Подарок

Аппарация вырвала их из леса и швырнула к подножию мрачного замка. Он был похож на Хогвартс в миниатюре — не грандиозная крепость, а скорее огромный, неестественно вытянутый вверх коттедж с остроконечными башнями, которые, казалось, пронзали серое, свинцовое небо, царапали его, как когти. На самой высокой из них, бессильно обвиснув на мачте, развевался зелёный и серебряный флаг Слизерина — ядовито-зелёный и тускло-серебристый, как цвет самой смерти. Атмосфера вокруг была мёртвой. Абсолютно. Безнадёжно. Земля на сотни ярдов вокруг была выжжена дотла — почерневшая, растрескавшаяся, словно прокалённая чумой, которая не щадит ничего живого. Ни травинки, ни лишайника на почерневших камнях. Ни других звуков, подтверждающих жизнь природы. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни даже шороха мелких зверьков в кустах — потому что кустов не было. Только мёртвая, выжженная пустошь и свист холодного, пронизывающего ветра, гуляющего по этому проклятому месту, поднимающего тучи пепла и пыли. Сам воздух был тяжёлым, спёртым, пахнущим пеплом и озоном от тёмной магии, которая, казалось, пропитала каждый камень, каждую песчинку, каждую частицу этого места. Макнейр, не выпуская её своей железной хватки, подтащил её к массивным, кованым воротам. Они были чёрными, с узорами из извивающихся змей, и казались частью самой скалы. Мужчина приложил Пожирательскую метку к небольшому углублению в камне. Метка вспыхнула багровым светом, и спустя несколько секунд массивный замок в виде извивающейся змеи с глухим, протяжным шипением разомкнулся, впуская их внутрь. За воротами простиралось то, что когда-то, возможно, было садом. Теперь это была лишь пустошь — чёрствая, иссохшая земля, уставленная зловещими статуями, которые возвышались над ней, как молчаливые стражи. Суровый Салазар Слизерин, высеченный из тёмного гранита, с презрительным выражением на каменном лице. Гигантская змея, свернувшаяся кольцами, с открытой пастью, из которой, казалось, вот-вот вырвется яд. И… сам Волдеморт. В полный рост, вырезанный из чёрного обсидиана, с ногой, попирающей поверженную фигурку Гарри Поттера. Взгляд изваяния был обращён к небу — холодный, торжествующий, полный той самой, ледяной уверенности, что он победил. На его каменном лице застыло ледяное торжество. Воздух здесь был ещё тяжелее, густой от магии и ненависти. У девушки ещё больше побежали мурашки от этой местности, от этих статуй, от этого места, которое дышало смертью. Макнейр грубо потащил её к массивной дубовой двери. Она была тёмной, покрытой резьбой — те же змеи, те же черепа, те же символы, от которых у неё сводило желудок. Он постучал — три коротких, резких удара. Дверь отворила немолодая женщина в платье, похожем на одежду горничной в магловском мире, сшитом в гамме мрачных зелёных и чёрных тонов. Её лицо было бледным, измождённым, а взгляд — пустым и замученным. Она смотрела на них, но не видела. Или делала вид, что не видит. — Мистер Макнейр, — она поклонилась, и на её лице на мгновение вспыхнула неискренняя, заученная улыбка, которая не коснулась глаз, — господин ждёт вас в тронном зале. Она бесшумно растворилась в полумраке, словно её и не было. Только шуршание юбки несколько секунд нарушало тишину, а потом всё стихло. Они двинулись вниз, минуя несколько пролётов каменной лестницы. Ступени были стёртыми, с выбоинами, и она спотыкалась на каждом шагу, но Макнейр не сбавлял ходу. Судя по сырому, холодному воздуху и факелам на стенах, которые горели зелёным, больничным пламенем, зал находился в подземелье. Чем глубже они спускались, тем тяжелее становилось дышать. Почти у самой массивной резной двери — с изображением Салазара Слизерина, кормящего змею из своей чаши, — Макнейр резко остановился и развернулся к ней. — Лучше скажи всё Тёмному Лорду сразу, — прошипел он, и его лицо оказалось так близко, что она почувствовала запах перегара и гнилых зубов. — Тогда я смогу забрать тебя быстрее. И не вздумай геройствовать. «Он что, всерьёз думает, что я предпочту его общество?» Да, Змей был воплощением ужаса, мастером