он! Лучше умереть! «О, Мерлин, забери меня», — взмолилась она про себя, и в этой молитве не было надежды. Только отчаяние. Только страх. Только желание исчезнуть, провалиться, не существовать. Когда маска скрылась за дверью, и шаги затихли в коридоре, девушка дрожащей рукой дотронулась до живота. Пальцы дрожали, не слушались, но она заставила себя коснуться раны. Чуть выше пупка она нащупала выпуклый, неровный шов — бугристый, похожий на гусеницу, свернувшуюся кольцом. Прикосновение отозвалось свежей волной боли — острой, режущей, заставившей её зашипеть сквозь зубы. Она опустила взгляд на ногу. Рана на икре была глубокой, незашитой, края её потемнели и воспалились. Кожа вокруг покраснела, набухла, и даже при лёгком движении из раны сочилась сукровица. Чёртовы ублюдки. Вылечили только то, что угрожало её жизни напрямую. Чтобы она не умерла раньше времени. Чтобы успела доставить удовольствие своим палачам. «Может, я смогу умереть от заражения?» — промелькнула усталая, почти равнодушная мысль. Она не боялась смерти. Она боялась того, что будет до неё. Воспоминания о разговоре двух мужчин — обрывки, обломки, которые чудом сохранились в её израненном сознании — пронеслись в голове. Она сомневалась, не сон ли это. Может, ей всё померещилось? Может, она просто бредит от потери крови? Если нет, то её должны были отвести к Лорду. Лучше к нему, чем к Макнейру. Возможно, он просто убьёт её на глазах Ордена. Жестоко, но быстро. А Уолден же… Он будет наслаждаться. Медленно. Долго. Она слышала о нём. Слышала, что он делает с теми, кто попадает в его руки. Гермиона закрыла глаза. Слёз не было. Только пустота и тишина. И где-то в этой тишине — голоса. Они спорили о ней. О её судьбе. О том, кому достанется её тело. Она была вещью. Товаром. Трофеем. И это было хуже любой боли. Вспомнив приказ Малфоя, она решила, что Волдеморт, скорее всего, оставит её в своей личной тюрьме и будет использовать против Гарри. Как приманку. Как рычаг. Как способ добраться до того, кого он не мог уничтожить годами. Этого нельзя допустить. Грейнджер закрыла глаза и попыталась сосредоточиться сквозь пульсирующую боль, сквозь холод, сквозь отчаяние, которое тянуло её на дно. В голове всплыло одно заклинание — то, которое она когда-то изучала в теории, но никогда не использовала на практике. С его помощью можно было передать сообщение тому, в чьём разуме ты уже побывала. Туда, где осталась частичка твоей магии. Туда, где когда-то была связь. Хорошо, что когда-то она помогала Гарри учиться закрывать разум. Часами они сидели в библиотеке, в пустых классах, в Выручай-комнате, и она терпеливо объясняла ему, как возводить стены, как прятать воспоминания, как не пускать врага в свою голову. Такое сложное заклинание мог использовать только сильный окклюмент или легилимент. Гений, который чувствовал чужой разум, как свой собственный. У девушки не могло быть врождённого таланта, который передался от предков — её родители были обычными людьми, маглами не владевшими даже простейшей магией. Но то, как быстро ей давались эти науки — легилименция, окклюменция, проникновение в чужие мысли, — давало слабый, почти призрачный шанс. Может быть, в её жилах текла не только магловская кровь. Может быть, где-то в глубине веков затерялся волшебник, передавший ей свою искру. Или, может быть, она просто была достаточно отчаянна, чтобы сделать невозможное. На её пальцах, слабо, едва заметно, искрились остатки магии. Не те яркие, золотые вспышки, которые когда-то вырывались из её палочки, а тусклое, умирающее мерцание — как последний свет угасающей свечи. Она могла бы попытаться сбежать. Использовать эту магию для себя. Для защиты. Для того, чтобы выжить. Каковы её шансы? Слабый, неровный шов на животе, который грозился разойтись при любом резком движении. Открытая, незашитая