Акт унижения

Гермиона смотрела на него, и в голове пронеслась одна-единственная, ясная и болезненная мысль: «Он пришёл, чтобы воспользоваться мной». Сердце пропустило удар — а потом заколотилось где-то в горле, глухо, тяжело, срывая ритм. Воздух в комнате стал спёртым, будто стены сдвинулись и выдавили весь кислород. Ладони мгновенно взмокли, холодный пот выступил на спине, под мышками, на лбу. Инстинктивно её пальцы потянулись к мочке уха. Старая привычка, которую она не могла искоренить ещё со школы: в моменты сильного волнения, когда ответа не было, а страх сковывал всё тело, она нащупывала серёжку — маленькую, серебряную, подаренную родителями. Ни одна спасительная идея не приходила в голову. Только пустота. Только белый шум. Только понимание того, что она — без палочки, обескровленная и обессиленная — одна в логове врага. А он — во всеоружии, полный сил, хозяин этого места и её судьбы. Живот скрутило спазмом — тем самым, ледяным, который бывает перед самым страшным. Гермиона заставила себя дышать ровнее, но дыхание всё равно срывалось, выходило толчками, прерывисто и шумно. «Я не буду покорно участвовать в собственном унижении». Эта мысль пришла неожиданно — и зацепилась, пустила корни, разогнала страх. Пусть она не сможет оказать достойного сопротивления. Пусть её тело ещё слабо. Пусть она не победит. Но молча сносить его она не намерена. Она будет бороться. До конца. Каким бы безнадёжным это ни казалось. Гермиона подняла подбородок и посмотрела на Драко. И только тогда заметила, что он пристально наблюдает за ней. Он стоял у двери, чуть расслабив плечи, засунув руки в карманы чёрных брюк. Его взгляд — серый, тяжёлый, пронзительный — скользил по её лицу, по дрожащим пальцам у уха, по сжатым челюстям. Он видел всё: её страх, её попытку собраться, её готовность к бою. И на его губах промелькнула ухмылка. Та самая. Знакомая со школьных лет. Язвительная, насмешливая, от которой хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Драко медленно покачал головой — едва заметно, будто про себя, будто наблюдал за чем-то забавным, но недостойным внимания. — Грейнджер, расслабься, — сказал он. Его голос прозвучал... не так, как она ожидала. Не холодно, не насмешливо. Почти мягко. Настолько, что Гермиона на секунду замерла, не веря своим ушам. — Не сегодня. Она успела выдохнуть — коротко, облегчённо, задержав воздух в лёгких, — но следующая фраза вернула всё на свои места. — Через полчаса здесь будет Скиттер, — продолжил Драко, и в его голосе снова появилась привычная твёрдость, холодная деловая сталь. — Фотосессия для статьи. Он говорил так, будто обсуждал досадную формальность, неприятную обязанность, которую нужно поскорее выполнить и забыть. — Приведи себя в порядок и надень то, что принесёт Морвенна. Гермиона смотрела на него, не веря. Фотосессия? Она? Улыбаться в камеру, пока весь мир будет читать о том, как её поймали, как её используют... Драко устало вздохнул, провёл рукой по волосам. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, на скулах — тусклая бледность человека, который не спал несколько суток. — И, пожалуйста, обойдись без твоих фирменных глупостей, — добавил он, и в его голосе промелькнуло что-то, похожее на предупреждение. — Не заставляй меня жалеть о своей текущей... снисходительности. Снисходительность. Это слово ударило больнее, чем пощёчина. Он назвал это снисходительностью. То, что он не пришёл к ней в первую же ночь. То, что он оставил её в покое на несколько недель. То, что она до сих пор жива и более-менее здорова. Это не была жалость. Не была забота. Это была снисходительность хозяина, который решает, когда ему воспользоваться своей игрушкой. Его взгляд — тяжёлый, пронзительный — впился в неё на несколько долгих секунд. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки — от копчика до шеи, крупные, противные, заставляющие вздрагивать. Она не отвела глаз. Смотрела прямо в его серые, холодные зрачки, хотя внутри всё дрожало. — Какая ещё фотосессии? — выпалила она, и голос её прозвучал громче, чем она планировала. Гнев вытеснял страх, кипел где-то под рёбрами, требовал выхода. — И какое платье? Я не собираюсь участвовать в этом цирке! Она встала и сделала шаг вперёд — сама не заметила как. Но ноги дрожали, и шаг вышел нетвёрдым, почти неуклюжим. Драко медленно прищурился. Его глаза сузились в щёлки, и в них загорелся холодный, опасный огонь. Он сделал несколько неспешных шагов в её сторону — плавно, как хищник, который не торопится, потому что точно знает, что жертва никуда не денется. Гермиона замерла. Всё её естество рвалось отпрянуть назад, вжаться в стену, исчезнуть, провалиться сквозь пол — но она заставила себя стоять на месте. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила, помогла не отступить. — Грейнджер, ты будешь делать то, что тебе приказано, — произнёс он, и его голос стал тише. Сердце билось где-то в горле. — Твои «хочу» или «не хочу» здесь никого не интересуют. Он остановился в полуметре от неё. Она чувствовала тепло его тела — странное, чужое, пугающее. Чувствовала запах — дорогой одеколон, смешанный с чем-то горьким, может быть, порохом, может быть, усталостью. — Или ты уже забыла, что золотая девочка из Ордена теперь — моя пленница? — он наклонил голову, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Ты принадлежишь мне. Каждое слово падало, как камень в воду. Безвозвратно. Неопровержимо. — И ты наденешь то, что я сказал, — продолжил Драко. — Пойдешь и будешь улыбаться в камеру. Он приблизился вплотную. Теперь между ними было не больше десяти сантиметров. Гермиона чувствовала его дыхание — тёплое, ровное — на своей щеке. И снова этот запах. Дорогой, горький, чужой. — Или я заставлю тебя, — его голос упал до шёпота, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Физически. Он не прикасался к ней. Не поднял руку. Не вытащил палочку. Но Гермиона почувствовала, как страх снова накрывает её — липкий, холодный, невыносимый. Потому что он говорил правду. Он мог заставить. И никто не пришёл бы на помощь. Никто даже не узнал бы. Она молчала. Смотрела в его глаза и молчала, потому что все слова застряли в горле, превратились в комок, который невозможно проглотить. Драко выдержал паузу — несколько долгих, бесконечных ударов сердца — а