Старые раны

После того, как дверь за Драко захлопнулась, тишина в кабинете стала невыносимой. Гермиона всё ещё стояла у стены, прижавшись спиной к холодному камню. Она не помнила, как осталась здесь — тело двигалось само, инстинктивно, пока разум был парализован. Теперь, когда он ушёл, когда его ледяной голос перестал резать воздух, она почувствовала, как ноги подкашиваются. Медленно, словно столетняя старуха, она сползла по стене вниз. Камень царапал спину через тонкий шёлк платья — золотая змея на боку больно впилась в ребро, но Гермиона не обратила на это внимания. Она опустилась на пол, поджала колени к груди и обхватила их руками. Босые ступни касались холодного мрамора, пальцы на ногах онемели, но она не шевелилась. Только дышала. Глубоко, тяжело, прерывисто. Стук её собственного сердца отдавался в висках — глухо, ровно, как похоронный марш. Она прислушивалась к нему, пытаясь найти в этом ритме хоть что-то, за что можно зацепиться. «…выкину, как испорченную вещь…» Слова Драко всё ещё висели в воздухе. Они въелись в стены, впились в её сознание, пульсировали в такт сердцу. Каждое — отточенное, ядовитое, как лезвие. Гермиона закрыла глаза, но в темноте под веками они вспыхивали снова — ярче, больнее, невыносимее. «…подарю Макнейру…» Она сжала пальцы на плечах так сильно, что ногти впились в кожу через тонкую ткань платья. Боль — живая, настоящая, принадлежащая только ей — помогла не провалиться в панику. Она дышала через эту боль, считала вдохи, как тонущий считает секунды до того, как его выбросит на берег. «Не сейчас. Не сейчас. Ты не можешь сломаться сейчас». *** Эта ночь не знала сна. Вернувшись в свою комнату — каменный мешок с плесенью на стенах и колючим матрасом, — Гермиона долго не могла лечь. Она стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и слушала тишину. Когда ноги наконец подкосились, она рухнула на кровать, даже не сняв платье. Шёлк холодил тело, золотая змея на боку отражала тусклый свет лампы, насмехаясь над ней. Тьма за маленьким зарешечённым окном была густой и непроглядной. Гермиона смотрела в потолок, считая трещины, и чувствовала, как внутри неё медленно, мучительно рождается что-то новое. Сначала была только боль. Острая, жгучая, от которой хотелось выть. Потом — пустота, когда слёзы кончились, а дышать стало легче. А потом, в этой пустоте, начал прорастать холодный, стальной стержень. Он рос не из храбрости — из отчаяния. Потому что если она не зацепится сейчас, то утонет. Она закрыла глаза и заставила себя думать. «Он прав. Я — его пленница. Его собственность. Игрушка, чья судьба зависит от каприза тирана». Она произнесла эти слова мысленно, вслух, шёпотом в подушку — чтобы привыкнуть. Чтобы перестать вздрагивать от каждого из них. Но даже игрушка, если она достаточно умна, может найти слабость в руке, что её держит. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и свернулась в клубок. Поза эмбриона — поза защиты. Но внутри неё рождалось нечто совсем не детское. Она позволила себе утонуть в отчаянии. На мгновение. На одно короткое, бесконечное мгновение она представила самое страшное: Макнейр, его руки, его дыхание, его смех. Комнату без окон. И никто не придёт. Никто не спасёт. А потом она открыла глаза. И в её взгляде не осталось ничего, кроме ледяной решимости. Гриффиндор не сдаётся. Гермиона Грейнджер — не сдаётся. Страх был силён. Он сжимал горло ледяными пальцами, заставлял сердце биться быстрее каждый раз, когда за стеной раздавался шорох. Но воля к свободе, к жизни, к мести за поруганное достоинство — была сильнее. И тогда, в предрассветных сумерках, когда первые лучи солнца только начали царапать горизонт, проникая сквозь грязное окно её камеры, в сознании Гермионы родился план. Не план — набросок. Не путь — направление. Но это было больше, чем ничего. Холодный. Отчаянный. Безжалостно логичный — как шахматная партия, где пешки жертвуют, чтобы спасти королеву. Она села на кровати, свесив босые ноги на холодный пол. Пальцы коснулись камня, и холод пробрал до костей, но она не убрала ноги. Пусть привыкают. Пусть помнят. Это цена свободы. «Я не буду бороться с ними в лоб». Она поняла это сейчас, в этой тишине, когда никто не видел её лица. Открытое неповиновение — это козырь, который они уже изучили. Они знают, как на него реагировать. Боль. Империус. Унижение. Они сломают её тело, но не дух — но только если она будет играть по их правилам. «Значит, я придумаю свои». Она примет свою роль. Роль сломленной, покорной пленницы. Она натянет на себя маску безволия, скроет огонь в глазах под пеплом капитуляции. Она заставит их поверить, что их жестокость и унижения достигли цели. Что бунтарский дух Гриффиндорки наконец-то сломлен. Она станет идеальной служанкой. Тихой. Исполнительной. Безропотной. Гермиона закрыла глаза и представила это лицо — пустое, покорное, без единой эмоции. Она попробовала надеть его как маску — и почувствовала, как мышцы лица расслабляются, как исчезает напряжение со лба, как губы перестают дрожать. «Смогу ли я?» Она не знала. Но должна была попытаться. Потому что за этой маской будет работать её самый главный козырь — её ум. Она станет всевидящим оком и всеслышащим ухом. Каждый подслушанный разговор, каждое неосторожное слово, каждая деталь в распорядке дома, каждая тень в коридорах — всё это станет кирпичиками в стене её побега. Она изучит привычки Малфоев. Их распорядок. Слабости прислуги. Магическую защиту поместья. Всё, что