самых изощрённых пыток. Но это была честь по сравнению с участью «игрушки» в руках этого мерзкого ублюдка. Она слышала, что творилось в его борделях. Слышала, что он делал с теми, кто попадал к нему в руки. Она предпочла бы смерть от руки Волдеморта или его пытки. Мужчина открыл большую дверь. Она дрогнула, скрипнула, и в лицо Гермионе ударил запах — воска, крови и чего-то сладковатого, приторного, от чего к горлу подступила тошнота. Они оказались в огромном зале. Повсюду висели атрибуты Слизерина: зелёные знамёна, серебряные гербы, огромные портреты, на которых, казалось, были изображены все бывшие деканы факультета. С потолка свисала длинная, массивная люстра, отлитая в форме гигантской змеи. Её глаза горели красным — магическим огнём, который пульсировал в такт чьему-то сердцу. В центре, на возвышении, стояло большое кресло. Сделанное из костей. Черепов, рёбер, позвонков — она не могла разобрать, кому они принадлежали, но знала: это были люди. Волшебники. Те, кто осмелился противиться. На этом троне восседал Волдеморт. Гермиона ещё не могла чётко видеть — голова кружилась, перед глазами всё плыло, а тело ныло так, что, казалось, каждая кость, каждая мышца, каждая клетка кричали о пощаде. Однако вид змея был хуже, чем она помнила. Гораздо хуже. Словно время, которое должно было делать его слабее, наоборот, высушило его, превратило в нечто более страшное, более древнее, более злое. Кожа на его лице обвисла, став почти прозрачной, как старый, пожелтевший пергамент, сквозь который угадывались очертания черепа. Под глазами залегла паутина глубоких, тёмных морщин, которые при каждом его движении словно оживали, шевелились. Губы были тонкими, почти отсутствующими, а красные глаза — яркими, горящими, полными той самой, неутолимой жажды власти, которая не давала ему умереть. В одной руке он сжимал бокал с тёмно-багровой жидкостью. Кровь единорога — она узнала этот запах, этот цвет, эту густоту. На столике рядом стояло ещё семь пустых бокалов. Семь. Последние капли жизни, вытянутые из невинных созданий, чтобы поддержать его угасающее существование. — Уолден, — голос Волдеморта был тихим, почти ласковым, но он прорезал воздух, как лезвие, заставляя всех присутствующих замереть. — Надеюсь, ты пришёл не разочаровывать меня. Макнейр рухнул на колени так резко, что, казалось, кости его ног должны были треснуть. Он с силой притянул за собой Гермиону. Она с облегчением рухнула на холодный камень пола. Пахло здесь кровью, пылью и гнилью — той самой, въевшейся, сладковатой, от которой к горлу подступала тошнота. Она так хотела лежать. Просто лежать, не двигаться, не чувствовать, не быть. — Мой Лорд, — залепетал Макнейр, и его голос дрожал, выдавая страх, который он тщетно пытался скрыть, — я принёс вам хорошую новость. Я поймал грязнокровку. Подружку Поттера. Взгляд Тёмного Лорда скользнул по ней, и на его безгубом рте появилось подобие улыбки — кривой, зловещей, полной предвкушения. — Встань, Уолден, — приказал он, и его голос стал твёрже. — Новость и впрямь хороша. Но сначала скажи, почему ты вернулся из Австрии раньше срока? — Мой Лорд, — Макнейр забегал глазами, и его пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, — это государство теперь принадлежит вам. Их министр бежал, боясь вашего гнева. Я поставил на его место лояльного человека. — Ты должен был явиться ко мне немедленно! — голос Волдеморта взметнулся, пронзительный и яростный, и в этом крике было столько силы, что, казалось, стены содрогнулись. — Почему я узнаю от тебя об этом только сейчас? И почему ты привёл ко мне нашу «гостью» лишь сегодня? Он поднял палочку. — Круцио! Макнейр затрясся в мучительных конвульсиях, его тело выгибалось на каменном полу, спина дугой, голова запрокинута назад. Изо рта вылетали хриплые, сдавленные вопли. Гермиона не была садисткой. Она никогда не желала никому боли. Но сейчас, слушая его крики, глядя на его корчащееся тело, она чувствовала жгучую, тёмную волну удовлетворения. «Так тебе, ублюдок». За каждое прикосновение. За каждый плевок. За каждую минуту страха, который