потом резко развернулся на каблуках. Он направился к двери, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с таким звуком, что он отозвался гулким эхом в маленькой каменной комнате. Эхо металось от стены к стене, затихало, рассыпалось на мелкие осколки. Гермиона застыла, словно вкопанная. Она стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и не могла пошевелиться. В ушах всё ещё звенел его голос. На коже — ощущение его дыхания. В груди — колотящееся, испуганное сердце. Она не знала, сколько прошло времени. Десять секунд? Полминуты? Минута? Дверь бесшумно открылась. В проёме появилась Морвенна — маленькая, тихая, с огромными испуганными глазами. В руках она держала аккуратно развешенное платье — шёлк переливался в тусклом свете, отливал серебром. Домовиха не вошла. Остановилась на пороге, будто боялась переступить невидимую черту. — Мисс, — прошептала Морвенна, и в её голосе слышалась вина, хотя она не была ни в чём виновата. — Морвенна принесла... то, что велел хозяин. Гермиона стояла посреди комнаты, всё ещё глядя на закрытую дверь, за которой исчез Драко. В ушах звенела тишина — та самая, которая бывает после грозы, когда воздух ещё трепещет от только что отгремевших раскатов. Она не знала, сколько ещё сможет так стоять. Дышать. Бороться. — Мисс, — голосок Морвенны стал чуть настойчивее, хотя всё так же дрожал. — Вам нужно переодеться. Гермиона медленно повернула голову. Домовиха стояла на пороге, прижимая платье к груди, будто это было самое ценное, что у неё есть. Её тонкий голос звучал так, будто они собирались на бал, а не на акт публичного унижения. — Оно будет прекрасно сидеть на вас, — добавила Морвенна, и в её глазах загорелась робкая надежда. — Я уверена! Гермиона перевела на неё взгляд — и этот взгляд, должно быть, сказал больше, чем любые слова. В нём была ярость. Бессилие. Горечь, которая комом стояла в горле и не давала дышать. Ей не хотелось срываться на эльфийке. Морвенна не была врагом. Морвенна была такой же пленницей этого дома, просто родилась в нём и не знала другой жизни. Но как можно было сохранять спокойствие, когда с тобой обращаются как с вещью? Когда тебя наряжают для показа, как циркового зверя, которого выведут на арену и заставят танцевать? — Мисс, — Морвенна сделала шаг вперёд, и в её огромных зелёных глазах блеснули слёзы. Её голос упал до шёпота, испуганного и умоляющего. — Умоляю вас. Иначе... иначе будет хуже. Она перевела взгляд на дверь — туда, где только что стоял Драко, — и сглотнула. — Я не хочу, чтобы вам снова причинили боль. Гермиона смотрела на неё. На маленькую, дрожащую фигурку в сиреневом платье, которая рисковала навлечь на себя гнев хозяев, просто предупредив пленницу. На глазах которой стояли слёзы от страха за чужую жизнь. Испугавшись за судьбу маленькой заступницы, Гермиона стиснула зубы. Челюсти свело так, что заныли виски. Она сделала шаг вперёд — медленный, тяжёлый, будто ноги налились свинцом — и взяла платье из рук Морвенны. Ткань оказалась неожиданно тяжёлой. Ожидая увидеть нечто убогое — мешковатые лохмотья, серую рвань, которая подчеркнула бы её статус пленной, — Гермиона развернула платье. И замерла. Реальность оказалась куда более изощрённой. Ткань струилась в её руках, переливалась, как вода. Шёлк. Тяжёлый, дорогой, холодный на ощупь. Цвет — яркий, кричаще-алый, такой насыщенный, что казалось, будто ткань впитала в себя кровь. Цвет Гриффиндора. Цвет её дома. Цвет, который она носила с гордостью семь лет. А потом она увидела деталь. Развернув платье полностью, Гермиона застыла. Через всю ткань, от плеча до самого подола, извивалась вышитая золотыми нитями змея. Она обвивала платье — и, если смотреть прямо, казалось, что она обвивает тело той, кто его наденет. Герб Слизерина. На гриффиндорском алом. «Идеально. Гриффиндорка в объятиях змея. Какой тонкий намёк», — с горькой иронией подумала она. Она провела пальцами по вышитым нитям — они были выпуклыми, шершавыми, холодными, как чешуя настоящей змеи. Дорогая работа. Тонкая. Убийственная в своей насмешливости. — Морвенна, — голос Гермионы прозвучал глухо, — а что с обувью? Она уже догадывалась об ответе. Но нужно было услышать. Эльфийка потупила взгляд. Её длинные уши, ещё недавно приподнятые, печально обвисли, коснувшись плеч. Она переминалась с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза. — Мисс... — прошептала она. — Вам придётся идти босиком. В её голосе было столько стыда, будто это она, Морвенна, приняла такое решение. Гермиона закрыла глаза на секунду. Вдохнула. Выдохнула. Босиком. Конечно. Чтобы все видели. Чтобы все знали — она не просто пленница. Она — ничто. Даже обуви недостойна. — Оставь меня, — сказала она тихо. — Я переоденусь сама. Морвенна кивнула, сделала реверанс и исчезла. Гермиона осталась одна с платьем. Она сбросила старую, мешковатую кофту — ткань, пахнущая потом и страхом, упала на пол. Стянула джинсы — те самые, в которых её привезли сюда, грязные, застиранные, с запёкшимися пятнами крови на голени. Она надела платье. Шёлк скользнул по телу, холодный, гладкий, противный своей дороговизной. Гермиона застегнула мелкие пуговицы — пальцы дрожали, пуговицы выскальзывали, и ей пришлось перехватывать их по три раза. Змея на ткани обвивала её бок, талию, бедро — золотая, холодная, чужая. Она подошла к пыльному зеркалу, которое висело на стене. Оттуда на неё смотрела чужая девушка. Но платье... платье сидело на ней безупречно. Оно подчёркивало каждую линию, каждый изгиб, струилось до самых щиколоток, скрывая босые ступни. Оно было бы прекрасным. Если бы не эта змея. Гермиона смотрела на своё отражение и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Она похожа на наряженную куклу. На вещь, которую выставили на витрину. Дверь открылась без стука. Она вздрогнула, резко обернулась — и замерла. На пороге стоял Драко Малфой. Он был одет так, будто собирался на светский приём, а не в собственный дом, где единственной гостьей была пленница. Смокинг из чёрной саржи — самой тёмной, какая только бывает. Ткань не просто была чёрной; она поглощала свет, отливала в движении глубоким, бархатистым углем, как ночное небо без единой звезды. Пиджак сидел на его подтянутой фигуре идеально — узкие плечи, слегка зауженная талия, ни одной лишней складки. Застёгнут