можно использовать. Они допустят ошибку. Она знала это. Самоуверенность — их ахиллесова пята. Они слишком уверены в своей власти, в несокрушимости своих стен. Они решат, что укротили её, и ослабят бдительность. И в этот миг, когда щель в их обороне будет достаточно широкой, она ускользнёт. Тихо. Незаметно. Как тень. Гермиона открыла глаза. В комнату пробивался первый настоящий луч солнца — бледный, серый, едва заметный. Он упал на её лицо, и она не отвернулась. На её лице не было ни страха, ни гнева. Только спокойная, отрешённая решимость. Игра началась. И на кону была её свобода. Или смерть. Третьего не дано. *** Грейнджер так и не удалось выспаться. Она лежала на колючем матрасе, уставившись в потолок, до тех пор, пока серый рассвет не сменился мутным утром. Веки были тяжёлыми — каждое моргание давалось с трудом, будто к ним подвесили гири. Но сон не шёл. Мысли ворочались, как камни под водой — медленно, тяжело, неумолимо. Она только начала проваливаться в ту зыбкую, поверхностную дремоту, когда воздух в комнате дрогнул. Хлопок аппариции был тихим — не резким, как у других эльфов, а приглушённым, почтительным. Но Гермиона всё равно вздрогнула. Она села на кровати, сердце заколотилось где-то в горле, и уставилась на то место, где только что появилась фигура. Эльфийка. Не Морвенна. Эта была другой. Старой. Высохшей, как прошлогодний лист, который забыли убрать с дорожки. Её кожа — сероватая, с паутиной мелких морщин — висела на тонких костях, как старая ткань. Глаза — огромные, как у всех домашних эльфов, — были цвета тёмного дерева. В них не было ни страха, ни подобострастия. Только безразличие. Такое глубокое, что оно казалось оскорбительнее любой ненависти. На ней был безупречно чистый, но выцветший и застиранный кухонный фартук поверх такого же выцветшего платья. Ни бантиков, ни кружев — только серая, грубая ткань. Эльфийка стояла посреди комнаты, не двигаясь, и смотрела на Гермиону. Она не сделала реверанса. Не назвала её «мисс». Даже не кивнула. — С сегодняшнего дня грязнокровка Грейнджер будет работать по дому, — произнесла она. Голос её был хриплым и плоским, как скрип несмазанной двери. Каждое слово падало тяжело, безжалостно, оставляя после себя только пустоту. — Таков приказ хозяйки. Гермиона смотрела на неё, и внутри неё что-то болезненно сжалось. Желудок скрутило спазмом — от недосыпа, от голода, от этого безразличного тона, который был хуже любого оскорбления. Но на её лице не дрогнул ни один мускул. Она медленно кивнула. Один раз. Спокойно. Отлично. Мысль пронеслась в сознании — холодная, трезвая, как сталь. Именно это мне и нужно. Она опустила взгляд на свои руки, сжатые на коленях. Пальцы дрожали — от холода, от усталости, от напряжения. Но она сжала их сильнее, заставляя успокоиться. Работа по дому — это не наказание. Это ключ. Она подняла голову и посмотрела на эльфийку. Та всё так же стояла, не двигаясь, ожидая реакции. Ключ к коридорам и гостиным. К случайно оброненным словам. К распорядку дня. К слабым местам в обороне этого проклятого поместья. Гермиона заставила свои губы изогнуться в лёгкой, едва заметной улыбке. Не нахальной — нет. Примирительной. Покорной. Она станет тенью. Невидимым слушателем за дверями. — Как тебя зовут? — спросила она, и голос её прозвучал ровно. Ни страха, ни вызова. Спокойно, как у служанки, которая обращается к старшей прислуге. Она не могла винить её в таком отношении. Эта домовиха, выдоенная службой и пропитанная ядом чистокровных предрассудков, была лишь продуктом системы, что ее породила. Гораздо больше Гермиону пугало и тревожило другое — неестественная, подозрительная доброта Морвенны. В этом доме, где даже стены, казалось, источали презрение, простая вежливость казалась самой искусной ловушкой. — Бризита, — ровно, без единой ноты почтительности, отрезала эльфийка. Её голос был похож на скрип старого дерева. — Переодевайтесь и поднимайтесь наверх. — Серый комок ткани, больше похожий на мешок, шлепнулся к ногам Гермионы. Гермиона перевела взгляд на этот комок. Ткань была грубой, мешковатой, похожей на робу заключённого. — И ещё, — добавила Бризита, и в её голосе впервые появилась какая-то эмоция — предупреждение, смешанное с угрозой. — Опоздаете — останетесь без еды. Воздух сдавленно хлопнул, и эльфийка исчезла. Гермиона осталась одна. Она смотрела на пустое место, где только что стояла Бризита, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое — не страх, не злость, а какая-то глухая, безысходная усталость. Но она не позволила ей взять верх. Она спустила ноги с кровати, встала и подошла к серому комку на полу. Наклонилась, подняла ткань. Та оказалась грубой, колючей — пальцы заныли от прикосновения. Она развернула её и замерла. На левой стороне груди, прямо у сердца, был вышит герб дома Малфоев. Золотая змея на тёмно-зелёном фоне. Такая же, как на обоях в кабинете. Такая же, как на платье, которое она носила вчера. Такая же, как на кольце Люциуса, как на трости, как на всём, что принадлежало этой семье. Гермиона сжимала ткань в пальцах, чувствуя, как холодный ворс царапает кожу. Она смотрела на вышитую змею — и видела в ней не символ власти, а клеймо. Тавро на скоте. Напоминание о том, что она теперь — вещь. Трофей. Собственность. «Ничего». Она выдохнула. Медленно, глубоко, как перед прыжком в холодную воду. «Всё это — пыль. Всё временно». Она стянула с себя шёлковое платье — то самое, алое, со змеёй на боку, — и та скользнула на пол, оставшись