он ей подарил. Откуда змей знает, что она пробыла у Макнейра? И сколько она вообще у него пробыла? День? Два? Неделю? Она потеряла счёт времени. Когда заклятие наконец прекратилось, Уолден, захлёбываясь, просипел: — Мой Лорд… я хотел привести её в чувства. Несмотря на её статус крови, она яростно сопротивлялась. Мне пришлось серьёзно ранить её, чтобы доставить к вам. Я лечил её, чтобы она была… полезнее для вас. Взгляд Волдеморта переместился на Гермиону. Его красные глаза впились в неё, изучая, сканируя, раздевая до костей. — Мисс Грейнджер, — прошипел он. — Рад вас видеть. — Не могу сказать того же, — выдавила она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. Красная вспышка Круциатуса ударила в неё раньше, чем она успела моргнуть. Боль была всепоглощающей, белой и беззвёздной. Она не помнила, как закричала. Не помнила, как выгнулась. Не помнила, сколько это длилось. Только боль. Только тьма. Когда пытка закончилась, в её сознание без предупреждения ворвалось чужое присутствие. Он не искал «ключ». Он не пытался подобрать отмычку. Он просто смел её защиту, как ураган сносит хрупкий забор, как цунами смывает прибрежные дома. Он листал её воспоминания, как книгу — быстро, безжалостно, и каждый перевёрнутый лист отзывался в мозгу острой, режущей болью. Воспоминание за воспоминанием: Хогвартс, Гарри, Рон, Джинни, родители, книги, ссоры, победы, поражения. Всё то, что она не стала скрывать. Грейнджер была к этому готова. Ещё тогда, когда она решила помочь Алисии, когда поняла, что её могут схватить, она заперла все значимые воспоминания под самую сильную защиту, которую могла. Она выстроила цепочки на пути к ним. Создала в своей голове множество дверей — одни вели в пустые комнаты, другие — в ловушки, третьи — в никуда. А самые важные воспоминания запрятала не за дверьми, а в самих комнатах, превратив их в незаметные нити, в тайные проходы, в щели между стенами. Только крайне опытный и сильный окклюмент мог их найти. Грейнджер надеялась, что пока в её голове будут искать информацию, Орден успеет поменять склады, спрятать информаторов и наложить новые заклятия доверия. Волдеморт сносил всё на своём пути — стены, двери, ловушки, всё, что она строила с таким трудом. Его просмотр был болезненным, грубым, но девушке показалось, что он даже не старался выбить внутренние двери. Хотя он их видел. «Он ослаб? Или просто не хотел сейчас тратить своё время на неё?» — Интересно, — протянул Волдеморт, выводя своё сознание из её разума, и в его голосе послышалось что-то вроде удивления. — Значит, ты окклюмент. Макнейр удивлённо повернул голову. В его взгляде, устремлённом на неё, читалось понимание: такой трофей ему уже не видать. Никогда. — Мой Лорд, — залепетал он, — я бы мог выбить из неё нужную информацию! Я знаю, как усмирять таких грязнокровных шлюх. — Уолден, — холодно рассмеялся Лорд, и в этом смехе было столько презрения, что Макнейр невольно сжался, — это не одна из тех шлюх, с которыми ты привык развлекаться. Она может быть ценна. Разве ты владеешь легилименцией? Макнейр потупил взгляд, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Его челюсть заходила ходуном, но он промолчал. — Повелитель, — его голос дрожал от подобострастия и злости, — разрешите мне следить за ней между допросами. Не удостоите ли вы меня этой… чести? Волдеморт отвернулся от него, заломив длинные, бледные пальцы за спину, и принялся мерно расхаживать по залу. Его мантия шуршала по каменному полу, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Спустя несколько томительных минут он обернулся. — Что ж, за твои… успехи в Австрии, — начал он, но его речь прервал звук распахивающейся двери. — Хах, успехи, — раздался знакомый, холодный и надменный голос. Гермиона с трудом повернула голову. Шея затекла, каждое движение отдавалось болью, но она заставила себя посмотреть. В дверях стоял Драко Малфой. Он был отвратительно красив. Безупречно сидящая мантия из чёрного, дорогого шёлка, идеальная, почти выпендрёжная осанка, лицо, высеченное из мрамора — ни одной эмоции, ни одной