на одну-единственную пуговицу из чёрного оникса. Гермиона заметила на пуговице едва заметный герб Малфоев — деталь, видимую только с опасно близкого расстояния. Брюки — безупречная классика с идеальными стрелками, острыми, как лезвие ножа. Туфли из мягчайшей кожи гиппогрифа — чёрные, блестящие, отражающие тусклый свет факелов. Весь его вид безмолвно кричал о статусе, богатстве и абсолютной власти. Он был не просто генералом. Он был Малфоем. И он хотел, чтобы все это видели. Гермиона перевела взгляд на зеркало — и поняла, что он смотрит не на неё, а на её отражение. Их глаза встретились в пыльном стекле. Он медленно, оценивающе скользнул взглядом по её фигуре. По плечам, открытым вырезом платья. По талии, обвитой золотой змеёй. По босым ступням, которые виднелись из-под подола. Гермиона не отвела глаз. Смотрела прямо в его отражение, хотя внутри всё дрожало — пальцы на ногах впились в холодный камень, руки сжались в кулаки по швам. — Интересно, — протянул он, и в его голосе снова зазвучала та самая, знакомая со школьных лет, ядовитая насмешка. — Что в тебе такого нашёл Уизел? Он сделал шаг в комнату — неспешный, почти ленивый, как кот, который не торопится. — Даже в этом платье от тебя так и разит грязнокровкой. Гермиона ощутила, как знакомый, едкий стыд подступает к горлу. Как кровь приливает к щекам, как сердце пропускает удар — а потом начинает биться быстрее, сбивчиво, болезненно. «Нет!» Она стиснула зубы так сильно, что заныли челюсти. Всё в прошлом. Его слова больше не имеют надо мной власти. Он — монстр. Фанатик. Он не имеет права... Она повторяла это про себя, как заклинание, как молитву, пытаясь погасить вспыхнувшую в груди знакомую боль. Ту самую, которую чувствовала каждый раз, когда он называл её «грязнокровкой» в школьных коридорах. Ту самую, которая, как оказалось, не прошла. Просто спряталась глубоко внутри и ждала своего часа. — Идём, — бросил Драко через плечо, уже направляясь к выходу. Его туфли звонко цокнули по каменному полу. Гермиона не двинулась с места. Она стояла, вцепившись пальцами босых ног в холодный камень, чувствуя, как сырость пробирается сквозь кожу, как мелкие шероховатости пола впиваются в подушечки ступней. — Я сказал, идём! Его голос ударил, как хлыст — резко, звонко, с металлическими нотками, от которых кровь стынет в жилах. Гермиона вздрогнула. Всем телом, не в силах это контролировать — плечи дёрнулись, пальцы сжались, дыхание перехватило. — Или мне придётся тебя тащить за собой, как непослушного щенка? Он не обернулся. Стоял спиной, но она чувствовала — он ждёт. И его терпение на исходе. Понимая тщетность сопротивления здесь и сейчас, Гермиона сделала шаг. Второй. Третий. Она не пошла — она рванула. Сгорбившись, вжав голову в плечи, босиком по холодному камню, она проскочила мимо него так быстро, как только позволяли слабые, ещё не окрепшие ноги. Проскочила — и замерла на верхней ступеньке лестницы. Коридор уходил вниз, разветвлялся, терялся в полумраке. Она не знала, куда идти. В какую сторону? Где её ждёт камера? Где — Рита Скитер, которая запечатлеет её унижение навсегда? Она стояла, сжимая пальцы босых ног, и чувствовала, как холод поднимается от ступней выше, к коленям, к животу, к сердцу. Сзади послышались шаги. Медленные, уверенные, неумолимые. — Наигралась в независимость? Его голос прозвучал почти над ухом — тихо, вкрадчиво, с презрительным спокойствием, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Он прошёл мимо. Она не поднимала головы, но видела край его пиджака, чёрный, поглощающий свет. Видела, как его рука — бледная, с длинными пальцами — поднялась и опустилась. И холодные, цепкие пальцы впились в её запястье. Хватка была стальной. Не болезненной — нет, он не сжимал так, чтобы оставить синяки. Но она чувствовала, что это не объятие и не поддержка. Это — клетка. Наручники из плоти и костей. — Не дёргайся, — бросил он, даже не глядя на неё. И повёл за собой. Она шла за ним, потому что у неё не было выбора. Босые ступни скользили по гладкому мрамору, иногда натыкались на холодные стыки между плитами. Пальцы на ногах сводило от холода. Запястье горело там, где его пальцы сжимали её руку. Она смотрела на его спину — прямую, безупречную, в идеально сидящем пиджаке — и чувствовала только одно. Ненависть. Чистую, холодную, выжигающую. Он вёл её на заклание. На фотосессию. На публичное унижение. И она шла. Потому что иногда, чтобы выжить, нужно научиться отступать. Они поднялись на самый верхний этаж. Гермиона не считала ступени. Драко шёл впереди, его пальцы всё так же сжимали её запястье — не больно, но мёртво. Она чувствовала его хватку даже сквозь шёлк платья, даже сквозь страх, который сжимал внутренности в тугой узел. Она не смотрела по сторонам. Только вперёд — на его спину, прямую и безупречную, на идеальный шов пиджака, на светлые волосы, чуть отросшие на затылке. Но когда они вошли в комнату, она замерла. Кабинет был просторным, мрачным, пропитанным властью и временем. Стены обтянуты тёмно-зелёными обоями — глубокий, насыщенный цвет, почти чёрный в углах. По ним вились вытисненные золотом узоры: переплетающиеся змеи, сплетённые в вечном танце, их чешуя поблёскивала в свете камина, который горел в дальнем конце комнаты. Высокие книжные шкафы из тёмного дерева упирались в резной потолок — такой высокий, что терялся в полумраке. Шкафы ломились от книг: старинные фолианты в кожаных переплётах, тонкие тома с золотым тиснением, свитки, которые лежали навалом на нижних полках, как ненужный хлам. В центре комнаты стояло массивное кожаное кресло. Цвета оливки — приглушённого, дорогого, убийственно спокойного. Подлокотники заканчивались золочёными змеиными головами с рубиновыми глазами. В свете камина эти глаза мерцали, как капли крови. Воздух в кабинете был густым, тяжёлым. Он пах старой кожей — сладковато-терпкой, въевшейся в мебель за десятилетия. Воском для мебели — тем самым, дорогим, с ароматом лимона и пчелиных сот. И чем-то ещё. Чем-то едким, химическим, что щипало ноздри. Консервирующее зелье для древних фолиантов, поняла она. Такое же, каким мадам Пинс обрабатывала самые старые книги в Хогвартсе. Но здесь оно пахло по-другому. Здесь оно пахло смертью. Гермиона перевела взгляд от книг к людям. Их уже ждали. Люциус Малфой стоял у