лежать у её ног красной лужей. Гермиона посмотрела на него и почувствовала отвращение. Красивая одежда для красивой клетки. Она надела серое платье. Ткань облепила тело — колючая, холодная, слишком лёгкая для этой сырости. Она сидела как мешок, скрывая все изгибы, превращая её в бесформенную тень. Гермиона одёрнула подол, поправила рукава и подошла к маленькому, закопчённому зеркалу в углу. Оттуда на неё смотрела чужая девушка. Измождённая, бледная и с гербом Малфоев на груди. Но глаза — всё ещё её. Она смотрела в своё отражение и видела там не страх и не покорность. Только решимость. Холодную, спокойную, как лёд. — Игра началась, — прошептала она своим губам в зеркале. Развернулась и направилась к двери. Уже через несколько минут, босиком ступая по ледяному камню, она поняла, что платье совсем не греет. Сырость подвала пробралась под ткань, облепила ноги, забралась под мышки. Её начало мелко и предательски трусить — зуб на зуб не попадал, пальцы на ногах онемели, по спине бегали мурашки. Но она шла. Вперёд. Наверх. В главную гостиную. К своей новой роли. *** Гермиона шла по длинному коридору первого этажа, стараясь ступать бесшумно. Босые ступпи скользили по холодному мрамору, пальцы то и дело натыкались на стыки между плитами, но она не останавливалась. Всё тело дрожало — от холода, от недосыпа, от напряжения, которое не отпускало ни на секунду. Она скрестила руки на груди, пытаясь согреться, но ткань платья была слишком тонкой, слишком колючей, почти не защищала от ледяного воздуха, который гулял по коридорам. «Продолжай идти. Не останавливайся. Думай». Она повторяла это как мантру — про себя, в такт шагам, стараясь не обращать внимания на голод, который скручивал желудок, и на дрожь, которая становилась всё сильнее. Коридор, в который она свернула, был светлее остальных. Высокие окна, выходящие на сад, пропускали мутный утренний свет. За ними, сквозь грязные стёкла, виднелись силуэты деревьев — голых, чёрных, похожих на скелеты. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Кто-то говорил — тихо, неразборчиво. Гермиона замерла, прижалась спиной к стене, втянула голову в плечи и затаила дыхание. Голоса стихли. Она выдохнула и продолжила путь. Взяв в руки ведро и тряпки — свой новый, унизительный инвентарь, — она побрела на самый верх, в южное крыло. Длинный галерейный зал встретил её ледяным молчанием. Она переступила порог и замерла. Высокий потолок, уходящий в полумрак. Стены, завешанные портретами в золочёных рамах. Пол, выложенный мраморной плиткой с замысловатым узором. И тишина — такая плотная, что закладывало уши. А в следующее мгновение тишина взорвалась. Хором надменных, скрипучих, шипящих голосов. — Грязнокровка! — сипло прошипел седовласый маг с портрета справа. Его лицо, изрезанное морщинами, исказилось гримасой отвращения. Бледные губы скривились, обнажая жёлтые зубы. — Как смеешь дышать одним воздухом с нами! — подхватила дама с портрета слева. Её лицо, высеченное из льда, казалось, никогда не знало улыбки. Глаза — холодные, серые, как зимнее небо, — смотрели на Гермиону так, будто она была насекомым, которое случайно залетело в их гостиную. — Вытри пыль, тварь, — рявкнул толстощёкий маг в парике. — Это высшая честь, которая тебе светит. Голоса накладывались друг на друга, перекрывались, спорили между собой, кто громче оскорбит. Они сыпались на Гермиону со всех сторон — отовсюду, из каждой золочёной рамы. Гермиона стиснула зубы. Челюсти свело так, что заныли виски. Она сжала ручку ведра — холодную, скользкую, с зазубринами на металле, — и заставила себя стоять на месте. Не сбежать. Не опустить взгляд. Смотреть прямо перед собой, на мраморный пол, и считать плитки. Один. Два. Три. Четыре. «Именно сюда меня и направили, — с горьким пониманием подумала она. — Не для уборки. Для урока». Её отправили не протирать пыль. Её отправили слушать. Впитывать. Запоминать своё место. Но урок не удался. Она подняла голову и медленно, очень медленно окинула взглядом портреты. Один за другим. Маг с жёлтыми зубами. Ледяная дама. Толстощёкий в парике. Другие — те, кто ещё не успел вставить своё слово, но смотрели с таким же презрением. Она смотрела на них, и внутри неё вместо страха поднималась злость. Глухая, тягучая, как смола. «Вы — пыль, — подумала она. — Вы все — давно высохшая пыль на старых холстах. Ваше время прошло. Вы ничего не решаете. Вы только кричите из своих рам, потому что боитесь, что вас забудут». Вслух она ничего не сказала. Не имела права. Но её взгляд, должно быть, говорил за неё, потому что ледяная дама вдруг замолчала на полуслове, а седовласый маг недовольно скривился. Гермиона отвернулась и пошла вдоль галереи, делая вид, что осматривает карнизы на предмет пыли. Комната сияла стерильной чистотой. Мраморные поверхности сверкали, отражая тусклый свет из высоких окон. В хрустальных вазах, выставленных на резных консолях, нежились безупречные белые орхидеи — ни пылинки, ни увядшего лепестка, ни пятнышка на полированных листьях. Нечего было делать. Она прошла вдоль всей галереи, заглядывая в углы, проводя пальцами по карнизам, заглядывая под консоли. Нигде — ни следа запустения. Нигде не работы для неё. Только стоять. Слушать. Принимать унижение. Она стояла посреди зала, сжимая в онемевшей руке мокрую тряпку, и чувствовала, как холод пробирается под платье, как дрожь начинает бить всё сильнее. Пальцы на ногах давно онемели, ступни потеряли чувствительность, и она переминалась