Плен

Аппарация вырвала их из тишины леса и швырнула прямо к воротам Малфой-мэнора. Мир качнулся, и Гермионе показалось, что земля уходит из-под ног. Её колени подогнулись, но она ещё пыталась удержаться — вцепилась в рукав его мантии, пальцы онемели и не слушались. А в следующее мгновение Драко резко, почти брезгливо отдёрнул свою руку, и она потеряла последнюю точку опоры. Ноги подкосились окончательно. Гермиона рухнула на колени, затем на бок, безуспешно пытаясь подставить ладони, чтобы смягчить падение. Холодная земля встретила её щёку — влажная, пахнущая прелой листвой и сырой глиной. Она заставила себя дышать, но каждый вдох отдавался тупой болью в рваной ране на ноге. Слава Мерлину, что сейчас конец апреля и земля не скована морозом, иначе она, наверное, просто не почувствовала бы своих пальцев. Пыль и мелкие камешки впились в ладони. Она не сразу нашла в себе силы поднять голову. Взгляд скользнул вверх — по каменной дорожке, по чугунному узору ворот, выше, выше — и наконец упёрся в особняк, возвышавшийся над ними, как молчаливый свидетель сотен лет. Малфой-мэнор не просто стоял на земле — он давил на неё. Его строгие линии, безупречно белый камень, высокие шпили, уходящие в серое апрельское небо, — всё это казалось высеченным из одной глыбы холодного величия. Жалкая крепость Волен-де-морта не шла ни в какое сравнение с этой отточенной, почти жестокой красотой. Та крепость была грязной, временной, пахла страхом и потом. А здесь... здесь воздух был другим. Она медленно, опираясь на одну руку, приподнялась, чтобы сесть. Джинсы промокли от сырой земли, и холод пробрался сквозь ткань к бёдрам. Она провела ладонью по лицу, стирая грязь, и только тогда перевела взгляд за ограду. И замерла. Сад буйствовал. Это было не просто место — это было оскорбление. Изумрудные газоны, подстриженные с хирургической точностью, расходились от гравийных дорожек, как лепестки от сердцевины. Клумбы с цветами, которых Гермиона никогда не видела в книгах — огромные, неестественно яркие, словно выкрашенные чужой кровью. Воздух был густым, тяжёлым от сладких, почти приторных ароматов, смешанных с запахом влажной коры и свежей листвы. Повсюду щебетали невидимые птицы. «Как... как в этом аду может существовать такой рай?» Горький комок подкатил к горлу. Красота, купленная ценой чужой боли. Она знала это — чувствовала каждой израненной клеткой. — Грейнджер. Его голос прозвучал сверху. Холодный, ровный, без тени сочувствия. Она подняла голову. Драко стоял в двух шагах, засунув руки в карманы штанов, и смотрел на неё сверху вниз. Его тень упала на её лицо, и Гермиона на секунду зажмурилась — не от солнца, которого не было, а от этого взгляда. — Тебе удалось сбежать тогда, — он сделал паузу, и в его голосе проскользнула едва уловимая, ядовитая усмешка, — но вот ты снова у меня. Она стиснула зубы. Не ответила. Сил не было даже на злость. Его взгляд — холодный, оценивающий — медленно скользнул по её измождённой фигуре. По спутанным волосам, по грязной кофте, по руке, которая всё ещё дрожала. И задержался на рваной ране на ноге. Ткань джинсов там порвалась, и сквозь разрыв виднелась тёмная, запёкшаяся кровь. Края раны покраснели — начиналось воспаление. Что-то промелькнуло в его серых глазах. Доля секунды. Что-то, чего она не смогла прочитать. А в следующий миг его лицо снова стало непроницаемой маской. Гермиона хотела сказать что-то — может быть, плюнуть в него, может быть, спросить, что он собирается с ней делать, — но вместо этого услышала шаги. Быстрые. Цокающие. Каблуки по камню. Она повернула голову на звук и увидела, как ворота начали открываться. Плавно, бесшумно, словно сами собой. Из-за них вышла девушка. Высокая. Статная. Блондинка с идеальной укладкой — волосок к волоску, ни одного лишнего завитка. Макияж безупречный, как на обложке глянца. Короткое платье цвета ядовито-зелёного изумруда, отделанное чёрным кружевом, облегало каждый изгиб её тела. На ногах — головокружительные шпильки, которые, казалось, были созданы не для ходьбы, а для того, чтобы возвышаться над всеми. Она была ослепительна. И вся её осанка — расправленные плечи, высоко поднятый подбородок, лёгкое презрение в уголках губ — кричала о праве владеть всем, что её окружало. Гермиона знала её имя и статус в жизни Драко — это была Астория Гринграсс, его жена. Тошнота снова подкатила к горлу — уже не от боли, а от осознания. На лице Драко мгновенно, как по щелчку, появилась маска раздражения. Он даже не попытался её скрыть. — Драко! — голос Астории прозвучал сладко и нарочито, как сироп, в который добавили слишком много сахара. — Ты вернулся! Она подлетела к нему. Буквально подлетела — каблуки быстро и уверенно цокали по каменной дорожке. Она не смотрела под ноги, не смотрела по сторонам. И, разумеется, не смотрела на Гермиону, которая всё ещё сидела на холодной земле в двух шагах от них. — Мы так соскучились, — Астория положила руку ему на грудь, пальцы пробежались по лацкану мантии. — Особенно я. Драко сделал шаг назад. Не грубо, но очень определённо. — Астория, не сейчас, — отрезал он. Голос стал жёстче, ниже. — Если ты не видишь, я занят. Она замерла. На секунду её идеальное лицо исказилось — что-то между обидой и яростью. А потом её взгляд, наконец, упал на Гермиону. Глаза цвета холодной морской волны сузились. Она осмотрела её так, будто увидела мусор, который прибило к их порогу. — Что здесь делает эта... грязнокровка? — голос Астории потерял всякую сладость. — Грейнджер — мой подарок от Тёмного Лорда, — холодно проинформировал Драко. — Отныне она моя... служанка. Гермиона почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулаки. Служанка. Она сжала зубы так сильно, что заныли челюсти. Девушка не проронила ни звука. Она лишь переводила взгляд с одного Малфоя на другую, пытаясь понять динамику между ними. — В каком смысле «твоя служанка»?! — голос Астории взлетел на октаву выше. Она сделала резкий шаг вперёд, сокращая расстояние между собой и мужем. Её каблуки зло цокнули по камню. Фальшивая маска идеальной жены рухнула, обнажив под собой нечто совсем иное: уязвлённое самолюбие, ревность и глухую, животную злобу. — Тебе недостаточно жены? — Астория почти шипела. — Я томлюсь в этих стенах, ты словно не замечаешь меня, а ты... — её голос сорвался, — а ты теперь ещё и притащил эту грязь в наш дом! — Астория. — Его голос был тихим, но в этой тишине чувствовалась сила, способная раздавить. Он взял её за запястье — не больно, но очень твёрдо — и отвёл её руку от своей груди. — Ты при мне не повышай голос. Она дёрнулась, пытаясь высвободиться, но хватка оказалась железной. Её глаза, полные обиды и бешенства, метнулись к Гермионе, ища в ней причину своего унижения. — Ты даже не был у меня несколько недель! — выкрикнула Астория, забыв о присутствии «грязнокровки». — Я твоя жена, Драко! А не декорация! Драко отпустил её руку, и она, не ожидавшая этого, сделала шаг назад, едва не подвернув лодыжку на своих шпильках. Он даже не попытался её поддержать. — Ты моя жена, — подтвердил он с ледяным спокойствием, поправляя манжету рубашки, которую она сдвинула. — И пока ты моя жена, ты будешь вести себя соответственно. А не устраивать сцены перед пленницей. — Перед пленницей? — Астория горько рассмеялась, и в этом смехе слышалась истерика. Она обвела Гермиону уничижительным взглядом, от которого той захотелось провалиться сквозь землю. — Ты привёз её в наш дом и называешь это «пленницей»? Я видела, как ты на неё смотрел. Как на кусок мяса! Драко медленно перевёл взгляд на Асторию. Его серые глаза были абсолютно пусты. — Ты переходишь границы, — сказал он тихо. — Не заставляй меня жалеть о нашем браке. Слова повисли в воздухе, как пощёчина. Астория побледнела. Она открыла рот, закрыла его, потом шагнула к нему снова — но уже не агрессивно, а почти умоляюще. Её пальцы дрожали, когда она коснулась его руки. — Драко, — прошептала она, — я люблю тебя. Неужели ты не видишь? Я просто хочу быть рядом. Хочу, чтобы ты замечал меня. Она прижалась к нему, положив голову на плечо. На секунду Гермионе показалось, что Драко смягчится — его взгляд дрогнул, в нём мелькнуло что-то, похожее на усталость. Но он отстранился. — Я сказал — не сейчас! — его голос ударил, как хлыст. — Астория, знай своё место. Убирайся. Астория замерла. Гермиона видела, как её лицо меняется: отчаяние превращается в злость, злость — в холодную, расчётливую ненависть. Она перевела взгляд на Гермиону, и в этом взгляде было обещание боли. Астория развернулась, её каблуки зацокали по каменной дорожке — каждый удар, как отсчёт до чьего-то падения. Гринграсс исчезла в глубине сада, оставив после себя только запах дорогих духов и тяжёлое, липкое чувство надвигающейся беды. Гермиона всё ещё сидела на земле. Колени промокли насквозь, холод пробрался под джинсы, и теперь ноги казались чужими — тяжёлыми, одеревеневшими. Она попыталась пошевелить пальцами, но почувствовала только противное покалывание, будто по коже бегали тысячи мелких иголок. Драко стоял к ней спиной. Его плечи были напряжены — она заметила это по тому, как туго натянулась ткань пальто между лопатками. Он смотрел туда, куда ушла Астория, и молчал. Гермиона не знала, сколько прошло времени. Несколько секунд. Полминуты. Ей казалось, что она слышит, как кровь пульсирует в висках — глухо, тяжело, в такт с болью в ноге. — Жалкое зрелище, — наконец произнёс Драко, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти безразличным, но в нём сквозило что-то ещё — то ли усталость, то ли гадливость. Гермиона не могла разобрать. Она хотела ответить. Сказать, что он сам выбрал эту жизнь. Что он сам женился на Астории. Что она не просила, чтобы её сюда тащили. Но язык прилип к нёбу, а в горле пересохло так, что каждое слово превратилось бы в хрип. Он остановился в метре от неё, засунув руки в карманы пальто. Его тень упала на её лицо, и Гермиона снова зажмурилась — не от солнца, которого не было, а от усталости. — Ты ненавидишь её, — тихо сказала она, собравшись с силами, скорее утверждая, чем спрашивая. Повисла пауза. — Я никого не ненавижу, Грейнджер, — ответил Драко. — Ненависть — чувство слишком сильное, чтобы тратить его на людей, которые не заслуживают даже мысли. Он сказал это так, будто речь шла не о жене, а о надоевшей мебели. Гермиона открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. — Морвенна! — резко крикнул Малфой. Перед ними, будто вынырнув из воздуха, появился домовик. Гермиона вздрогнула — она даже не услышала характерного хлопка. Домовиха была молодой — по крайней мере, намного моложе тех, кого Гермиона видела раньше. На ней было аккуратное платье нежно-розового цвета, чистое и отглаженное. Это поразило Грейнджер больше, чем сам особняк. — Хозяин, — Морвенна сделала реверанс, её большие зелёные глаза светились преданностью, — рада вас видеть. Она повернулась в сторону Гермионы — и её глаза округлились. Она узнала её. — Вы привели мисс Г... — Это Гермиона Грейнджер, — перебил Малфой, не давая договорить. — Отныне она моя пленная и будет жить здесь. Он говорил так, будто объявлял о покупке новой мебели. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холод — совершенно другой, не от погоды. — Приготовь ей комнату, — продолжил Драко, поморщившись, когда его взгляд снова упал на её ногу. — И сделай что-нибудь с её ранами, чтобы от неё был хоть какой-то толк. Последнюю фразу он произнёс с такой брезгливостью, что Гермиона почти усмехнулась. Почти. — Да, хозяин, — Морвенна кивнула и тут же спросила: — В какую комнату её поселить? — Мне плевать. Голос Драко был резким, нетерпеливым. Он уже смотрел куда-то сквозь них, туда, где возвышался особняк, — то ли думая о чём-то своём, то ли проверяя, не вернулась ли Астория. — Где живёт персонал, туда и отправь. — Но там только одна свободная... — Так посели её туда! — бросил он через плечо. И аппарировал. Хлопок рассечённого воздуха — и его не стало. Тишина. Только птицы щебечут где-то в саду. Грейнджер выдохнула. Она даже не заметила, что задерживала дыхание, пока он стоял рядом. — Он... он всегда такой? — прошептала Гермиона, кивнув в сторону, где только что исчез Драко. Морвенна опустила глаза. — Хозяин... он не был таким раньше, — тихо ответила она, и в её голосе послышалась грусть, совсем не похожая на страх. — Война меняет всех. Гермиона осталась сидеть на земле, глядя в пустоту, где секунду назад стоял Драко. Она чувствовала, как земля холодит ладони, как саднит рана на ноге и животе, как покалывает затекшую спину. Тьма начала подкрадываться с краёв зрения. Она попыталась сглотнуть, но горло пересохло. Пальцы разжались сами собой. — Мисс? — голос Морвенны прозвучал где-то далеко, будто сквозь воду. — Мисс Грейнджер? Гермиона хотела ответить. Хотела сказать, что она в порядке. Но вместо этого её веки дрогнули и закрылись. Она провалилась в сладкую, абсолютную тьму — и где-то на самом дне сознания прошептала надежду, что из неё можно не выходить. --- Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто пробиваясь сквозь толщу ледяной воды. Первое, что почувствовала Гермиона — боль. Не острая, не режущая, а тягучая, разлитая по всем мышцам, как после многочасового бега без остановки. Каждая клетка тела ныла, протестуя против любого движения. Даже веки были тяжёлыми — не хотелось открывать глаза, не хотелось видеть, куда её засунули, не хотелось знать, что она всё ещё жива и что это не конец. Но дыхание — холодное, влажное — щекотало ноздри, заставляло возвращаться. Она открыла глаза. Потолок. Серый, каменный, с мелкими трещинами, уходящими в темноту по углам. Гермиона смотрела на него