камина, опираясь на свою змеиную трость. Та самая, которую Гермиона видела ещё в «Гаррингтонсе» много лет назад. Серебряная голова змеи поблёскивала в свете огня, рубиновые глаза мерцали в такт пламени. Он был одет с той же убийственной элегантностью, что и сын: чёрный дорожный костюм, безупречная белая рубашка, галстук цвета запёкшейся крови. Его длинные светлые волосы были стянуты в низкий хвост, на лбу — ни одной морщины, хотя он был немолод. Но глаза. Его глаза — холодные, серые, такие же, как у Драко, — смотрели на неё так, будто она была мусором, который прибило к порогу его дома. Ни ненависти. Ни злости. Только брезгливость и скука. А рядом с ним — Рита Скитер. Гермиона не видела её с тех самых пор, как та написала ту статью о Гарри в четвёртом курсе. Журналистка мало изменилась: те же кудряшки платинового цвета, тот же ярко-алый маникюр, та же хищная улыбка. На ней было платье синего цвета — слишком яркое для этого мрачного кабинета, слишком кричащее для траурной тишины Малфой-мэнора. Но больше всего Гермиону поразили её глаза. Они напоминали глаза хищной птицы — ястреба или коршуна, высматривающего добычу. И эта добыча была она, Гермиона Грейнджер. Скитер сжимала в руках камеру — старую, громоздкую, магическую, с большим объективом, который отражал свет камина. Пальцы журналистки взволнованно перебирали настройки, готовясь запечатлеть каждый момент унижения. — Мисс Грейнджер, — протянул Люциус, и его голос прозвучал так, будто он нашёл на полу что-то неприятное — дохлую мышь или чьи-то испражнения. — Не могу сказать, что рад видеть вас в стенах нашего дома. Он не двинулся с места. Даже не кивнул. Просто стоял, опираясь на трость, и смотрел. Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость. — Взаимно, мистер Малфой, — ответила она, и голос её прозвучал едко, с вызовом. Она заставила себя выпрямить спину, хотя каждый позвонок, казалось, кричал от напряжения. Босые ноги впились в холодный пол. Плечи расправились. Подбородок поднялся. — Я вижу, вы всё ещё не до конца осознали своё новое положение, — Люциус чуть наклонил голову, и его тонкие губы изогнулись в ехидной улыбке. — Что ж... это придаёт процессу определённый спортивный интерес. Скитер, закончив возиться с камерой, быстрыми шажками подбежала к Гермионе. Её каблуки зацокали по паркету — часто, нервно, как стук дятла. — Мисс Грейнджер! — воскликнула она, и в её голосе было столько фальшивого восторга, что Гермиону затошнило. — Как же вы... похудели, изменились! Это будет сенсация! Она схватила Гермиону за руку — цепко, влажными пальцами — и дёрнула, пытаясь оттащить к креслу. Гриффиндорка резко вырвала руку, так что Скитер едва не потеряла равновесие. — Не трогайте меня, — процедила Гермиона сквозь зубы. Журналистка лишь брезгливо поморщилась, отряхнула пальцы, будто прикоснулась к чему-то мерзкому, и отошла на шаг. — Мистер Малфой, — обратилась она к Драко, и её голос снова стал деловым, почтительным. — Будьте добры, присаживайтесь. Она указала на массивное кожаное кресло в центре комнаты — то самое, со змеиными головами на подлокотниках. Драко молча направился к креслу, опустился в него с грацией хищника, который позволяет себе расслабиться. Он откинулся на спинку, положил руки на подлокотники, и его пальцы легли прямо на золочёные змеиные головы. Рубиновые глаза сверкнули в свете камина. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как страх снова поднимается изнутри. Он выглядел как король. Как властелин, которому все должны подчиняться. — А наша... героиня, — Скитер повернулась к Гермионе, и её голос зазвучал вкрадчиво, сладко, как у змеи перед броском, — идеально будет смотреться здесь. Она указала на пространство у ног Драко. — На коленях. Голову склонить. Демонстрируя своё почтение. Она отошла на несколько шагов, прищурилась, оценивая композицию. — А это платье... — она провела взглядом по алой ткани, по золотой змее, обвивающей тело Гермионы. — Просто гениально! Тёмный Лорд, как всегда, гениален. Гриффиндорка в объятиях змея. Какая метафора! «Нет». Мысль пронзила сознание, как молния. «Только не это». Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как сердце останавливается — на удар, на два, на три — а потом начинает биться с такой силой, что кажется, рёбра треснут. Она не опустится так низко. Пусть её мучают. Пусть убьют. Но она не станет добровольно участвовать в этом фарсе. Не станет унижать себя на глазах у этих людей. Не станет подставлять Орден, Гарри, Рона, всех, кто сражался и погибал за то, во что она верила. Если она сейчас встанет на колени — на этих фотографиях она навсегда останется символом поражения. Гарри увидит это. Орден увидит это. Все, кто ещё надеялся, увидят это и сломаются. Она не может. Не имеет права. — Нет! — её голос, хриплый от ярости, прозвучал громко и чётко. Она сделала шаг назад — босой ступнёй на холодный паркет — и выпрямилась во весь рост. — Я не сяду на колени перед этим выродком! Она не знала, кто из них ударил первым. Не видела палочки. Не слышала заклинания. Мир просто взорвался. Сначала — удар. Нет, не удар. Что-то гораздо страшнее. Удар раскалённого ножа прямо в солнечное сплетение, который вышиб весь воздух из лёгких. Она не смогла вдохнуть — только беззвучно открыла рот, как рыба, выброшенная на берег. А потом боль взорвалась. Она рассыпалась по телу миллиардами игл — но нет, иглы слишком мягкое сравнение. Раскалённая сталь. Миллиарды раскалённых стальных игл, которые пронзали каждую клетку, каждый нерв, каждый дюйм кожи одновременно. Боль не имела центра. Она была везде. В кончиках пальцев ног — босых, замерзших, сейчас они горели, как в огне. В коленях, которые подкосились, и она не заметила, как упала. В позвоночнике, который выгнулся дугой, так что треснули суставы. В голове — каждая мысль превращалась в агонию. Она не смогла сдержать крик. Короткий, хриплый, вырванный не горлом — самой сутью заклятия. Крик, который она не узнавала. Животный. Беспомощный. Её тело билось на холодном каменном полу — конвульсии, судороги, мышцы жили своей, страшной жизнью. Она не контролировала их. Она не контролировала ничего. Веки закатились, но мозг, проклятый, цепкий мозг отказывался отключаться. Он фиксировал каждую секунду ада. Она чувствовала камень под щекой — холодный, шершавый, с мелкими царапинами, которые въедались в кожу. Пахло пылью. Старой, сухой пылью, смешанной с потом — её потом, который выступал на лбу, на спине, на ладонях. Где-то на периферии сознания, искажённого мукой, она слышала голос. Холодный. Спокойный. Равнодушный. — Неужели ты думаешь, девочка, что твоё упрямство чего-то стоит? Люциус. Конечно, Люциус. — Оно лишь продлевает твои страдания. Слова доносились будто сквозь толщу воды — размытые, глухие, далёкие. Её мир сузился до одного. Всепоглощающей. Бесконечной. Боли. Слёзы текли ручьями — не от слабости, не от страха. Просто тело больше не могло их сдерживать. Они смешивались с потом, капали на каменный пол, оставляя тёмные разводы на сером камне. Из горла вырывались хриплые, животные звуки — хрипы, стоны, всхлипы. Она не узнавала их. Они были чужими. Нечеловеческими. Сколько это длилось? Десять секунд? Минута? Час? Она не знала. А потом — тишина. Боль отступила так же внезапно, как и началась. Как будто кто-то выключил рубильник. Гермиона лежала на полу, без сил, не в состоянии даже пошевелиться. Всё тело дрожало — мелкая, неконтролируемая дрожь, которая начиналась где-то в груди и расходилась волнами до кончиков пальцев. Она судорожно хватала ртом воздух — жадными, рваными глотками, как человек, который только что вынырнул из ледяной воды. Шёлк платья прилип к мокрой спине. Волосы разметались по камню. Она чувствовала, как каждая мышца пульсирует остаточной болью — жгучим, ноющим эхом, которое, казалось, никогда не утихнет полностью. Люциус Малфой возвышался над ней, опираясь на трость. Его лицо было невозмутимым — ни тени удовольствия, ни тени сожаления. Только спокойная, абсолютная уверенность в своей правоте. Его трость мягко постукивала по полу — раз, два, три — отсчитывая секунды её унижения. Рита Скитер замерла с камерой, её пальцы дрожали от предвкушения. Она не снимала — ждала. Ждала идеального кадра. — Отец, — раздался ровный голос Драко. Гермиона не видела его. Слышала только — спокойный, холодный, без единой эмоции. — Я сам могу разобраться со СВОЕЙ собственностью. Он сделал ударение на слове «своей». Тонкое, почти незаметное. Но Гермиона почувствовала его — как воздух перед грозой. — Ты лишь испортил ей... товарный вид. Люциус медленно повернул голову к сыну. Их взгляды встретились. Никто из них не проронил ни слова — но что-то пронеслось между ними, какое-то напряжение, которое Гермиона не могла расшифровать. — Как скажешь, Драко, — наконец произнёс Люциус, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная насмешка. — Она ведь действительно твоя... проблема. Он отошёл на шаг, давая сыну пространство. Гермиона услышала, как скрипнуло кожаное кресло — Драко привстал, затем снова сел. Потом — его голос, всё такой же ровный, скучающий, почти усталый: — Империо. Голос Драко прозвучал тихо, почти буднично, будто он заказывал утреннюю газету. Но в этом коротком слове было всё: власть, презрение, абсолютная уверенность в том, что она подчинится. В отличие от всесжигающей агонии Круциатуса, это заклинание не принесло боли. Оно накатило тяжёлой, бархатной волной — неожиданно мягкой, почти ласковой. Мир вокруг потерял резкость, словно она смотрела на него сквозь запотевшее стекло. Очертания предметов стали расплывчатыми, цвета приглушились, звуки отдалились, превратившись в глухой, пульсирующий гул. Пронзительный страх, который сжимал её внутренности последние часы, растворился. Ярость, копившаяся в груди, угасла, не оставив даже пепла. Физическая боль, ещё секунду назад терзавшая каждую клетку, исчезла, как будто её никогда и не было. Всё это — страх, гнев, боль — утонуло в густом, сладковатом тумане, который затянул сознание, как кисея закрывает лицо невесты. Внутри головы Гермионы воцарилась оглушительная, неестественная тишина. Не было мыслей. Не было сомнений. Не было борьбы. Только пустота. Тёплая, бархатная, обещающая покой. И сквозь эту тишину прорвался голос. Чёткий. Властный. Абсолютно спокойный. Он звучал не снаружи — она слышала его не ушами, а чем-то другим, глубже. Он звучал внутри, как её собственная мысль, но был абсолютно чужим. Холодным. Металлическим. Неумолимым. Это был голос Драко Малфоя. «Встань». Команда ударила не в уши — в самую суть её существа. И её тело послушалось. Мышцы, ещё секунду назад дёргавшиеся в посттравматической дрожи, расслабились. Где-то в глубине души она чувствовала, как они сокращаются, как выпрямляется позвоночник, как расправляются плечи, — но это было похоже на наблюдение за собой со стороны. Как будто она смотрела фильм, где главную роль играет её собственное тело, но сценарий писала не она. Гермиона поднялась с пола. Плавно. Без малейшего усилия. Без той мучительной борьбы, которая требовалась ей минуту назад. Не было ни боли, ни усталости. Только лёгкая, почти приятная ватность в конечностях — как после долгого, глубокого сна, когда тело ещё не до конца проснулось, но уже чувствует себя отдохнувшим. Она стояла посреди комнаты, выпрямившись, сложив руки по швам, и чувствовала... ничего. Пустоту. Спокойствие. Тишину. Где-то в глубине души, в том крошечном уголке, который ещё оставался ею, Гермиона закричала. «Нет! Это неправильно! Я не должна этого делать!» Но этот внутренний голос был таким слабым, таким далёким. Он доносился откуда-то издалека — как крик человека, запертого в подвале, который бьётся в дверь, но никто не слышит. А сверху, сквозь толщу бархатной пустоты, снова прорвался его голос: «Подойди к креслу». Её ноги понесли её вперёд. Она не управляла ими — но это было не то же самое, что насилие. Это было... согласие. Тело двигалось само, плавно, грациозно, почти танцуя. Шаг, второй, третий. Каблуки — нет, она была босиком, босые ступни бесшумно ступали по холодному мрамору — но внутри ей казалось, что она парит. Она видела Люциуса Малфоя. Он стоял у камина, опираясь на свою змеиную трость, и на его тонких губах застыла насмешливая ухмылка. Видела Риту Скитер — журналистка замерла с камерой, её пальцы дрожали от нетерпения, жадно наводя объектив на каждое движение Гермионы. Они были просто деталями интерьера. Как книжные шкафы. Как кожаное кресло. Как золотые змеи на обоях. «Встань на колени». И она опустилась. Колени мягко коснулись холодного пола — там, у кресла, где