морщинки, ни одного намёка на то, что он может чувствовать. И эти ледяные серые глаза, в которых читалась лишь скука и превосходство. «Как человек, несущий столько зла, может выглядеть так… совершенно?» — Мой Лорд, — Малфой склонил голову в почтительном поклоне, и в его голосе не было ни капли страха, только холодная, выверенная вежливость, — я только что вернулся из Австрии. После подавления восстания, поднятого… как его… министром Стефаном. Мне пришлось задействовать свой отряд, чтобы разгрести тот хаос, что оставил после себя Макнейр. Я оказался там случайно, преследуя другую цель. Страшно подумать, что было бы, не задержись я там. Он бросил быстрый, презрительный взгляд на Макнейра, который всё ещё стоял на коленях, и снова повернулся к Тёмному Лорду. — Мой Лорд, — продолжил он, — Австрия под контролем. Но боюсь, репутация Макнейра среди местного населения теперь… подмочена. Придётся тратить дополнительные ресурсы, чтобы убедить их в нашей силе. Волдеморт смотрел на него долгие секунды. В его красных глазах читалась какая-то странная смесь — удовлетворение и раздражение. Малфой повернулся к Гермионе. Это движение было плавным, почти ленивым — как у кота, который не торопится, потому что точно знает, что мышь никуда не денется. Свет камина, горевшего в дальнем конце зала, упал на его профиль, высветив бледную кожу и острые скулы. Его взгляд задержался на измождённой фигуре Гермионы на целых три удара сердца — сначала скользнул по её лицу, затем опустился ниже, к пятну на кофте, и лишь потом, как будто через силу, он обратился к Макнейру. — Как ты мог быть столь беспечным? — произнёс Драко. Голос его звучал тихо — почти ласково, но от этой тишины мурашки становились крупнее. В каждом слоге сквозило ледяное высокомерие, то самое, которое она помнила ещё с Хогвартса, но теперь оно стало другим — не мальчишеским, не показным. Оно въелось в него, стало частью его костей. Волдеморт сжал губы в тонкую, почти невидимую нить. Его лицо, и без того лишённое человеческих черт, застыло в маске брезгливого терпения. Он медленно, с какой-то церемонной неторопливостью поднял палочку — и из неё, без единого слова, вырвался Круциатус. Вспышка красного света на секунду ослепила Гермиону. Крик Макнейра — короткий, придушенный, похожий на скулеж побитой собаки — эхом разнёсся под сводами зала. Тело Пожирателя выгнулось дугой, пальцы судорожно вцепились в собственную мантию, но длилось это не больше двух секунд. Волдеморт опустил палочку, и тишина снова накрыла комнату, тяжёлая, как могильная плита. — Так значит, эта страна теперь под моим контролем? — прошипел он, и в его голосе не было громкости — только давление, от которого хотелось пригнуться к полу. — Ты должен был проследить за министром. Убить его. — Простите... я не подумал... — голос Макнейра дрожал, срывался. — Ты никогда не думаешь! — выкрикнул Тёмный Лорд, и этот крик хлестнул по ушам острее любого заклинания. На секунду в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, животное, но он тут же взял себя в руки — и так же внезапно его голос снова стал вкрадчивым, почти спокойным. — Убирайся. Следующая ошибка — и ты сменишь роль тюремщика на роль заключённого. Уолден бросил на Гермиону взгляд, полный ярости и такой откровенной, неприкрытой похоти, что у неё внутри всё перевернулось. Затем его глаза метнулись к Малфою, и на лице Пожирателя мелькнуло что-то, похожее на животную злобу — смесь унижения и бессильной ненависти. Спорить было бесполезно, и он это знал. Он резко развернулся, и его тяжёлые шаги загремели по каменному полу. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что где-то в углу звякнуло стекло. Малфой оставался неподвижен. Равнодушен. На его идеальном аристократичном лице не дрогнул ни один мускул. Только лёгкая, почти незаметная ухмылка тронула уголок губ — как трещина на безупречной фарфоровой маске. — Драко, — голос Волдеморта вновь сменил регистр, став тихим, вкрадчивым, почти ласковым. — Как хорошо, что ты заглянул. Лорд медленно, с явным удовольствием, опустился в кресло. Его длинные бледные пальцы легли на подлокотники — чёрные, с серебряной инкрустацией. — На кого мне ещё полагаться, когда меня окружают одни идиоты? — Мой повелитель, для вас я сделаю всё что угодно. Голос Драко звучал ровно, гладко, как хорошо отточенный клинок. Ни тени сомнения, ни намёка на фальшь. Гермиона подняла глаза и встретилась с его холодным, пустым взглядом — и поняла, что перед ней не тот мальчик, который когда-то дрожал перед Беллатрисой в Малфой-мэноре. Перед ней был кто-то другой. — Знаю, — коротко констатировал Тёмный Лорд, и в этом коротком слове было столько уверенности в своей власти, что у Гермионы заныли зубы. Волдеморт чуть склонил голову набок. — Макнейр сумел поймать подружку Гарри Поттера. При этих словах в голосе Лорда прозвучала лёгкая насмешка — будто он сам не верил, что этой заслуги достаточно, чтобы называть её достижением. Малфой вновь посмотрел на Гермиону. На этот раз его взгляд был другим. Оценивающим. Холодным, как скальпель в руках хирурга, который ещё не решил, стоит ли резать. Он медленно, почти неспешно прошёлся взглядом по её лицу — по спутанным волосам, по царапине на скуле, по обкусанным губам — и снова на миг дольше положенного задержался на тёмном, влажном пятне на её кофте. Пятно расползалось дальше, и край его уже достигал пояса джинсов. — В её голове выстроена превосходная защита, — проложил Волен-де-морт, и его голос звучал всё так же ровно, но в нём появилась едва уловимая нотка нервозности. — Думаю, там много интересного. Он сделал короткую паузу, как будто взвешивал слова. Гермиона смотрела на ботинки Драко — чёрные, безупречно начищенные, отражавшие тусклый свет камина. Она не могла поднять взгляд выше. — Мы можем использовать её... продуктивнее, — продолжил Змей. — Стоит опубликовать статью о том, что грязнокровка жива. Поттер бросится её спасать — и совершит ошибку. — Мой Лорд, план блестящ. Я вызову сюда Риту Скитер для фотосъёмки. — Нет, юный Малфой, — Волен-де-морт покачал головой. — Я не стану делать из своего дома приманку, к тому же о его местоположение ничего неизвестно Ордену, пусть так и остается. На идеальном лице Драко на мгновение мелькнуло недоумение. Всего на долю секунды — морщинка между бровей, чуть прищуренные глаза, и тут же маска вернулась на место. Но Гермиона успела это заметить. Тишина снова повисла в зале. Где-то за стеной глухо ухнула сова. Камин тихо потрескивал, выбрасывая в воздух снопы искр. — Насколько мне известно, у тебя до сих пор нет личной служанки для... нужд, — продолжил Волдеморт, и в его голосе послышалось что-то, отдалённо напоминающее усмешку. Он чуть приподнял бровь — жест, который на человеческом лице выглядел бы дружелюбным, но на его лице казался издевательским. — А в твоём возрасте это полезно. Грязнокровка... — Лорд махнул рукой в сторону Гермионы, как будто указывал на старую, ненужную вещь, — мой подарок тебе. Ты должен извлечь из неё всю возможную пользу. Малфой склонился в низком, почтительном поклоне. Рыжие блики камина скользнули по его светлым волосам, по плечам чёрной мантии, по бледной шее. Поклон был безупречным — ни на дюйм глубже или мельче, чем требовал этикет. — Мой Лорд, это величайшая честь. Его голос звучал ровно, но в глубине его послышалась едва уловимая нотка — Гермиона не могла понять, что это было. Удивление? Настороженность? — Но почему я? — Ты — мой лучший легилимент, — ответил Волен-де-морт, и его красные глаза сузились, как у кота, прищурившегося на солнце. — Ордену известно расположение твоего поместья. И ты — мой самый преданный сторонник. Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как гири. Драко медленно поднял голову. Его взгляд снова упал на Гермиону. В его серых глазах не было ни капли жалости. Не было любопытства. Не было даже жестокости. Только ледяная брезгливость — такая же холодная и непроницаемая, как стены этого замка. Гермиона опустила глаза. Пол под её коленями казался ледяным, и боль в замёрзших пальцах почти заглушала всё остальное. — Благодарю вас, мой Лорд, — голос Драко звучал всё так же ровно. — Я не подведу.