с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то согреться. Спустя полчаса, сжавшись в комок от пронизывающего холода и нервной дрожи, она покинула галерею. Её покидали не только оскорбления, которые всё ещё звенели в ушах, но и последние капли тепла, которые удавалось сохранить в истощённом теле. Она вышла в коридор, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза на несколько секунд. Просто чтобы перевести дух. Просто чтобы не упасть. *** Остальные комнаты оказались не столь милостивы. В одном из будуаров ей пришлось до блеска оттирать застывшее фиолетовое пятно от зелья, въевшееся в дорогой персидский ковёр. Она опустилась на колени — колени тут же пронзила острая боль от удара о каменный пол под тонким ворсом, — взяла жёсткую щётку и принялась тереть. Круговыми движениями, сильно, со всей силы, на которую только было способно её обессиленное тело. Пятно не поддавалось. Гермиона тёрла и тёрла, чувствуя, как щётка царапает кожу на ладонях, как мыльная пена разъедает трещинки между пальцами. Каждое движение отзывалось ноющей болью в неподготовленных мышцах — плечи горели, спина ныла, руки дрожали от напряжения. Она не заметила, как по щеке скатилась слеза — не от боли, от бессилия. Слёзы смешались с мыльной пеной, и она вытерла лицо тыльной стороной ладони, оставив на щеке мокрый развод. Пятно отчистилось только через двадцать минут. Гермиона откинулась назад, села на пятки и посмотрела на результат — ковёр был чист, но на коленях под платьем образовались мокрые пятна, а руки тряслись так сильно, что она не могла удержать щётку. В другом зале пришлось карабкаться на шаткую стремянку. Стремянка была старой, деревянной, с подгнившими перекладинами. Гермиона поставила её перед гигантским зеркалом в позолоченной раме — зеркало было таким высоким, что даже на верхней ступеньке она едва доставала до резного карниза. Она поднялась на первую ступеньку. Стремянка качнулась. Она вцепилась в края, чувствуя, как сердце ухнуло вниз. Вторая. Третья. Четвёртая. На пятой ступеньке её ноги задрожали — не от страха, от слабости. Мышцы на бёдрах горели, колени подкашивались, пальцы на ногах, босые и онемевшие, скользили по гладкому дереву. Она замерла на несколько секунд, прижимаясь грудью к верхушке стремянки, чувствуя, как холодное дерево впивается в рёбра. В глазах на секунду потемнело — от недосыпа, от голода, от того, что она уже два часа не садилась. Не падать. Только не падать. Она заставила себя поднять тряпку и принялась тереть карниз. Движения были рваными, неуклюжими — она боялась пошевелиться слишком резко, чтобы не потерять равновесие. Когда она спустилась, её колени подогнулись. Она успела схватиться за край стремянки, чтобы не рухнуть на пол. Но настоящим испытанием стали вёдра с водой. Она наполняла их в подсобке на первом этаже, тащила через полдома, выливала, возвращалась за новым. Вёдра были тяжёлыми — жестяными, с тонкими ручками, которые врезались в ладони. Она брала ведро в правую руку, перехватывала — ручка выскальзывала из влажных пальцев. Она перехватывала снова, сжимала сильнее, чувствуя, как металл впивается в кожу. Ладони горели. На них уже образовались красные полосы — следы от ручек. Кожа на пальцах стянулась, потрескалась от холодной воды и дешёвого мыла. С каждым шагом по бесконечным коридорам её тело кричало о протесте. Мышцы горели огнём — спина, плечи, ноги, даже те, о существовании которых она раньше не задумывалась. Не до конца зажившие раны напоминали о себе тупой, изматывающей болью, которая лишь нарастала с каждым часом. Рана на ноге пульсировала в такт шагам — каждый шаг отдавался в ней глухим, ноющим толчком. Она чувствовала, как силы покидают её с пугающей скоростью. Скудный завтрак — овсяная похлёбка без соли и кусок чёрствого хлеба — давно превратился в далёкое воспоминание. Желудок сводило от голода, но это чувство уже притупилось, уступив место глухой, тянущей пустоте. В висках отдавалась лёгкая, но навязчивая дурнота — знакомая каждому, кто знает, что такое настоящий голод. Голова кружилась, когда она резко выпрямлялась. Перед глазами временами плыли тёмные пятна. Тело, лишённое топлива, отказывалось служить. Мысли путались. Каждый подъём по лестнице превращался в одышливый марафон — она останавливалась через каждые пять ступенек, прижималась спиной к стене и ждала, пока сердце перестанет колотиться где-то в горле. Каждая попытка поднять что-то тяжёлое заставляла сердце бешено колотиться в ослабевшей груди. Она ловила воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, и чувствовала, как лёгкие жжёт изнутри. Это была не просто работа. Это была медленная, изощрённая пытка. Орудиями стали не боль и страх — холод, голод и непосильная ноша. Они методично перемалывали её волю вместе с телом. *** Под вечер, когда силы были на исходе, она побрела вниз, мечтая о своей каморке. Ведро — уже пустое, но всё ещё тяжёлое — билось о голень при каждом шаге. Тряпки, мокрые и холодные, свисали с плеча, оставляя влажные разводы на платье. Она не чувствовала ни холода, ни усталости — только тупую, безразличную пустоту внутри. Спускаясь с третьего этажа, она замерла. Из-за приоткрытой двери кабинета — того самого, в который ей сегодня не позволили даже заглянуть, — донеслись голоса. Она узнала их сразу. Гермиона замерла на лестнице, прислушиваясь. Сердё заколотилось быстрее — не от страха, от предчувствия. Она поставила ведро на ступеньку, аккуратно, чтобы не