сидел Драко. Не было резкого удара, не было боли. Только плавное, почти невесомое движение, будто она опускалась в пуховую перину. Она стояла на коленях, выпрямив спину, сложив руки на бёдрах. Волосы упали на лицо, закрывая щёки. Она не поправила их — не потому, что не хотела, а потому, что не было команды. Не было унижения. Не было гнева. Не было стыда. Было лишь спокойное, безразличное принятие. Это было правильно. Так и должно быть. Конечно, она должна стоять на коленях перед ним. Конечно, она должна слушаться. Зачем бороться? Зачем страдать? Ведь так легко — просто подчиниться. «Сложи руки на коленях. Опусти голову». Её руки послушно сложились в скромную, покорную позу — кисть на кисть, пальцы расслаблены. Шея согнулась, подбородок опустился к груди. Взгляд уткнулся в пол — в сложный персидский узор ковра, где переплетались золотые и изумрудные нити. Внутренняя Гермиона билась в истерике. Она рыдала от стыда и бессилия, царапала невидимые стены своей тюрьмы, кричала, звала на помощь — но никто не слышал. А её тело было идеально управляемой марионеткой. Она чувствовала себя... спокойно. Мирно. Впервые за долгое время — за эти недели в подвале, за месяцы войны, за годы борьбы — не было страха. Не было боли. Не было необходимости принимать решения, сражаться, выживать. Только пустота. Лёгкая, плавающая, как облако. И приятная тяжесть повиновения, которая оседала на плечи, как тёплое одеяло. Драко смотрел на неё. Он видел, как напряжение покинуло её плечи — расправленные, но не зажатые. Как линия челюсти смягчилась, перестала быть стальной. Как выражение муки и ненависти на её лице сменилось пустым, почти безмятежным спокойствием. Она была прекрасна в этой покорности. И это была самая страшная победа. — Вот и хорошо, — тихо произнёс он вслух. Его голос отозвался внутри неё одобрительным эхом — тёплым, ласковым, обещающим награду за послушание. — Видишь, как всё просто? Никакой боли. Никакой борьбы. Только покой. Он говорил — и каждое его слово падало в бархатную пустоту, растворялось, оседало сладким сиропом на языке. Фотоаппарат Скитер щёлкал. Первый кадр — Гермиона на коленях, голова опущена, волосы закрывают лицо. Второй — она поднимает голову по команде, и пустые глаза смотрят прямо в объектив. Третий — крупный план, её безмятежное лицо, на котором нет ни следа борьбы. Четвёртый — Драко сверху вниз, его холодная усмешка, её покорная фигура у его ног. Журналистка щёлкала затвором с таким наслаждением, будто снимала не пленницу, а бриллиант. Каждый ракурс, каждая тень, каждый блик на шёлке платья — всё было важно. Всё работало на сенсацию. А Гермиона Грейнджер сидела у его ног. Внешне — идеальная, послушная рабыня. Та, которую Тёмный Лорд поставит в пример. Та, которая сломалась. Та, которую можно показывать миру как доказательство победы. И лишь глубоко в её глазах, если бы кто-то присмотрелся, можно было разглядеть искорку. Крошечную, почти угасшую, но живую. Она тлела в глубине этого искусственного спокойствия — как уголёк в пепле, как свеча на ветру, как немой свидетель того, что настоящая Гермиона всё ещё там. В ловушке. В темнице. Но жива. — Видишь, отец, — бросил Драко, не отрывая взгляда от сидящей фигуры. — Какие простые и элегантные решения. Люциус медленно кивнул. Его пальцы погладили серебряную голову змеи на трости. — Неплохо, — протянул он. — Но я бы на твоём месте не расслаблялся. Грейнджер всегда была... упрямой. — Мистер Малфой, — осторожно встряла Скитер, отрываясь от фотоаппарата. Её голос дрожал от возбуждения, но она старалась держаться профессионально. — В этой позе... плохо видно её лицо. Она прикусила дужку своих очков-половинок, щурясь и оценивая композицию. — Нужны ещё кадры. Чтобы никто не усомнился, что это именно Грейнджер. Крупный план, эмоции — или их отсутствие. Она замолчала на секунду, потом её глаза загорелись. — Пусть она... сядет к вам на колени. И обнимет за шею. Для контраста, так сказать. Покорная грязнокровка на коленях у своего господина — это будет сенсация! Драко не ответил. Он просто снова посмотрел на Гермиону. В его глазах не было вопроса. Только приказ. «Сядь ко мне на колени. Обними за шею». И она подчинилась. Гермиона плавно поднялась с пола — её тело двигалось с грацией, которой у неё никогда не было в обычной жизни. Она опустилась на колени ему на бедра, чувствуя через шёлк платья тепло его брюк. Её руки сами собой поднялись, обвили его шею. Пальцы коснулись воротника рубашки — ткань была дорогой, прохладной, безупречно отглаженной. Она сидела так близко, как никогда раньше. Чувствовала его дыхание — ровное, спокойное. Чувствовала запах — дорогой одеколон с нотками вишни и чёрного перца. Чувствовала, как его пульс бьётся под её пальцами — спокойно, уверенно, как у человека, который полностью контролирует ситуацию. Но её голова была отвернута. Взгляд уходил куда-то в сторону, к книжным шкафам, к золотым змеям на обоях. На фотографиях её лица почти не было видно — только профиль, только спутанные волосы, только опущенные плечи. Скитер фыркнула, выражая недовольство. — Мистер Малфой, если она не смотрит в камеру, то... Драко не дал ей договорить. «Смотри на меня». Команда пришла мгновенно — холодная, властная, не терпящая возражений. Гермиона медленно повернула голову. Её взгляд встретился с его. Серые глаза — холодные, как зимнее небо. Она смотрела в них и не чувствовала страха. Не чувствовала ненависти. Не чувствовала ничего — только тихое, ровное спокойствие, которое нашептывало: «Так правильно. Так надо. Зачем сопротивляться?» Она смотрела на него — и впервые заметила то, чего не видела раньше. Крошечные крапинки лазурного цвета в глубине его глаз. Мерцающие, едва заметные, как далёкие звёзды в ледяной ночи. Рассмотреть их можно было только с такого расстояния — когда твоё лицо в дюйме от его лица, когда его дыхание касается твоей кожи. Она смотрела в эти глаза и думала — ровно, спокойно, без паники: «У него красивые глаза». Внутренняя Гермиона забилась в агонии. НЕТ! Не смотри на него так! Не думай об этом! Это Империо, это не ты! Но её голос был таким слабым. Таким далёким. Таким беспомощным. — Идеально! — взвизгнула Скитер, отсняв последний кадр. Она сделала несколько шагов назад, потом вперёд, поймала ещё один ракурс, потом другой. Камера