рана на ноге, края которой уже почернели. Потеря крови — столько, что кружилась голова и темнело в глазах. Тотальное истощение — физическое, магическое, моральное. Она была жива, но едва. Буквально на волоске. Но у неё был шанс. Шанс не на побег — нет. Шанс убедить Гарри не рисковать жизнью ради неё. Не бросаться в огонь, не идти на верную смерть, не пытаться спасти ту, кто уже подписал себе приговор. Девушка сосредоточила всю свою волю — всю, что осталась в этом израненном, обессиленном теле. Собрала остатки магии внутри себя, как драгоценные капли, которые могли ускользнуть сквозь пальцы в любую секунду. Представила Поттера. Его взлохмаченные волосы. Его зелёные глаза, которые смотрели на неё с такой верой, с такой надеждой, что у неё до сих пор сжималось сердце. Представила его разум — тот самый, в который она когда-то входила, помогая ему учиться. И тонкую, едва заметную нить, что когда-то связывала их — через тренировки, через общие тайны, через годы, проведённые плечом к плечу. Она мысленно ухватилась за неё. Эта линия, почти неосязаемая, слабая, словно паутина, дрогнула. Отозвалась. Словно соединяла их разумы через расстояние, через стены, через смерть, которая уже стояла на пороге. Грейнджер так надеялась, что Поттер послушает её. Что он не станет умирать зря. Не побежит в бой, не бросится на амбразуру, не попытается совершить очередной подвиг, который стоил бы ему жизни. Её жизнь уже решена — она знала это, чувствовала кожей, каждой клеткой, каждой частичкой своего разбитого тела. А у него ещё есть шанс. Если ребёнок Джинни выжил — а она молилась всем богам, в которых верила и не верила, чтобы это было так, — он нужен ему. Он нужен Джинни, которая уже потеряла столько близких. Нужен Рону, который без Гарри рассыплется. Нужен всему Ордену, который держался на его плечах. Приложив все оставшиеся силы — те крохи магии, что ещё теплились в её иссохшем магическом ядре, — Гермиона отправила маленькое сообщение. На которое была способна. Не слова, не фразы — обрывки мыслей, сжатые до предела, чтобы донести самое главное: «Гарри. Не спасай меня. Это ловушка. Они всё равно меня убьют. Проживи эту жизнь за меня. Люблю тебя. Прощай» Последние два слова дались тяжелее всего. Они вырывались из самого сердца — разбитого, истерзанного, но всё ещё любящего. Любящего так сильно, что она готова была умереть, лишь бы он жил. Сообщение ушло. Тонкая нить, соединявшая их, дрогнула в последний раз и погасла. Гермиона опустила голову на холодный каменный пол. Слёз не было. Только пустота и тишина. И где-то там, в этой тишине — её последнее «прощай», которое, возможно, никогда не будет услышано. Но она хотя бы попыталась. Она сделала всё, что могла. *** Спустя время дверь темницы со скрипом открылась. Ржавые петли завыли, как раненое животное, и этот звук, въевшийся в тишину, показался Гермионе страшнее любого проклятия. Она не подняла головы. Не могла. Не хотела видеть того, кто вошёл. — Моя грязнокровка, — мерзко протянул Уолден, приближаясь. Его голос, маслянистый, вкрадчивый, тек по её коже, как что-то липкое, омерзительное, от чего хотелось вывернуться наизнанку. — Не переживай, сладкая. Мы навестим Лорда, а потом ты будешь только моей. «Он же не серьёзно?» Она не ответила. Только сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и заставила себя не дрожать. Он опустился на корточки — она услышала, как хрустнули его колени, — и провёл рукой по её щеке. Пальцы были грубыми, мозолистыми, с длинными, нечёсаными ногтями, которые царапали кожу. Они скользнули по её губам, раздвигая их, и она почувствовала привкус собственной крови и чужой грязи. А потом опустились ниже. — Не трогай меня, ублюдок, — прошептала она. Её голос прозвучал хрипло, почти беззвучно, но каждое слово было пропитано такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг загустел. — Я могу делать с тобой всё, что захочу, — он опустил руку на её грудь, сжав сосок между грубыми пальцами, и дёрнул, причиняя боль, — и когда захочу. Девушке стало невыносимо мерзко от этих прикосновений. У неё уже было ощущение, что её изнасиловали. Что её тело перестало принадлежать ей. Что она — просто кусок мяса, который можно мять, трогать, уничтожать. Гермиона плюнула ему в лицо. Слюна, смешанная с кровью, попала ему на щёку. На секунду он замер — как статуя, как зверь, который не верит, что жертва посмела сопротивляться. А потом его лицо исказилось яростью. Макнейр с размаху ударил её по лицу. Голова отшатнулась в сторону, ударилась о каменную стену, и перед глазами вспыхнули белые искры. Из носа и разбитой губы брызнула кровь — тёплая, липкая, она потекла по подбородку, закапала на одежду. — Грязная тварь! — прошипел он, и слюна брызнула из его рта. — Я научу тебя, как себя вести! Он резко схватил её за плечо — пальцы впились в кожу, оставляя синяки, — и рывком поднял на ноги. Мир поплыл, закружился, потерял очертания. Она не удержалась — ноги подкосились, и она снова рухнула на каменный пол, ударившись головой. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные пятна. Макнейр, не церемонясь, схватил её за руку и потащил из камеры. Её тело волочилось по полу, как мешок с картошкой. Пятки и плечо, содранные до крови, оставляли на шершавом камне короткий, прерывистый след — тёмный, липкий, который тут же впитывался в камень. Судя по их маршруту, они находились под землёй. Коридоры были узкими, с низкими потолками, и воздух стоял такой спёртый, что, казалось, его можно было пить. Было так темно, что почти невозможно было что-то разглядеть — только смутные очертания стен и редкие, тусклые светильники, развешанные на огромных расстояниях друг от друга. В полумраке она мельком видела другие двери — тяжёлые, железные, с маленькими зарешеченными окошками. Из-за них доносились тихие стоны. Или плач. Или молитвы. Её тело безвольно болталось, как тряпичная кукла. Шов на животе разошёлся — она почувствовала, как что-то тёплое и влажное потекло по коже. Кровь. Новая, свежая, смешивалась со старой, запёкшейся. Всю её окутала новая, пронзительная боль — острая, режущая, невыносимая. Было холодно, страшно и невыносимо больно. Ночь была на удивление ясной. Луна, холодная и безразличная, заливала серебристым светом поляну, усеянную полевыми цветами. Их нежные лепестки — белые, голубые, розовые — колыхались на ветру, наполняя воздух тонким, пьянящим ароматом, который казался таким неправильным в этом мире боли и смерти. Это была картина невыносимой, издевательской красоты. Картина, созданная для влюблённых, для прогулок, для жизни. Не для неё. Гермиона, окровавленная, в грязной, мокрой, рваной одежде, с разорванным швом на животе и кровоточащими пятками, была чужеродным, уродливым пятном в этой идиллии. Она подумала, что это последняя красивая вещь, которую она увидит в своей жизни. И, странное дело, ей стало почти спокойно. Хотя бы это. Хотя бы цветы. Макнейр, ломая стебли цветов грубыми сапогами, даже не взглянул на эту красоту. Он шёл, не оглядываясь, не замечая, что топчет то, что никогда не сможет создать. Его мир был миром боли и власти. А эти цветы были для него просто сорняками. Мужчина вновь оценивающе взглянул на неё — скользнул взглядом по её телу, по окровавленной одежде, по лицу, которое, наверное, было похоже на боксерскую грушу. И аппарировал. Мир сжался, искривился и вывернулся наизнанку. Давление сдавило её со всех сторон, выжимая последний воздух из лёгких. Ей казалось, что её тело разрывают на части — не только магия аппарации, но и сама тьма, что поджидала впереди, жадно впивалась в её раны, высасывала остатки сил ***