несколько секунд, не моргая, пока зрение привыкало к тусклому, болезненно-жёлтому свету, который сочился откуда-то сбоку — то ли от старой лампы, то ли от магического светлячка, прилепленного к стене. Она повернула голову — и шея отозвалась противным хрустом. Комната, в которой она лежала, была похожа на каменный мешок. Именно так — не на спальню, не на чулан, а на мешок. Голые стены, промозглые на ощупь — она знала это, даже не прикасаясь. Достаточно было посмотреть на тусклые разводы сырости, выступающие на серых камнях. Узкая железная кровать, на которой она лежала, скрипнула при малейшем движении. Матрас — тонкий, колючий, набитый чёрт знает чем — почти не смягчал прикосновения холодных пружин. В углу темнел допотопный шкаф. Дверца его была приоткрыта, и из щели тянуло запахом плесени — густым, сладковатым, оседающим в горле. Ни окон. Ни ковра. Ни единого клочка ткани, который согрел бы этот склеп. Воздух был спёртым, тяжёлым, пах сырой землёй и ещё чем-то — металлическим, может быть старой кровью, въевшейся в камни. Подвал. Настоящий подвал. Гермиона с трудом сглотнула, чувствуя, как холодная влага сочится сквозь каменную кладку, оседая на её босых ступнях, которые торчали из-под тонкого одеяла. Ей показалось на секунду, что стены медленно сдвигаются. Что они дышат — тяжело, неспешно, и с каждым выдохом становятся всё ближе, чтобы в конце концов раздавить её, как насекомое. Она зажмурилась. Сделала глубокий вдох. Стены не двигались. Это просто страх. Тело сопротивлялось, когда она попыталась сесть. Мышцы живота скрутило спазмом, и она замерла на полувздохе, давая себе время привыкнуть. Потом опёрлась на локти — кожа на них тут же покрылась мурашками от холодного, скользкого покрывала. Ещё одно усилие. Ещё одно. Наконец, она сидела, свесив ноги с кровати, и тяжело дышала, будто только что пробежала марафон. Голова кружилась, но она заставила себя осмотреться. Живот уже не болел так сильно, как раньше. Только немного тянул при движениях — глубокая, ноющая боль, которая напоминала о себе при каждом вдохе. Гермиона осторожно подняла подол ночной рубашки — простой, хлопковой, чужой. Кто-то переодел её, пока она была без сознания. На животе, чуть ниже рёбер, темнел маленький аккуратный шов. Она провела по нему кончиками пальцев — кожа вокруг была чистой, без покраснений, без припухлостей. Кто-то очень умелый зашил рану. Гермиона вспомнила большие зелёные глаза, полные тревоги. Домовиха сделала больше, чем просил её хозяин. Девушка опустила взгляд ниже, на ногу. Та самая, рваная рана на бедре — тоже была аккуратно зашита, обработана чем-то зелёным, пахнущим травами. Шов был ровным, почти косметическим. Эльфийка явно знала своё дело. Грейнджер надеялась, что маленькое существо не накажут за то, что оно позаботилось о ней лучше, чем требовал Малфой. Желудок скрутило — на этот раз не от боли, а от голода. Громко, требовательно, так, что звук показался ей неприлично громким в этой каменной тишине. Когда она ела в последний раз? В той крепости? Или ещё раньше? Она не могла вспомнить. Её будут кормить? Или морить голодом? Она не узнает, если будет сидеть здесь. Гермиона с трудом поднялась с кровати. Ноги дрожали — не от слабости, а от того, что мышцы отказывались слушаться после долгого бездвижения. Она сделала шаг, второй, вцепившись в край железной спинки, чтобы не упасть. Тело было ватным, тяжёлым, чужим. Пальцы на ногах онемели от холода каменного пола. Кровать жалобно скрипнула, отпуская её. Она подошла к двери. Тяжёлая, деревянная, обитая железными полосами — как в средневековых темницах. Гермиона взялась за холодную ручку, ржавую на сгибе, и потянула. Она была уверена, что дверь заперта. Уверена, что услышит глухой звук замка, который не поддастся. Уверена, что Малфой не был настолько глуп, чтобы оставлять пленницу без присмотра. Но дверь поддалась. Петли жалобно скрипнули, и перед ней открылся коридор — такой же каменный, с низким потолком, с факелами на стенах, которые отбрасывали пляшущие тени. Она не успела сделать и шага. Перед ней, с тихим хлопком, появилась Морвенна. Сегодня на домовихе было сиреневое платье — аккуратное, с кружевным бантом посередине, перевязанным ровным узелком. Её большие зелёные глаза расширились от ужаса, когда она увидела Гермиону на ногах. — Мисс! — воскликнула она, всплеснув маленькими ручками. — Нельзя вставать! Раны ещё не зажили, мисс! — Я лишь хотела найти еду, — ответила Гермиона, и её голос прозвучал хрипло. Морвенна замерла. Её длинные уши опустились — медленно, будто она сдувалась, как воздушный шарик. А потом в её глазах появилось такое отчаяние, что Гермиона на секунду испугалась. — Ох, глупая Морвенна! — домовиха запричитала, хватая себя за голову. — Глупая, никудышная Морвенна! Нужно было оставить еду мисс! Нужно было подумать! Она начала бить себя своими маленькими ручонками — по щекам, по голове, по плечам. Удары были звонкими, настоящими, и каждый раз, когда её кулачок опускался, платье сиреневого цвета вздрагивало. — Прекрати! — Гермиона сделала шаг вперёд, забыв о слабости, и схватила её за запястья. Пальцы сомкнулись вокруг тоненьких, хрупких косточек. — Прекрати сейчас же! Морвенна замерла. Её губы дрожали, огромные глаза смотрели на Гермиону снизу вверх — испуганно, но с надеждой. — Всё в порядке, Морвенна, — мягче сказала Гермиона, не отпуская её рук. — Тебя же так зовут? Ты не знала, когда я очнусь. И, думаю, у тебя не было такого приказа — кормить меня. Маленькое существо перестало дрожать. Медленно, недоверчиво, она подняла глаза на Грейнджер. — Да, — прошептала Морвенна. — Меня зовут Морвенна. Это имя выбрал мне лично хозяин. Она сказала это с такой гордостью, будто речь шла о самой великой награде в мире. — А кто твой хозяин? — спросила Гермиона. — Драко Малфой! — воскликнула эльфийка, и в её голосе зазвучала радость — искренняя, детская, ничем не прикрытая. — Он мой первый хозяин. Когда миссис Малфой была беременна, я достигла того возраста, чтобы ухаживать за хозяевами, и миссис сама меня выбрала для этого. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась, что её перебьют. — Я часто помогала маме и была на глазах у миссис, — продолжала Морвенна, и её уши снова приподнялись. — Она доверила мне самое дорогое — своего сына. Это большая честь. Очень большая честь! Гермиона слушала и не верила своим ушам. Малфои — и уважают волшебное существо? Доверяют ему самое ценное? Это звучало неправдоподобно. Но глаза Морвенны не лгали. — А кто твоя мама? — спросила Гермиона. — Миппи, — ответила эльфийка, и её голос стал тише, почти благоговейным. — Личный эльф миссис Малфой. — А отец? Спросила — и сразу пожалела. Глаза Морвенны наполнились слезами. Не сразу — сначала они просто заблестели, потом стали больше, влажнее, а в следующую секунду по щекам покатились крупные прозрачные капли. — Мой отец… — прошептала она, и голос её сорвался. — Добби… Морвенна опустила уши — совсем низко, так, что они коснулись плеч. Она закрыла лицо крохотными ручками и начала всхлипывать — тихо, жалобно, с такой болью, от которой у Гермионы сжалось сердце. — Добби? — выдохнула Грейнджер, и её голос прозвучал громче, чем она планировала. — Эльф Люциуса Малфоя? — Да, — донёсся приглушённый голос из-за ладоней. — Но я не должна по нему скучать. Морвенна отняла руки от лица, и Гермиона увидела, как оно изменилось. Глаза покраснели, нос распух, а губы сжались в тонкую, дрожащую ниточку. — Добби — плохой эльф, — сказала она, и в её голосе появились нотки заученного, чужого, навязанного. — Очень плохой эльф! Он предал семью хозяев. Пусть мистер Малфой и не был к нему добр, но я не должна его оправдывать… Она не выдержала. Слёзы хлынули с новой силой, и Морвенна снова закрыла лицо, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Сердце Гермионы сжалось от тоски и сочувствия. Она смотрела на эту маленькую, дрожащую фигурку в сиреневом платье и не знала, что сказать. — Со мной, — наконец произнесла она, и её голос звучал тихо, но твёрдо. — Со мной ты можешь оплакивать своего отца. Морвенна подняла голову. В её огромных зелёных глазах застыло удивление — такое огромное, что оно почти затмило боль. — Я знала Добби, — продолжила Гермиона. — Он умер на руках моего друга. Гарри Поттера. Домовик замерла. Перестала всхлипывать. Только смотрела — широко раскрытыми глазами, в которых отражался тусклый свет факелов. — Он был замечательным эльфом, — сказала Гермиона, и её голос дрогнул — не от слабости, а от воспоминаний. — Он был нашим другом. А ещё он спас мою жизнь. И жизни многих других. Она сделала шаг вперёд. — Я могу разделить твою боль, Морвенна. Ты не обязана его винить. Ты не обязана повторять то, что говорят хозяева. Эльфийка перестала плакать. Не сразу — сначала всхлипывания стали реже, потом превратились в тяжёлые, прерывистые вздохи. Она смотрела на Гермиону, и в её глазах постепенно угасал страх — и загоралось что-то другое. Что-то, похожее на надежду. Гермиона подошла ближе, протянула руки и осторожно, почти невесомо, обняла её за плечи. Морвенна была такой маленькой, что её голова едва доставала до груди Грейнджер. Тонкое сиреневое платье под пальцами казалось шёлковым. — Мисс, — прошептала Морвенна, уткнувшись носом в ткань ночной рубашки. — Вы такая добрая. Голос её был приглушённым, но в нём больше не было отчаяния. Только тихая, осторожная благодарность. Гермиона не ответила. Она стояла, обнимая эльфийку, и чувствовала, как холод каменного пола пробирается сквозь босые ступни, как ноет заживающий шов на животе, как голод снова скручивает желудок. Но почему-то сейчас всё это казалось не таким страшным. В этом подвале, в этом склепе, среди сырых стен и плесени — она нашла союзника. Маленького, напуганного, но союзника. И это было больше, чем она могла надеяться. --- Морвенна не стала слушать возражений. — Нет, нет, нет, — запричитала она, хватая Гермиону за руку и мягко, но настойчиво потянув обратно к кровати. — Мисс не должна стоять! Раны откроются, будет кровь, будет боль, а потом хозяин рассердится, и мисс накажут… Гермиона не сопротивлялась. Во-первых, сил почти не осталось — даже этот короткий разговор у двери вымотал её. Во-вторых, домовиха была права. Ноги дрожали, перед глазами плыли тёмные круги, и каждое движение отдавалось тупой пульсацией в зашитой ране. Она позволила усадить себя обратно на колючий матрас, потом помочь поднять ноги и укрыть тонким, пахнущим нафталином одеялом. — Мисс будет ждать, — строго сказала Морвенна, поджав губы. — Морвенна быстро принесёт еду. Мисс не будет вставать. Обещайте! — Обещаю, — тихо ответила Гермиона. Домовиха удовлетворённо кивнула, поправила бант на своём сиреневом платье и исчезла с тихим хлопком. Гермиона осталась одна. Тишина в подвале была особенной — не просто отсутствием звуков, а плотной, осязаемой, как холодная жидкость. Где-то за стеной капала вода — монотонно, бесконечно, и этот звук въедался в мозг, не давая расслабиться. Сырой воздух оседал на коже, заставляя её покрываться мурашками, даже под одеялом. Она откинулась на подушку — тонкую, скомканную, набитую чем-то жёстким и колючим. Глаза закрылись сами собой, но сон не шёл. Мысли роились, как встревоженные осы. Морвенна. Домовиха в одежде. Домовиха, которая гордится своим хозяином. Которая служит Малфоям не из страха, а из преданности. Это не укладывалось в голове. Гермиона перебирала в памяти всё, что знала о домашних эльфах. Они не носят одежду. Им не дают имён — они сами себя называют в честь того, что умеют. Их бьют за малейшую провинность. Они боятся свободы. А Морвенна носила платье. У неё было имя, выбранное лично хозяином. Она говорила о Драко с восторгом, как о самом лучшем существе на свете. И это сводило с ума. «Как такого монстра можно любить?» Гермиона сжала пальцами край одеяла, чувствуя под ногтями грубую, дешёвую ткань. Она вспомнила его лицо у ворот. Холодное, высокомерное, равнодушное. Вспомнила, как он смотрел на неё — как на вещь, как на мусор, как на неприятную обязанность. А этот эльф его обожала. Может быть, он другой с ней? Может быть, есть что-то, чего Гермиона не видит? Она тут же отбросила эту мысль. Нет. Не имеет значения, как он относится к эльфам. Он убийца. Он генерал армии Волан-де-Морта. Он — враг. Тишину разорвал тихий хлопок. Морвенна появилась на том же месте, откуда исчезла — у двери. Но выражение её лица теперь было виноватым. Уши опущены, глаза прячутся, губы поджаты. В руках она держала деревянный поднос — не очень большой, но явно тяжёлый для её маленьких рук. — Мисс Гермиона, — начала она жалобным голосом, подходя ближе и ставя поднос на шаткий столик у кровати. — Молодая миссис Малфой приказала кормить вас отдельно от остальных. Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость. Отдельно. Не как человека, а как собаку, которую можно засунуть в угол и кинуть кость. «Вот же сука эта Астория. Плевать…» Но она не позволила гневу вырваться наружу. Зачем? Это ничего не изменит. — Ничего страшного, — Гермиона заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла слабой, натянутой, но Морвенна, кажется, поверила. — Я ем всё. — Но я положила вам ещё немного фруктов! — уши Морвенны тут же приподнялись, а глаза заблестели. Она откинула край полотенца, которым был накрыт поднос, и Гермиона увидела несколько долек яблока и пару виноградин, аккуратно разложенных на краю тарелки. — Я подумала, мисс нужно много сил, чтобы поправиться. Мисс очень худая. — Спасибо, Морвенна, — тёплое чувство растеклось где-то в груди, смягчая холод. — Но тебя не накажут за это? Эльфийка испуганно оглянулась на дверь — хотя в комнате больше никого не было — и прошептала: — Нет. Миссис ничего не видела. А хозяин не запрещал кормить мисс хорошо. Он вообще ничего не сказал про еду. Она выпрямилась, одёрнула своё сиреневое платье и с важным видом добавила: — А теперь мисс будет есть. А потом будет спать. Морвенна проверит раны позже. Постельный режим очень важен! Она причитала ещё что-то — про пользу сна, про опасность заражения, про то, что хозяин будет недоволен, если пленница умрёт от собственной глупости, — но Гермиона уже не слушала. Домовиха исчезла так же внезапно, как и появилась. Гермиона осталась одна с подносом. Она сбросила полотенце и замерла. Еды было не очень-то много. Жидкая каша — серая, безвкусная, плавающая в воде. Кусок хлеба — чёрствый, с жесткой коркой. И те самые фрукты — яблоко и виноград, которые Морвенна положила тайком, рискуя наказанием. Гермиона не стала ждать. Она схватила ложку и начала есть. Каша была безвкусной, почти горячей, но она глотала её, не жуя, обжигая горло. Хлеб ломался, крошился в пальцах, но она давилась им. Через несколько минут тарелка опустела. Гермиона отодвинула поднос и вытерла рот тыльной стороной ладони. В животе всё ещё было пусто. Голод не ушёл — он только притупился, затаился, ожидая, когда снова напомнит о себе. Она откинулась на подушку и уставилась в потолок. Сырость, тишина, капающая вода. И мысли, которые не давали покоя. — Зачем он меня взял? — прошептала она в пустоту. — Зачем я ему? И тут её накрыло. Воспоминание, от которого кровь застыла в жилах. Разговор в тронном зале. Волдеморт. Его красные глаза, его вкрадчивый голос. «Личная служанка... для нужд». Гермиона резко села, и мир перед глазами качнулся. Сердце заколотилось где-то в горле, глухо, тяжело, с перебоями. Ладони мгновенно взмокли, холодный пот выступил на спине, на лбу, под мышками. Да. Она не просто пленница. Она — подарок. Не для развлечения Макнейра. Не для пыток. А для того, чего она боялась больше всего. Драко Малфой — генерал армии Тёмного Лорда. Хладнокровный убийца. Человек, который смотрел на неё, как на насекомое. И она станет его личной... Он будет делать с ней всё, что захочет. И никто не придёт на помощь. Никто не узнает. Никто не спасёт. Живот скрутило спазмом — на этот раз не от голода. Тошнота подкатила к горлу, и Гермиона зажала рот рукой, боясь, что её вырвет прямо на кровать. Она дышала — глубоко, часто, пытаясь успокоиться, но сердце не слушалось. Пот заструился между лопаток, делая ночную рубашку мокрой и липкой. — Не сейчас, — прошептала она. — Не сейчас. Ты не можешь сломаться сейчас. Но мысль уже въелась в мозг, пустила корни. Она — его вещь. Его игрушка. Его... шлюха. Гермиона обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод был не снаружи — он был внутри. Глубоко, в костях, в самом сердце. И вдруг — сквозь панику, сквозь ужас — пробилась другая мысль. Гарри. Рон. Где они сейчас? Живы ли? Ищут ли её? Она закрыла глаза и попыталась представить их лица. Гарри — с его вечно взлохмаченными волосами и решительным взглядом. Рон — с веснушками и неуклюжей улыбкой. — Гарри же не станет делать глупостей, — прошептала она в темноту, и в её голосе было столько надежды, что самой стало больно. Он не пойдёт её спасать. Не полезет в логово врага. Он умный, он осторожный, он... он... Он — Гарри Поттер. Гермиона легла обратно, подтянула колени к груди и свернулась в клубок, как раненый зверёк. Тонкое одеяло не грело, подушка пахла плесенью, а где-то за стеной всё капала вода. Она не плакала. Слёзы кончились ещё в той крепости. Она просто лежала в темноте и слушала, как бьётся её собственное сердце — единственное живое существо в этом склепе. --- Следующие несколько недели слились в одну бесконечную, тягучую полосу. Гермиона провела их в постели — не потому, что хотела, а потому, что тело отказывалось слушаться. Каждое утро начиналось одинаково: боль в мышцах, ломота в костях, тяжесть в веках, когда пытаешься открыть глаза. Вставать было всё ещё тяжело — ноги дрожали после первых же шагов к стулу, а дыхание сбивалось быстрее, чем она успевала сделать и десяток вдохов. Выздоровление шло медленно. Очень медленно. Морвенна появлялась каждое утро, аккуратно ставила на столик склянки с зельями — горькими, тягучими, пахнущими болотной тиной, — и терпеливо ждала, пока Гермиона выпьет их до дна. Но надолго домовиха не задерживалась. У неё была работа — настоящая, тяжёлая, на весь огромный дом, и Гермиона видела, как сильно устают её глаза к вечеру, даже если сама Морвенна никогда не жаловалась. Именно от неё Грейнджер узнала, что Малфоя нет дома. — Хозяин уехал сразу после того, как привёз мисс, — рассказывала Морвенна шёпотом, будто боялась, что стены услышат. — Какое-то задание от Тёмного Лорда. Морвенна не знает, какое. Морвенна не спрашивает. Гермиона тогда почувствовала облегчение — такое сильное, что у неё закружилась голова. Неизбежное было пока вдалеке. Отсрочка. Маленькая, хрупкая отсрочка. Она цеплялась за надежду, что Малфой всё так же считает её отвратительной. Что он никогда не притронется к ней. Что он просто забудет в этом подвале, как забывают старую, ненужную вещь. Но где-то глубоко, на самом дне сознания, она знала — это только отсрочка. Но в этом новом мире для таких, как она, нашли свое применение — их сделали девушками для развлечений. В новой идеологии считалось, что магглорожденные и были рождены, чтобы ублажать чистокровных господ — какая чушь. Сегодня она решилась. Ноги слушались чуть лучше, чем неделю назад. Голова уже не кружилась при каждом повороте. И самое главное — дверь её комнаты по-прежнему не запирали. Судя по всему, они были уверены, что она не сможет сбежать. Больная, слабая, без палочки, в незнакомом доме, окружённом магией — куда она денется? Гермиона натянула старые джинсы, которые Морвенна принесла на прошлой неделе — мешковатые, чужие, пахнущие чужим стиральным порошком, — и завязала волосы в хвост. В зеркале, которое висело над шатким столиком, отражалась чужая девушка. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с выступающими скулами и запавшими щеками. Она не стала долго смотреть. Отвернулась и открыла дверь. Коридор встретил её сыростью и темнотой. Стены здесь были каменными, грубыми, без единого украшения — только редкие факелы, отбрасывающие пляшущие тени. Лестница, ведущая наверх, оказалась крутой и узкой, и Гермиона ухватилась за перила, чувствуя под пальцами холодное, шершавое дерево. Каждая ступенька давалась с трудом. Ноги дрожали, мышцы ныли, а в глазах то и дело темнело. Она останавливалась каждые несколько шагов, прижималась спиной к холодной каменной стене и ждала, пока сердце перестанет колотиться где-то в горле. Но она поднялась. Первый этаж ударил в глаза светом. Гермиона замерла на верхней ступеньке, не веря тому, что видит. Контраст был ошеломляющим. Там, внизу — сырой подвал с плесенью на стенах. Здесь — мраморный пол, отполированный до зеркального блеска, отражающий её собственную бледную фигуру. Стены, украшенные гобеленами, сотканными из серебряных нитей, — на каждом был вышит родовой герб Малфоев, и каждый стоил, наверное, целое состояние. В нишах стояли мраморные бюсты предков. Каждый — с высокомерно вздёрнутым подбородком, с холодными глазами, с таким выражением, будто они смотрели на неё сквозь века и находили её недостойной даже своего презрения. На столиках, расставленных вдоль стен, стояли экзотические цветы в хрустальных вазах. Все они были одного цвета — нежно-голубого, как весеннее небо, как лёд на замерзшем озере. Гермиона не знала такого сорта, но чувствовала их аромат — тонкий, сладковатый, почти приторный, смешанный с запахом дорогих духов и воска, которым натирали мрамор. Воздух здесь был другим. Тяжёлым. Богатым. Насыщенным. Она медленно пошла вперёд, держась за стену. Шаги были нетвёрдыми, иногда подкашивались, и ей приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Мрамор был холодным и этот холод пробегал по позвоночнику, заставлял вздрагивать. Это был не дом. Это был музей. Музей, посвящённый самим Малфоям. Каждая деталь здесь кричала о древности рода, о несметном богатстве, о презрении ко всем, кто стоял ниже. Гермиона чувствовала себя грязью под их ногами. Чужеродным предметом, который занесло сюда случайно и который вот-вот вышвырнут. Она дошла до лестницы на второй этаж и начала подниматься. Здесь было светлее. Окна — высокие, арочные, выходящие на сад, — пропускали серый майский свет, и он ложился на пол широкими, размытыми полосами. Пылинки танцевали в этих полосах, медленно, лениво, как будто у них было всё время мира. Гермиона свернула за угол и замерла. Из-за поворота послышались голоса. Женские. Близкие. Очень близко. Она замерла, прижавшись спиной к стене, сердце заколотилось где-то в горле. Бежать было некуда — лестница осталась позади, а впереди только длинный коридор, в конце которого уже показались фигуры. Две девушки. Первая — высокая, статная, с волосами, ниспадающими до бёдер. Её лицо Гермиона узнала сразу: Дафна Гринграсс. Старшая сестра Астории. На ней было изящное чёрно-белое платье, облегающее стройную фигуру, — дорогое, простое, но с таким кроем, который сразу выдавал руку мастера. Вторая — ниже ростом, в серебристом коротком платье, с идеальной укладкой, с безупречным макияжем. Астория. Гермиона выпрямилась. Прятаться было поздно, да и негде. Она подняла подбородок и посмотрела им навстречу. — Грязнокровка, — голос Астории прозвучал как удар хлыстом. — Ты уже пришла в себя? Отлично. Она остановилась в двух шагах от Гермионы и скрестила руки на груди. Её глаза, цвета холодной морской волны, сузились, губы скривились в брезгливой усмешке. — Значит, ты можешь работать, а не слоняться по моему дому, — прошипела она. — Или ты думаешь, что будешь здесь отдыхать, как гостья? Дафна стояла чуть позади, и её взгляд был направлен куда-то в сторону — она разглядывала картину на стене, как будто та была самым интересным в этой сцене. Но Гермиона заметила, как напряглись её плечи, как пальцы сжали край платья. В школе они учились на одном курсе. Гермиона знала Дафну не очень хорошо, но однажды, на четвёртом курсе, между ними случился разговор. Тогда Гермиона взяла в библиотеке редкую книгу по истории Хогвартса — толстый фолиант с пожелтевшими страницами, пахнущий вековой пылью. Устроилась в дальнем углу и читала, пока не заметила, что за ней наблюдают. Дафна подошла к ней, замялась на секунду, а потом спросила — вежливо, почти робко — когда Гермиона вернёт книгу. Оказалось, Дафна тоже хотела её прочитать. Они проговорили полночи. Спорили о прочитанном, о древних магических практиках, о том, как интерпретировать ту или иную главу. Дафна оказалась умной, начитанной и совсем не похожей на ту холодную слизеринскую принцессу, которую все видели в коридорах. После этого они встречались за книгами ещё несколько раз. Всегда в библиотеке, всегда поздно вечером, когда рядом никого не было. Но потом вернулся Волдеморт. Мир перевернулся. И Дафна стала лишь изредка здороваться с Гермионой, и то — когда рядом никого не было. — И вообще-то, — голос Астории вырвал её из воспоминаний, — ты должна поклониться, когда видишь хозяев. Она произнесла это с таким высокомерием, будто сама мысль о том, что Гермиона не поклонилась, была оскорблением всему роду Гринграсс. Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость. Та самая, гриффиндорская, которую она так старательно прятала эти недели. И которую больше не могла сдерживать. — Да пошла ты, Гринграсс, — сказала она ровным, холодным голосом. — Я не твой личный эльф. Секунда тишины. Лицо Астории залилось краской — от шеи до корней волос, такой яркой, что стало видно даже при тусклом свете. Её глаза расширились, ноздри раздулись, а губы задрожали от ярости. — Как ты смеешь... Она подняла руку. Замах был резким, злым — она явно собиралась ударить Гермиону по лицу, вложив в этот удар всю свою ненависть. Но Гермиона успела. Она отшатнулась в сторону — резко, инстинктивно, даже не думая. Тело среагировало быстрее мозга. Рука Астории рассекла воздух, не задев ни щеки, ни плеча, и младшая Гринграсс по инерции качнулась вперёд, едва не потеряв равновесие на своих шпильках. — Да как ты смеешь, дрянь... — прошипела она, выпрямляясь. Её голос сорвался на визг. — Я тебя... — Астория, достаточно. Голос Дафны был тихим, но в нём звучала такая сталь, что даже Гермиона вздрогнула. Астория замерла на полуслове. Повернулась к сестре — и на её лице смешались злость, удивление и обида. — Что значит «достаточно»? — выкрикнула она. — Ты видела, что эта... — Я сказала — достаточно, — повторила Дафна, и в её голосе не осталось ни капли прежней мягкости. — Мне не доставляет удовольствия наблюдать за этой картиной. Она бросила взгляд на Гермиону — быстрый, почти незаметный, — и в этом взгляде не было презрения. Только усталость. И что-то, похожее на извинение. — Идём, — сказала Дафна и направилась вперёд, даже не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли сестра. Астория замерла на секунду, потом её лицо перекосилось от ярости. Она дёрнулась — и плечом, с размаху, толкнула Гермиону в бок. Удар пришёлся прямо в заживающую рану, и Грейнджер вскрикнула — коротко, придушенно, схватившись рукой за живот. Дафна, удаляясь, обернулась через плечо. В её глазах была вина. Настоящая, живая вина — без прикрас, без масок. Она смотрела на Гермиону так, будто хотела что-то сказать, но не могла. А потом сестры Гринграсс свернули за угол и исчезли. Гермиона выдохнула. Медленно, шумно. «Не все Гринграсс чокнутые», — подумала гриффиндорка. Она знала, что Астория не отстанет от