звякнуть. Тряпки перекинула через перила. И тихо, как тень, приблизилась к двери. Щель была узкой — ладонь не пролезет. Но достаточно широкой, чтобы видеть. — Любимый, — голос Астории был сладким, как патока, и таким же липким. — На обложке нового выпуска «Священных Семейств» — твои родители. Я поговорила со Скитер… мы могли бы быть следующими. Гермиона видела их обоих. Астория стояла у стола, изогнувшись в грациозной позе. На ней было платье цвета слоновой кости — дорогое, кружевное, с открытыми плечами. Волосы идеально уложены, макияж безупречен. Драко сидел в кресле — массивном, кожаном, цвета оливки. Он откинулся на спинку, положив руки на подлокотники. Его лицо было бесстрастным, глаза — пустыми. — Нет, — ответил он. Коротко. Ровно. Как удар молотка по мрамору. — Но, Драко! — в голосе Астории зазвенели истерические волны. Она шагнула к нему, её каблуки зло цокнули по паркету. — Наша последняя совместная фотография была на свадьбе! Мы должны показать всем, что, несмотря ни на что, у нас счастливый брак! Драко усмехнулся. Коротко, сухо, без тени веселья. От этого звука по спине Гермионы пробежали мурашки — крупные, противные, заставляющие вздрагивать. — Кому какое дело до счастья нашей семьи? — его голос стал ледяным, обжигающим. — Я дал ответ. Если это всё — можешь идти. Он развернул газету. Медленно, неторопливо, с таким видом, будто она уже исчезла из комнаты. — Драко! — её крик был полон отчаяния и ярости. Она ударила ладонью по столу — звонко, так, что подпрыгнула чернильница. — Ты думаешь, мне приятно видеть тебя на первых полосах в объятиях этой грязнокровки?! Гермиона вздрогнула. Её собственное отражение в полированной поверхности двери показалось ей чужим — бледным, испуганным. — Я понимаю, для чего это! — голос Астории сорвался на визг. — Но я — твоя жена! А от этого статуса у меня лишь кольцо и фамилия! Я уже забыла, когда мы последний раз были наедине! Сердце Гермионы ёкнуло. Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Внутри что-то болезненно сжалось — не ревность, нет. Что-то другое. Может быть, понимание того, что она — не единственная, кого здесь используют. Она собралась было уйти. Осторожно, бесшумно, не привлекая внимания. Освободить путь для взбешённой Астории, которая сейчас вылетит из кабинета, хлопнув дверью. От этой мысли внутри что-то мелко и грешно затрепетало. Но Драко заговорил снова. — Забыла? — произнёс он, и в его голосе появились опасные, тёмные нотки, которых Гермиона никогда раньше не слышала. Он отложил газету. Медленно поднялся с кресла. — Что ж… — он сделал шаг в сторону Астории, и та замерла. Её лицо — Гермиона видела его через щель — на секунду исказилось удивлением, почти испугом. А потом — торжеством. — Напомню. Драко схватил её за плечи. Не нежно. Не бережно. Грубо, собственнически, притянул к себе. Его пальцы впились в её кожу через кружево платья, и Астория выдохнула — шумно, прерывисто. Раздался звук рвущейся ткани. Для Гермионы он прозвучал громче любого заклинания. Это был не просто звук — это был хруст той хрупкой скорлупы нормальности, в которой она пыталась существовать. Разрыв шёлка, треск кружева — и обнажившееся белое плечо. Гермиона застыла у двери, прикованная к щели, как преступница к месту преступления. Она не хотела этого видеть, но её ноги отказались повиноваться. Сцена за дверью была ошеломляюще грубой и лишённой всякой нежности. Драко не снимал с Астории платье — он его сорвал. Оно висело на ней клочьями, обнажая белое, почти сияющее в полумраке кабинета тело. Он прижал её к резному дубовому стеллажу, его собственный костюм был лишь расстёгнут, обнажая напряжённую линию торса. Это не было любовью. Это было утверждением власти, быстрым, яростным, почти наказательным актом доминации. — Драко… — снова попыталась говорить Астория, но её слова превратились в прерывистый вздох, когда он, вцепившись ей в бедра, резко вошёл в неё. — Ты порвал моё новое платье. — Будто ты надела бы его снова, — ответил он, и его голос был хриплым, низким, почти звериным. Гермиона видела, как спина Астории выгнулась дугой, как её пальцы впились в полки стеллажа, сметая на пол тяжёлый фолиант. Её ногти скрежетали по дереву, стоны были громкими, демонстративными, полными гордости от этого грубого обладания. Астория отвечала ему таким же яростным откликом. Её ногти впились в его расстёгнутую рубашку, оставляя длинные красные полосы на его бледной коже. А потом Гермиона увидела его руку. Она скользнула по шее Астории — не ласково, а почти что с намёком на удушье. Пальцы сжались, резко запрокинув её голову назад. Астория издала сдавленный звук — не испуга, а удовольствия. И в этот миг его взгляд — тяжёлый, тёмный, почти чёрный в полумраке — метнулся в сторону двери. Прямо на неё. На невидимую в щели Гермиону. Сердце в её груди остановилось. А затем сорвалось в бешеную, болезненную пляску — колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Этот взгляд длился всего долю секунды. Но в нём не было ни удивления, ни смущения, ни стыда. В нём было… знание. Знание, что она там. Что она видит. Что она не может оторваться. И в этой молчаливой демонстрации была такая бездонная, леденящая жестокость, что у Гермионы перехватило дыхание. Он знал. Он всё это время знал. И продолжал. Потому что хотел, чтобы она видела. Хотел, чтобы она поняла. И тогда в ней всё рухнуло. «Я ненавижу его, я ненавижу его, я ненавижу его…» — заклинала она себя, но это были пустые слова, сметаемые ураганом других, ужасных чувств. Ее охватил жгучий стыд. Стыд за то, что она стоит и смотрит. Когда из-за двери донёсся финальный, сдавленный крик Астории и низкий, хриплый стон Драко, Гермиона отшатнулась. Тяжесть на душе была такой, словно её всю наполнили свинцом. Она побежала вниз, в свою каморку, спотыкаясь о ступеньки, давясь собственным дыханием. Она бежала, не разбирая дороги, не чувствуя, как холодный камень режет босые ступни, как острый край ступеньки впивается в подушечку пальца. Внутри неё всё рухнуло. Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь, прижалась спиной к холодной стене и сползла по ней вниз. Камень царапал спину через тонкую ткань платья, но она не чувствовала ничего — только пустоту. Тяжесть на душе была такой, словно её всю наполнили свинцом. Она сидела на полу, поджав колени к груди, обхватив их руками, и смотрела в пустоту. В каменную стену напротив. В трещины на полу. В свои босые, грязные, исцарапанные ступни. «Нет! Больше никогда! Я вырву это из себя! Я сожгу это!» Она сидела, обхватив себя руками, и дрожала. Не от холода — от осознания. Огонь, который она так старательно тушила долгие годы, не погас. Он тлел под пеплом ненависти, отчаяния, страха. Тлел и ждал кислорода. Сегодняшняя сцена стала для него этим кислородом. Гермиона закрыла глаза, прижалась лбом к коленям и почувствовала, как горячие, противные слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. Пусть текут. Пусть выжигают всё внутри. *** Утро, отравленное бессонной ночью, не принесло облегчения. Гермиона лежала на колючем матрасе, свернувшись в клубок, подтянув колени к груди. Она не сомкнула глаз — всю ночь смотрела в потолок, считала трещины, вслушивалась в капающую за стеной воду. Иногда ей казалось, что она задремала на несколько минут, но тут же понимала — нет. Просто тьма за окном стала чуть светлее. Когда в комнату ворвалась Бризита, Гермиона даже не вздрогнула. Она уже не спала. Эльфийка появилась с тихим, сухим хлопком — без той почтительной мягкости, с которой аппарировала Морвенна. Она стояла посреди комнаты, сложив руки на груди, и смотрела на Гермиону сверху вниз. Сегодня на Бризите был тот же выцветший кухонный фартук и серое платье. Её глаза — цвета тёмного дерева — были такими же пустыми и безразличными, как вчера. Она молча поставила на столик миску с похлёбкой — серой, жидкой, без единой крупинки соли — и кусок хлеба. Чёрствого, с твёрдой коркой, которую трудно разжевать. — Завтрак, — сказала она тоном, который не оставлял сомнений: это не подачка, а обязанность, которую эльфийка выполняет против воли. Она бросила на кровать ещё один серый комок — новое платье, такое же уродливое и колючее, как вчерашнее. — Хозяйка велела выдать вам новую форму. Старую постирают. Гермиона села на кровати. Голова закружилась — от резкого движения, от голода, от недосыпа. Она прижала ладонь к виску, подождала, пока комната перестанет плыть, и взяла миску. Похлёбка была тёплой. Едва. Пар почти не шёл. Гермиона поднесла ложку ко рту — жижа скользнула в горло, не оставляя вкуса. Только тепло — слабое, быстро уходящее. Она ела медленно, заставляя себя не давиться. Кусок хлеба разломился в пальцах, крошки посыпались на колени. Она подобрала их и съела. Всё до последней. — Сегодня, — голос Бризиты прозвучал снова, когда Гермиона поставила пустую миску на столик, — будешь мыть окна в восточном крыле. Гостиную миссис. Библиотеку. И большую столовую. Список был длинным. Слишком длинным для одного человека. Слишком длинным для того, у кого нет сил даже на то, чтобы встать. Гермиона не спорила. Она натянула новое платье — такое же колючее, такое же холодное, с гербом Малфоев на груди, который, казалось, прожигал кожу. Сняла старое, грязное, и оно упало на пол серой тряпкой. Воздух затхлого подвала казался сегодня гуще, тяжелее. Он пах сыростью, старой пылью и чем-то кислым — может быть, плесенью, въевшейся в стены. Она вдохнула полной грудью и почувствовала, как лёгкие сжались. Но отчаянию не было места в её сердце сегодня. Пока тело сковывала усталость, пока мышцы ныли от вчерашней работы, разум работал с холодной, отточенной ясностью. За ночь у неё выстроился чёткий, поэтапный план. Она мысленно нарисовала карту особняка. Коридоры, которые уже успела изучить. Места, куда ещё не заглядывала. Комнаты, в которые не рискнула сунуться вчера. Каждое утро она будет начинать с нового крыла. Запомнит расположение лестниц, запасных выходов, окон, через которые можно выбраться. Прислушается к разговорам прислуги. Заметит, где ослаблена магическая защита. Кухня — место, где болтают эльфы. Библиотека — место, где говорят хозяева. Восточное крыло — место, куда редко заглядывают посторонние. Каждая комната. Каждый коридор. Каждая тень. Теперь они виделись ей не просто интерьерами тюрьмы, а полем для будущего побега. Она выпрямилась, подняла ведро и тряпки и вышла в коридор. *** Судьба — или насмешливый случай — привела её сегодня на кухню. Убирать после завтрака хозяев. Гермиона спустилась в полуподвальное помещение, где воздух был пропитан запахами жареного мяса, корицы и свежевыпеченного хлеба. Желудок скрутило спазмом — от голода, от этих ароматов, которые она не могла утолить. На кухне суетились трое домовиков — все в безупречно чистых фартуках, с одинаково безразличными лицами. Они не обращали на неё внимания. Никто не поздоровался, никто не указал, что делать. Бризита дала указания заранее — Гермиона сама