щёлкала, как бешеная. — Завтра это будет на первых полосах всех газет! — журналистка сияла. — «Покорённая грязнокровка»! «Грейнджер на коленях у генерала Малфоя»! Тираж разойдётся за час! Она ещё что-то говорила, но Гермиона не слышала. Слова Скитер были просто шумом — далёким, неважным, как шум дождя за окном. Она смотрела на Драко. И ждала следующей команды. Щелчки камеры прекратились. Скитер убрала фотоаппарат, довольно улыбаясь своим мыслям. Люциус поправил манжеты, бросив на сына одобрительный взгляд. В комнате повисла тишина — рабочая, деловая, будто только что закончилось важное совещание. А потом Драко резко, одним движением сбросил её со своих колен. Неаккуратно. Грубо. Пренебрежительно. Она не успела среагировать — её тело, всё ещё подчинявшееся заклинанию, не ожидало такой резкой смены. Руки разжались, ноги подкосились, и она рухнула на пол — на бок, на холодный мрамор, больно ударившись локтем и плечом. Шёлк платья взметнулся, обнажив колени. Волосы рассыпались по камню. Она лежала, не в силах пошевелиться, не понимая — где её тело, где её воля, где она сама. Заклинание всё ещё держало её. Пустота всё ещё была внутри. Но теперь к пустоте добавилось кое-что ещё. Унижение. Оно пробилось сквозь бархатную пелену — острое, холодное, как лезвие. Оно не вернуло её к реальности, но заставило почувствовать. Заставило осознать, что она только что сделала. На чьих коленях сидела. В чьи глаза смотрела. Она лежала на полу, чувствуя, как холодный камень обжигает щёку, как пыль оседает на шёлке платья, как где-то над ней звучат голоса — далёкие, чужие. — Мисс Грейнджер, — голос Люциуса сочился ехидством, — вы были так... послушны. Он засмеялся — тихо, сухо, без тени веселья. Гермиона лежала на полу, вцепившись пальцами в ворс ковра, и слушала. Она не могла пошевелиться. Не могла поднять голову. Не могла даже заплакать. Только дышала — ровно, спокойно, как и приказывало заклинание. И внутри, в самом глубоком, самом тёмном углу её сознания, та искра — маленькая, почти угасшая — всё ещё тлела. Она ждала. Ждала, когда Драко снимет заклинание. Ждала, когда сможет снова чувствовать — даже если это чувство будет ненавистью. Ждала, когда сможет снова бороться. Люциус и Скиттер, бурно обсуждая удачные кадры и предстоящую съёмку с Нарциссой, вышли из кабинета. Голоса их постепенно затихали в коридоре — журналистка щебетала о тиражах и сенсациях, Люциус отвечал короткими, снисходительными фразами, его трость мерно постукивала по мраморному полу. А затем дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор — и как освобождение одновременно. Чары Империуса рассеялись. Не постепенно, не мягко. Не как туман, который тает под лучами солнца. А как удар — резкий, оглушительный, выбивающий воздух из лёгких. Сознание вернулось к Гермионе с такой же силой, с какой её покинуло. Бархатная пелена, окутывавшая мозг, разорвалась в клочья. Тишина, которая казалась такой уютной, взорвалась какофонией звуков — её собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое, стук сердца, колотящегося где-то в горле, скрип половиц под ногами Драко. И вместе со звуками вернулись эмоции. Все те, которые заклинание подавило, заморозило, спрятало глубоко в подвал сознания. Они хлынули одновременно — как вода, прорвавшая плотину. Унижение. Жгучее, невыносимое, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Она стояла на коленях. Она сидела у него на коленях. Она обнимала его за шею. Её руки сами тянулись к нему. Её глаза смотрели в его глаза и находили их красивыми. Ярость. Слепая, животная, выжигающая всё на своём пути. Как она могла? Как он посмел? Он лишил её воли. Он превратил её в марионетку. Он заставил её добровольно — нет, не добровольно, но телом — участвовать в этом мерзком спектакле. Отвращение. К себе. К своему телу, которое предало её. К своей беспомощности. Она стояла на коленях на холодном полу — оказывается, так и осталась там, после того как он сбросил её. Руки дрожали, впиваясь пальцами в ворс персидского ковра. Шёлк платья был измят, золотая змея на боку блестела в свете камина, насмехаясь над ней. Где-то внутри, на самом дне, искра — та самая, маленькая, почти угасшая — вдруг разгорелась. Не пламя. Пока ещё не пламя. Но уголёк, который задышал жаром. Она поднялась с пола. Тело снова стало её собственным — каждое движение отзывалось болью и протестом. Мышцы ныли после Круциатуса, колени саднили от долгого стояния на камне, голова кружилась от резкой смены состояний. Но она встала. Выпрямилась. Расправила плечи. — Ты... — голос её дрожал — от гнева, от бессилия, от того, что она не могла подобрать слов, которые передали бы всю глубину её ярости. — Ты! Драко стоял у двери, уже взявшись за ручку. Он медленно обернулся — неторопливо, как будто у него было всё время мира. Как будто её крик был не более чем назойливым жужжанием мухи. — Как ты посмел! — Гермиона сделала шаг в его сторону. Босая ступня коснулась холодного мрамора, и она почувствовала каждую трещинку, каждый стык между плитами. — Ты лишил меня воли! Ты заставил меня... участвовать в этом мерзком спектакле! Голос срывался, но она не могла остановиться. Слова лились сами, как лава — горячие, неконтролируемые, выжигающие всё на своём пути. Она сделала ещё шаг. Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, помогала не отступить. — Ты был завистливым, трусливым мальчишкой в Хогвартсе! — выкрикнула она. — И ты остался им! Тебя волнует только собственная шкура и возможность унизить того, кто не может дать тебе равный ответ! Слова повисли в воздухе — громкие, звонкие, полные той самой гриффиндорской спеси, которую она не могла подавить даже сейчас, даже здесь, в логове врага, даже после того, что с ней сделали. Тишина. Драко не двигался. Не отвечал. Просто стоял, смотрел на неё, и на его лице не было ни тени эмоций. А потом маска треснула. Не холодное безразличие сменилось на его лице — нет, что-то гораздо более страшное. Маска ледяной, сконцентрированной ярости. Такая холодная, что от неё можно было обжечься. Его глаза — только что просто серые, скучающие, равнодушные — теперь пылали. Не горячим огнём — нет. Холодным. Таким холодным, что, казалось, воздух вокруг них начал замерзать. — Грязнокровка, — произнёс он, и голос его был тих. Тих и острее