неё, тем более после этой сцены; но в следующий раз Дафны может не быть рядом, никто не станет её защищать в этом доме. Никто, кроме неё самой. Гермиона открыла глаза, посмотрела в пустой коридор и сделала шаг вперёд. Нога подкосилась, но она устояла, вцепившись в стену. Она должна осмотреть дом. Должна найти способ. Пока есть время. Пока Малфоя нет. Пока Астория просто угрожает. Пока она ещё жива. --- Гермиона не слышала, как открылась дверь. Она лежала на узкой железной кровати, свернувшись в клубок, подтянув колени к груди, и смотрела в серый каменный потолок. Трещины в нём за эти недели она изучила досконально — где они разветвляются, где обрываются, где становятся глубже. Сырой воздух подвала оседал на коже, заставляя её кутаться в тонкое одеяло, которое почти не грело. Мысли ворочались медленно, как камни под водой. Астория. Её угроза. Её глаза, полные ненависти. Дафна, которая извинялась взглядом, но ничего не сказала. И тишина — тяжёлая, давящая, обещающая, что это не конец. Гермиона закрыла глаза, пытаясь представить, что будет дальше. Сколько у неё времени? День? Два? Пока Малфой не вернётся? Или до того, как Астория приведёт свою угрозу в исполнение? Она не знала. И это было хуже всего. Дверь распахнулась без стука — резко, с грохотом, от которого эхо разнеслось по каменным стенам. Гермиона вздрогнула всем телом, инстинктивно сжалась ещё сильнее и повернула голову к порогу. На пороге стояла женщина. Лет сорока, не больше. Но в ней было что-то такое, от чего возраст казался неважным — словно она родилась уже с этим выражением лица: строгая, отточенная красота, которая не согревает, а пугает. Тёмные волосы стянуты в тугой пучок на затылке — ни единого выбившегося локона. Длинная, лебединая шея, высокие, резко очерченные скулы, глаза холодного серого оттенка, похожие на зимнее небо перед снегопадом. Безупречный макияж — идеальные стрелки, аккуратные брови, матовая помада. Но даже косметика не могла скрыть желтоватый след синяка на скуле — старый, заживающий, но всё ещё заметный, если присмотреться. На ней было строгое платье тёмно-зелёного цвета, похожее на униформу: глухой воротник, длинные рукава, юбка чуть ниже колена. Никаких украшений, кроме тонкого серебряного кольца на безымянном пальце. Гермиона села на кровати, опираясь на дрожащие руки. Сердце заколотилось быстрее — не от страха, а от предчувствия. От запаха опасности, который исходил от этой женщины, как от раскалённого железа. — Так-так-так, — голос прозвучал сладко, как ядовитый сироп, который льют в чай, чтобы отравить неосторожного гостя. Женщина сделала шаг в комнату, и её каблуки звонко цокнули по каменному полу. Каждый шаг отдавался в висках. — Наш редкий экземпляр. Она остановилась в метре от кровати, скрестила руки на груди и окинула Гермиону взглядом — медленным, оценивающим, как на аукционе рассматривают товар. Её губы изогнулись в улыбке, но эта улыбка не достигала глаз. Глаза оставались холодными, как лёд. — Я — Офелия Макнейр, урождённая Флинт. Я здесь, чтобы научить тебя манерам и службе твоему хозяину. Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость. Которая кипела где-то под рёбрами, требуя выхода. — Я не собираюсь учиться тому, как быть чьей-то подстилкой, — сказала она, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Она распрямила спину, расправила плечи и посмотрела Офелии прямо в глаза. Не отводя взгляда. Не моргая. — Если вы не знали, женщинам дали права ещё в 1918 году. А в волшебном мире — в 1939-м. Я не стану портить историю своими руками. На секунду в комнате повисла тишина. Офелия медленно наклонила голову набок, как птица, разглядывающая добычу перед тем, как клюнуть. И улыбка на её лице стала шире — но в ней не было тепла. Только предвкушение. — Такой мне вас и описывали, мисс Грейнджер, — протянула она. — Ваше поведение... исправимо. Палочка скользнула из рукава платья — плавно, почти незаметно. Гермиона не успела даже моргнуть. — Круцио! Мир взорвался болью. Это было похоже на то, что она чувствовала раньше. Тупая пульсация раны, ноющая ломота в мышцах. Боль пронзила каждую клетку тела — от кончиков пальцев на ногах до корней волос. Она жгла изнутри, как огонь, который не может потухнуть, выжигала нервы, разрывала мышцы, скручивала кости. Гермиона сжалась в комок, не понимая, где низ, где верх, где пол, где потолок. Её спина выгнулась дугой. Пальцы впились в холодный камень пола — ногти скрежетали по камню, но она не чувствовала этого. Только боль. Только огонь. Только тьма на краях зрения, которая манила, обещая покой. Крик вырвался из горла сам собой — сдавленный, хриплый, похожий на звериный вой. А потом — тишина. Офелия опустила палочку, и боль отступила, оставив после себя дрожь в мышцах и ватную слабость. Гермиона лежала на боку, судорожно хватая ртом воздух, чувствуя, как слёзы — не от слабости, от чистой физической муки — текут по щекам и капают на каменный пол. — Это только начало, — услышала она голос Офелии, приглушённый, как сквозь воду. Воздух в комнате дрогнул, и с тихим хлопком появилась Морвенна. Домовиха застыла на пороге, её большие зелёные глаза расширились от ужаса. Она переводила взгляд с Гермионы, скорчившейся на полу, на Офелию с палочкой в руке — и обратно. Её уши опустились, плечи втянулись, но она сделала шаг вперёд. Маленький, дрожащий, но твёрдый. — Миссис Макнейр, — её тонкий голос дрожал, но звучал на удивление громко в этой каменной тишине. — Мисс нельзя пытать! Её здоровье нестабильно! Офелия медленно, очень медленно повернула голову. Её взгляд упал на домовиху, и в нём появилось что-то новое — не просто холод, а удовольствие. Предвкушение новой игры. — Ах ты, мелкая тварь... — протянула она, и в её голосе зазвучала ласка — страшная, извращённая ласка хищника, который нащупал слабое место жертвы. — Как ты смеешь указывать чистокровной волшебнице? Она подняла палочку. Тёмно-оранжевая вспышка вырвалась из её кончика, и Гермиона не успела даже вскрикнуть. Раздался оглушительный хлопок — такой громкий, что заложило уши. Морвенна с жалобным, пронзительным визгом отлетела к противоположной стене, ударилась о камень и сползла вниз, оставляя на серой поверхности тёмное, влажное пятно. На её розовом платье расплывалось алое пятно — яркое, страшное, чужеродное на этой нежной ткани. — Не трогай её! — прохрипела Гермиона. Она попыталась встать — опёрлась на дрожащие руки, подтянула колени, напрягла мышцы. Но тело не слушалось. Ноги подкашивались, руки тряслись, а где-то внутри, глубоко, она чувствовала пустоту. Она не могла защитить даже маленькую эльфийку. — Ах, как это мило! — Офелия упоённо наслаждалась своей властью. Её глаза блестели, щёки порозовели, а на губах застыла блаженная улыбка. — Одна прислуга защищает другую. Она смотрела на Морвенну, и в её взгляде не