знала, где взять воду, где тряпки, куда вылить грязную воду. Она работала молча, стараясь не мешать эльфам. Протирала столы, мыла полы, выносила мусор. И там, среди пищевых отбросов, она нашла его. Вчерашний выпуск «Ежедневного пророка». Газета лежала на нижней полке кухонного шкафа, рядом с коробкой старой золы. Кто-то положил её туда — то ли забыл, то ли не захотел выбрасывать. Гермиона взяла её в руки, развернула — и сердце упало. Первая полоса. Тошнотворная волна жара ударила в лицо. Пальцы задрожали. На высоком, похожем на трон, кресле — том самом, из кабинета на верхнем этаже, — восседал Драко Малфой. Его поза была расслабленной, почти скучающей. Одна рука лежала на подлокотнике, другая — на колене. Лицо — бесстрастное, холодное. А у его ног, в позе, полной отвратительной покорности, застыла она. Гермиона смотрела на фотографию и не узнавала себя. Голова опущена, волосы падают на лицо, руки сложены на коленях. Покорно. Смиренно. Как у рабыни, которая знает своё место. «СЕНСАЦИЯ: ЗОЛОТАЯ ЗНАМЕНИТОСТЬ ГРИФФИНДОРА НАШЛА СВОЁ ИСТИННОЕ МЕСТО. От нашего специального корреспондента, Риты Скиттер» Она перевернула страницу. Пальцы скользили по бумаге, оставляя влажные следы — ладони взмокли, дыхание сбилось. И там, на второй странице, её взору предстало нечто ещё более чудовищное. На снимке она сидела у него на коленях. Её руки обвивали его шею. Её голова была запрокинута, взгляд — полон преданности. Гермиона смотрела на колдографию, и её собственная, зачарованная копия улыбалась ей с бумаги. Улыбалась пусто, безжизненно, как кукла. «Самая разыскиваемая грязнокровка, подружка Поттера примкнула к новому миру, стр. 2», — вопил заголовок. Ей стало физически дурно. Желудок скрутило, к горлу подкатила тошнота. Она прижала ладонь ко рту, заставляя себя не вырвать прямо на газету. Это была не она. Это не могла быть она! Но память, коварная и точная, тут же услужливо подкинула обрывки того дня. Ватность в конечностях. Чужой голос в голове. Ледяные глаза Драко, наблюдавшие за её позором. И то, как она сама, своими руками, обвила его шею. Гермиона закрыла глаза, пытаясь вытолкнуть эти воспоминания, но они въелись в сознание, как заноза. Она открыла газету дальше. «Удивительные и поистине радостные перемены произошли с одной из самых известных беглянок нашего времени, Гермионой Грейнджер, которую в стенах Хогвартса когда-то называли «золотой девочкой» и «умнейшей ведьмой своего поколения». Как выяснилось, её пылкий, но невежественный ум нашёл, наконец, верный путь и истинное предназначение. Отныне мисс Грейнджер — не пленница, а почётный трофей и предмет гордости одного из самых выдающихся героев новой эпохи — генерала Драко Малфоя, чья доблесть и преданность на благо нашего возрождения не знают равных. Как стало известно «Пророку» из эксклюзивных источников в самом Министерстве, сам Тёмный Лорд, признавая неоценимые заслуги генерала, лично даровал ему эту некогда потерянную душу в знак своего высочайшего благоволения...» «Это был поистине великодушный и мудрый жест со стороны Тёмного Лорда, — поделился эксклюзивно с нашей газетой Люциус Малфой, сияющий от гордости за сына. — Драко продемонстрировал беспрецедентную преданность делу очищения нашего мира. Сама мисс Грейнджер, судя по всему, полностью осознала своё новое положение. На наших колдографиях она выглядит умиротворённой и нашедшей, наконец, то самое место, которое ей всегда было предназначено — у ног истинных хозяев магического мира. Этот трогательный союз служит ярчайшим примером для всех: новый мир милосерден и готов простить тех, кто отрёкся от заблуждений прошлого и с радостью принимает новый порядок. А для тех, кто, подобно Гарри Поттеру и его немногочисленным приспешникам, продолжает цепляться за отжившие идеи, это должно стать суровым предостережением: даже самые ярые защитники их тщетного дела признают правоту Тёмного Лорда…» Она не смогла читать дальше. Слепая, яростная волна отвращения и стыда смыла все доводы рассудка. Газета с хрустом смялась в её белых от напряжения пальцах. Бумага треснула по сгибу, заломилась, и через мгновение «Пророк» превратился в клочья, усеявшие каменный пол. Она рвала его бездумно, исступлённо, как одержимая. Клочки бумаги падали на мокрые доски, намокали, расползались. Она топтала их босыми ногами, чувствуя, как гнев выжигает всё внутри. «Почётный трофей». «Предмет гордости». «У ног истинных хозяев». Каждая фраза впивалась в сознание, как нож. А потом, сквозь пелену ярости, пробилась другая мысль — острая, как игла. Холодная, как лезвие. Гарри. Рон. Она замерла, всё ещё сжимая в пальцах обрывок газеты. На нём сохранилась половина её собственного лица — искажённое, пустое, с зачарованной улыбкой. Что они подумают, когда увидят это? Она до смерти боялась, что они, увидев эту статью, совершат что-нибудь безрассудно-геройское. Что Гарри бросится её спасать. Что Рон попытается пробиться сквозь защиту Малфой-мэнора. Что они оба погибнут — из-за неё. Из-за того, что поверили в эту ложь. Она опустилась на колени — колени тут же пронзила острая боль от удара о каменный пол, — и начала собирать клочки. Подбирала их один за другим, складывала в ведро, поверх грязной воды. Трясущимися руками, не глядя. Она не могла позволить, чтобы кто-то увидел, что она рвала газету. Не могла дать им повод для нового наказания. Когда всё было собрано, она выпрямилась. Голова закружилась — от резкого движения, от голода, от того, что сердце колотилось