лезвия. Каждое слово резало, как нож, — медленно, с наслаждением. — Ты забываешься. Он отпустил ручку двери и сделал шаг в её сторону. Гермиона почувствовала, как её тело напряглось — не от страха, нет, от инстинкта самосохранения. Но она не отступила. Стояла на месте, сжимая кулаки, хотя каждый нерв кричал: беги. — Ты бы предпочла, чтобы я продолжил то, что начал отец? Он сделал ещё шаг. Расстояние между ними сократилось до нескольких метров. — Хорошо. Учту на будущее. Ещё шаг. Теперь она видела каждую чёрточку его лица — острые скулы, тонкие губы, сжатые в линию, тени под глазами, которые делали его взгляд ещё более тяжёлым. Она отступила. Сама не заметила как. Один шаг назад. Второй. Спина коснулась холодной стены — каменной, шершавой, с золотыми змеями, которые вились по обоям. Холод пробрался сквозь тонкий шёлк платья, заставил вздрогнуть. — Кажется, ты снова забыла, где твоё место, — он уже стоял прямо перед ней, всего в полуметре. Она чувствовала его запах. Чувствовала тепло его тела — странное, пугающее, потому что враг не должен быть таким тёплым. «Зачем я это сказала? Зачем спровоцировала генерала армии Тёмного Лорда?» Она знала ответ. Потому что не могла молчать. Потому что молчание было бы хуже любой боли. Потому что если бы она сдалась, если бы проглотила эту ненависть, то перестала бы быть собой. — Ты больше не героиня в своём ёбаном Ордене. Он проговорил это почти спокойно — и от этого спокойствия кровь стыла в жилах. Если бы он кричал, если бы он бил, это было бы привычно. Понятно. А эта тихая, вязкая ярость была страшнее. — Ты — моя пленная. Моя собственность. Слова падали на неё, как камни. Тяжёлые. Неопровержимые. — Я могу делать с тобой всё, что захочу. И когда захочу. Он наклонил голову, и его тень упала на её лицо. Стена впивалась в спину холодом, некуда было отступить. — И твоя гриффиндорская спесь, — его голос стал ещё тише, ещё опаснее, — твоя истеричная мораль — всё это мусор. Она смотрела в его глаза — серые, ледяные, с крошечными лазурными крапинками, которые она разглядела, когда сидела у него на коленях. Сейчас эти крапинки казались не звёздами, а льдинками. Осколками стекла. — Выбрось это из головы. Пока не стало хуже. Он замолчал. Тишина в кабинете стала абсолютной — только потрескивали поленья в камине да где-то далеко, за толстыми стенами, ухал филин. А потом он сделал последний шаг. Они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже — ровное, спокойное, почти безразличное. Слишком близко. Опасно близко. — Мне прямо сейчас заняться твоим воспитанием? Он произнёс это шёпотом. Шёпотом, от которого по спине пробежали ледяные мурашки — от копчика до шеи, крупные, противные, заставляющие вздрагивать. Гермиона не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она смотрела на него снизу вверх — он был выше, и теперь, когда он стоял так близко, это казалось подавляющим. Она чувствовала себя маленькой. Беспомощной. Его рука поднялась. Пальцы — длинные, бледные, с аккуратными ногтями — медленно приблизились к её лицу. Не резко. Не грубо. А с такой неторопливостью, будто он смаковал каждое мгновение. Он взял её за подбородок. Пальцы сжались — не до боли, но так, чтобы она не могла отвернуться. Кожа его была холодной, пальцы — сухими и твёрдыми. Она чувствовала каждую линию, каждую складку его отпечатков. — Пока ты нужна Тёмному Лорду, — он говорил тихо, почти ласково, и от этой ласки хотелось кричать, — пока нужна мне, пока ты меня... развлекаешь... Он произнёс это слово «развлекаешь» с таким отвращением, будто речь шла о чём-то грязном, мерзком, недостойном даже упоминания. — Ты будешь здесь. Его большой палец чуть сжался, проходя прямо по линии челюсти. Гермиона почувствовала, как её собственные зубы скрипнули от напряжения. — Но в тот момент, когда твоя полезность иссякнет... Он сделал паузу. Долгую, тягучую. Глаза его скользнули по её лицу — по глазам, по губам, по сжатым челюстям. Как будто он изучал её реакцию. — ...и ты станешь просто очередной шлюхой, каких тысячи в домах для утех, — он произнёс это так буднично, как обсуждают погоду. — Я не буду тебя продавать. Его голос стал ещё тише. — Я не буду тратить на тебя ни секунды. Он наклонился ближе. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Холодное. Ровное. — Я просто вышвырну тебя к Макнейру. Лицо его исказилось — не гримаса, нет, что-то более тонкое. Удовольствие от собственной жестокости. — Который мечтает тебя поиметь. Я подарю тебя ему. Он выдержал паузу, смакуя каждое слово. — Как выкидывают надоевшую, сломанную игрушку. Он отпустил её подбородок так же внезапно, как и взял. Пальцы разжались, и Гермиона почувствовала, как кровь приливает к онемевшей коже. Он сделал шаг назад, и воздух между ними стал менее плотным, менее удушающим. Но она всё ещё чувствовала его присутствие — тяжёлое, давящее, как грозовое небо перед бурей. — Поняла? Голос его снова стал ровным, спокойным, почти скучающим. Как будто только что он не угрожал ей самой страшной судьбой, какую только мог представить. Как будто обсуждал, что подать на ужин. Гермиона стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на него. Внутри неё бушевало всё — страх, ярость, унижение, ненависть. Но снаружи она была тихой. Потому что не могла позволить ему увидеть, как сильно её задели его слова. Она молчала. Смотрела в его серые глаза и молчала, потому что если бы открыла рот, то либо закричала, либо разрыдалась. А ни того, ни другого она не могла себе позволить. Драко выдержал паузу — несколько долгих, бесконечных ударов сердца — а потом усмехнулся. Коротко, без тени веселья. — Вот и славно, — бросил он, разворачиваясь к двери. — А теперь возвращайся в свою комнату. Он открыл дверь и вышел в коридор, не оглядываясь. Гермиона осталась стоять у стены. Она не могла пошевелиться. Не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовала холод камня за спиной, только слышала, как где-то в камине догорают поленья, только видела пустой дверной проём, за которым исчез Драко Малфой. А внутри, в самом глубоком, самом тёмном углу её сознания, та искра — маленькая, почти угасшая — всё ещё тлела. Она не погасла. И это было самое страшное для Драко Малфоя. Потому что пока искра жива — она будет бороться. Будет ждать. Будет искать возможность.