было ни капли жалости. Только наслаждение. Чистое, незамутнённое удовольствие от того, что она может делать больно, а ей — ничего за это не будет. — Убирайся! — процедила она, и в её голосе зазвучала такая брезгливость, будто она выплёвывала что-то мерзкое. Морвенна подняла на Гермиону взгляд — полный боли, страха и какой-то странной вины, будто это она была виновата в том, что её мучали. А потом исчезла с тихим, жалобным хлопком. Гермиона осталась одна с этой женщиной. Она лежала на холодном полу, прижимаясь щекой к камню, и чувствовала, как влага сочится сквозь кожу. Дышать было тяжело — не от ран, от бессилия. — Знаешь, мой милый муж очень расстроился, когда не получил тебя, — Офелия сделала шаг ближе, и её каблуки цокнули прямо перед лицом Гермионы. Сладостная улыбка растянула её губы — мечтательная, почти нежная, если бы не жестокость в глазах. — А я не люблю, когда он не в настроении, — продолжила она, наклоняясь так, что её тень упала на лицо Гермионы. — Если ты надоешь Генералу... ты окажешься у нас. И тогда я буду преподавать тебе уроки каждый день. Она выпрямилась и замерла, глядя куда-то в потолок, будто уже представляла это будущее. Гермиона с трудом приподнялась на локтях. Каждое движение давалось с болью — мышцы ныли, суставы хрустели, в груди что-то сжималось и мешало дышать. Но она заставила себя поднять голову. — Ты безумна! — её голос сорвался на крик — хриплый, надрывный, но громкий. — Твой муж насилует других девушек, а ты не просто закрываешь на это глаза, ты поощряешь его! Она перевела дыхание. — Этот синяк на твоём лице — это ведь тоже он! Как ты можешь... — Заткнись! Офелия закричала — по-настоящему, в голос, так, что голосовые связки сорвались на визг. Её идеальная маска дала трещину. Лицо исказилось от ярости, губы задрожали, а пальцы сжали палочку так сильно, что побелели костяшки. Она сделала шаг вперёд, но остановилась. Взяла себя в руки. Медленно, тяжело дыша, поправила воротник платья, провела ладонью по идеально зачёсанным волосам. — Женщина должна делать то, что скажет ей мужчина, — произнесла она, и в её голосе больше не было сладости. Только холодная, заученная уверенность. — Чистокровная может выйти за него и быть одарённой возможностью продлить чистокровный род. Она посмотрела на Гермиону сверху вниз, и в её глазах загорелся фанатичный огонь. — Такие же, как ты, пришли в этот мир, чтобы развлекать и прислуживать мужчинам. Женщина — никто без мужчины. — Тебе промыли мозги! — Гермиона не верила своим ушам. — Женщины сами вершили историю! Пенелопа Пуффендуй, Кандида Когтевран... Она запнулась, потому что видела — это бесполезно. Офелия не слушала. Точнее, слушала, но слышала только шум. Её сознание было заперто в клетке, которую построили годами внушений, страха и боли. И она сама держала эту клетку запертой, потому что выйти из неё было страшнее, чем оставаться внутри. Гермиона смотрела на неё и понимала: это самая страшная ловушка. Не просто ненависть. Не просто насилие. Добровольное рабство. Офелия не просто служила системе — она молилась на неё, потому что та давала ей мнимую власть над теми, кто стоял ещё ниже. И ради этой крохи власти она была готова простить любые унижения сверху. Закрывать глаза на побои. Оправдывать насилие. Потому что иначе пришлось бы признать, что её жизнь — боль, унижение и пустота. А это было невыносимо. — Слабейшие из основателей! — с презрением перебила Офелия, возвращая себе контроль. — Без Салазара они были бы ничем! Она выпрямилась, встряхнула головой, и маска снова встала на место — идеальная, надменная, чужая. — Я пришла не болтать о правах, а учить тебя быть достойной общества Генерала. Гермиону затрясло — от отвращения, от бессилия, от холода каменного пола, который пробирался сквозь тонкую ткань штанов. Она вцепилась пальцами в край кровати, пытаясь подтянуться и встать. — Я выдам тебе список того, чему ты должна научиться и запомнить, — продолжила Офелия, не обращая внимания на её попытки. — А после проверю, насколько ты способна. Я не могу отправить тебя к нему в постель, пока ты не... — Хм, интересно, пока она что? Голос раздался от двери. Ровный. Холодный. Спокойный — настолько, что это спокойствие было страшнее любого крика. Офелия застыла. Гермиона подняла голову и увидела его. В дверном проёме, прислонившись плечом к каменному косяку, стоял Драко Малфой. На нём была чёрная дорожная мантия — слегка помятая, с пылью на плечах. Светлые волосы чуть длиннее обычного. Он выглядел уставшим — но не слабым. Он выглядел так, будто только что вернулся с задания и нашёл в своём доме то, чего там быть не должно. Он не повышал голос. В нём не было ни капли явной злобы. Его лицо оставалось бесстрастным, а поза — расслабленной. Но его глаза. Серые, холодные, как зимнее море. Они смотрели на Офелию — и в них не было ничего. Ни гнева, ни удивления, ни интереса. Только лёд. Только пустота. Только обещание того, что будет, если она не подчинится. — Что ты делаешь без моего ведома в моём доме? — спросил он. Тишина в комнате стала абсолютной. Даже капли воды за стеной, казалось, перестали падать. Офелия побледнела — настолько, что синяк на её скуле стал почти чёрным. Её руки задрожали, и она быстро спрятала палочку в рукав, будто это могло что-то изменить. — Мистер Малфой, — её голос сел, превратился в сдавленный писк. Она сделала реверанс — слишком глубокий, почти униженный. — Я... думала, вы в курсе. Меня пригласила ваша супруга для воспитания... грязнокровки. Драко медленно, очень медленно перевёл взгляд на Гермиону. Лежащую на полу, с мокрыми от слёз щеками, с дрожащими руками. Ничего не изменилось в его лице. Ни сочувствия. Ни жалости. Только то же холодное, оценивающее выражение. — Астория... — он произнёс это имя так, словно констатировал погоду за окном. Или сообщал о досадной опечатке в документе. — Я не люблю, когда трогают мои вещи без моего разрешения. Он оторвал взгляд от Гермионы и снова посмотрел на Офелию. — Я сам свяжусь с тобой, когда ты мне понадобишься. — Его голос был всё так же ровен, но в нём появилась сталь. — Сейчас у нас с грязнокровкой есть дела поважнее. А ты нарушаешь мои планы. Он отошёл от двери — плавно, бесшумно, как хищник, который уже насытился и теперь позволяет добыче уйти. Его поза была не приглашением. Это был приказ. Безмолвный, абсолютный, не терпящий возражений. Офелия не смела поднять глаз. Она скользнула к выходу, её каблуки цокали часто-часто, как сердце испуганной птицы. На пороге она обернулась. Её взгляд — полный затаённой злобы, унижения и обещания — на мгновение встретился с взглядом Гермионы. Это не конец, — говорили её глаза. Я вернусь. Воздух в комнате был тяжёлым, спёртым, пах сырой землёй и чем-то ещё — металлическим, как запах крови после заклинания. Где-то за стеной снова закапала вода.