где-то в горле. Глубокий вдох. Выдох. «Не сейчас. Ты не можешь сломаться сейчас». Она взяла тряпку и продолжила мыть пол. Механически, как заведённая. *** Этот день оказался изматывающим пуще предыдущего. Она мыла окна в восточном крыле — высокие, арочные, выходящие на сад. Надо было забраться на подоконник, дотянуться до верхних переплётов, оттереть разводы, которые оставались после каждого движения. Вода в тазу быстро остывала, пальцы немели. Она сжимала тряпку, чувствуя, как холодная вода капает на платье, оставляя мокрые пятна на груди и животе. Потом — гостиная миссис. Нарцисса не появлялась, но комната дышала её присутствием: тонкий аромат духов, хрустальные флаконы на туалетном столике, шёлковые подушки на диване. Гермиона протирала пыль с резных ножек мебели, чувствуя, как дерево холодит пальцы. Большая столовая. Здесь она мыла полы — на четвереньках, с тряпкой в руке, вылизывая каждый стык между мраморными плитами. Колени саднили, спина затекла, руки дрожали от усталости. Несколько ночей без сна и каторжный труд требовали свою цену. Гермиона чувствовала, как силы покидают её с каждым часом. Ноги подкашивались при ходьбе, веки наливались свинцом, в глазах то и дело темнело. Она с трудом удерживала равновесие, когда поднималась на стремянке, и каждый раз замирала на несколько секунд, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. К вечеру она едва волочила ноги. *** Вернувшись в каморку, она рухнула на койку, даже не раздеваясь. Платье, мокрое от пота и воды, прилипло к телу. Волосы, грязные и спутанные, рассыпались по подушке. Она вспомнила про зелье — то самое, которое когда-то дала ей Морвенна. Гермиона приподнялась на локте, нащупала пузырёк на столике. Внутри оставалось на один глоток. Она откупорила пробку — пальцы скользили по стеклу, — поднесла к губам и выпила залпом. Зелье было горьким, тягучим, пахло болотной тиной. Она закашлялась, но допила до дна. Пузырёк выпал из ослабевшей руки, покатился по полу. Она не помнила, как закрыла глаза. Провалилась в глубокий, мёртвый сон — без снов, без звуков, без мыслей. *** Её разбудил холод. Не тот, к которому она уже привыкла — сырой, промозглый, от которого спасали только несколько одеял. Этот холод был другим. Он был внутри. Он проникал в кости, замораживал кровь, заставлял зубы стучать с такой силой, что сводило челюсти. Гермиона открыла глаза. В комнате было темно. Факел у двери почти догорел, отбрасывая на стены пляшущие тени. Она не знала, сколько времени — ночь или уже утро. Её тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Она попыталась натянуть одеяло выше, но пальцы не слушались — тряслись, скользили по грубой ткани. В этот момент дверь бесшумно отворилась. Гермиона не услышала шагов — только почувствовала, как в комнату ворвался поток холодного воздуха с коридора. Высокая фигура в мантии Пожирателя Смерти заслонила дверной проём. Гермиона не видела его лица — только силуэт, чёрный на фоне тусклого света из коридора. Но она узнала его по позе, по тому, как он стоял — расслабленно, но с той неоспоримой властностью, которая не терпит возражений. Она не слышала, как он вошёл. Как оказался в её комнате в темноте, пока она спала. Сердце заколотилось где-то в горле. Его взгляд — холодный, быстрый — скользнул по её трясущемуся телу, по спутанным волосам, по босым ногам, торчащим из-под одеяла. Ни жалости. Ни интереса. Только пустота. — Идём, грязнокровка, — его голос прозвучал ровно, будно, но в нём была та интонация, которая не терпит возражений. Гермиона приподнялась на локтях. Дрожь усилилась — теперь не только от холода, но и от страха. — Что? — её голос прозвучал хрипло, прерывисто. Она сглотнула, попыталась взять себя в руки. — Сейчас? Он не удостоил её ответом. Сделал два резких шага вперёд — его тень накрыла её целиком, — и с силой схватил её за руку. Пальцы — длинные, холодные — сжались на её запястье выше локтя, рывком поднимая с постели. Гермиона вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Одеяло сползло на пол, холод обжёг ноги, но она не успела этого почувствовать. Только его хватку — стальную, неумолимую. — Я сама! — рявкнула она, вырываясь. Дёрнула руку так резко, что на секунду ослабила его хватку. Драко не стал удерживать — отпустил, и она отшатнулась назад, ударившись спиной о стену. Они смотрели друг на друга в полумраке. Он — спокойный, холодный, как лёд. Она — дрожащая, взъерошенная, но с глазами, полными ярости. — Сама так сама, — бросил он и развернулся к выходу. — Не отставай. Она поспешила за его удаляющейся спиной — босиком по холодному камню, натягивая на ходу рукава платья, которые сползли с плеч. Волосы растрепались, дыхание сбилось. Они вышли к воротам — туда, где воздух казался гуще, плотнее, насыщен магией. Там, где заканчивалась защита поместья и начинался мир. Гермиона сжала кулаки, чувствуя, как холодный ветер обжигает щёки. Ночь за спиной Драко была густой и непроглядной. Звёзд не было видно — только тьма, бесконечная и безразличная. Драко остановился в двух шагах от неё, засунув руки в карманы мантии. — Куда мы идём? — спросила она. Голос дрожал. Он не ответил. Только посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ничего, кроме ожидания. Воздух вокруг них сгустился. Гермиона почувствовала, как её тело пронзает знакомая, противная вибрация — предвестник аппарации. Она вцепилась пальцами в подол платья, стиснула зубы и закрыла глаза. Мир сжался в точку. А потом исчез.