Выжженная душа

Воздух сдавленно хлопнул, вытолкнув их из небытия. Гермиона почувствовала этот момент всем телом — как чья-то невидимая рука сжала внутренности, вывернула их наизнанку, а потом резко отпустила. Ноги коснулись земли — холодной, каменистой, неустойчивой. Мир качнулся, и она, не удержав равновесия, сделала шаг вперёд, едва не упав. Она подняла голову и узнала это место. Тяжёлые, кованые ворота. Чёрный камень стен, покрытый паутиной трещин. Мрачные шпили, уходящие в серое, предрассветное небо. Гермиона снова стояла у входа в зловещий особняк Тёмного Лорда. Тот самый, откуда её увезли несколько недель назад. Тот самый, где её пытали. Тот самый, где она прощалась с жизнью. Тяжёлый, мёртвый воздух мгновенно заполнил её лёгкие, стоило сделать первый вдох. Он был густым, как сироп, пропитанный магией отчаяния и боли, которая пропитала эти стены за годы власти Волдеморта. Казалось, сама атмосфера здесь давила на грудь, сжимала рёбра, затрудняла каждый вдох. Гермиона закашлялась — горло першило от воздуха, пахнущего серой, старой кровью и чем-то ещё, неуловимым, от чего по спине бежали мурашки. Внутри у неё всё сжалось в ледяной комок страха. Он поселился где-то под рёбрами, холодный, тяжёлый, мешающий дышать. Гермиона прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение, но пальцы только сильнее впивались в ткань платья. «Зачем он привёл меня сюда?» Мысли метались, как загнанные звери. Она перебирала варианты — один страшнее другого. Неужели Волдеморт решил, что забава с передачей «трофея» закончена? Неужели её возвращают в подземелья? Или, что хуже, передают в руки Уолдена Макнейра — человека, который смотрел на неё взглядом, полным похоти и ненависти? Она вспомнила его лицо. Вспомнила, как он кричал, когда Волдеморт применил к нему Круциатус. Вспомнила его взгляд — влажный, липкий, обещающий боль. Гермиона стиснула зубы. План побега, который она вынашивала последние дни, — такой хрупкий, такой призрачный — грозил рассыпаться в прах, не успев начаться. «Не сейчас. Не здесь». Она не заметила, как железная хватка снова сомкнулась на её запястье. Пальцы Драко — длинные, холодные, стальные — сжались на её руке выше локтя. Она даже не слышала, как он подошёл. Просто почувствовала — резко, болезненно, когда он дёрнул её за собой. — Идём, — бросил он, даже не глядя на неё. Гермиона споткнулась на первом же шаге. Босые ступни скользили по холодному камню дорожки, мелкие камешки впивались в подушечки пальцев, но она не чувствовала боли — только его хватку, только страх, который вытеснял всё остальное. Он вёл её не в подземелья. Они миновали чёрный вход, прошли через длинный, тускло освещённый коридор, поднялись на первый этаж. Гермиона не спрашивала, куда они идут. Бесполезно. Он всё равно не ответит. Она только считала шаги — чтобы не сойти с ума. «Один, два, три, четыре…» Драко остановился перед высокой дубовой дверью. Главный зал. Там, где Волдеморт принимал гостей. Где вершилась судьба магической Британии. Драко толкнул дверь. И свет — яркий, золотистый, режущий глаза — хлынул ей в лицо. Дверь отворилась, и на Гермиону обрушился гул голосов. Мужские и женские, низкие и высокие, они смешивались в один сплошной шум, который бил по ушам, заставлял вздрагивать. В воздухе пахло дорогим виски, сигарами, зельями — и кровью. Свежей, металлической, ещё не успевшей высохнуть. Гул мгновенно стих при их появлении. Тишина ударила по ушам сильнее, чем крики. Она была плотной, осязаемой, как стена. Гермиона чувствовала на себе десятки взглядов — холодных, оценивающих, любопытных, жестоких. Она стояла на пороге, босиком, в сером колючем платье с гербом Малфоев на груди, с растрёпанными волосами и со страхом на лице. И чувствовала себя насекомым, которое случайно залетело на бал к паукам. — Драко, — прошипел голос, от которого кровь стыла в жилах. Волен-де-морт сидел во главе длинного дубового стола. Его лицо, бледное, змеиное, с узкими ноздрями и алыми глазами, было обращено к ним. Руки — длинные, с бледными пальцами — лежали на подлокотниках резного кресла, напоминающего трон. — Мы уже начали скучать… — он сделал паузу, и его губы растянулись в тонкой, почти незаметной усмешке. — Покажи нам нашу юную гостью. Драко не ответил. Он с силой толкнул Гермиону вперёд — в спину, так, что воздух со свистом вырвался из лёгких. Она не удержала равновесия. Ноги подкосились, руки взметнулись вперёд, пытаясь смягчить падение, — и колени, а следом и ладони, ударились о холодный каменный пол. Боль пронзила коленные чашечки, отдалась в позвоночнике, в зубах. Гермиона замерла на четвереньках, глядя в пол. Серый камень, тёмные прожилки, трещины, в которые въелась грязь. Её дыхание — хриплое, прерывистое — было единственным звуком в зале. Она подняла голову. Перед ней — за длинным дубовым столом, покрытым чёрной скатертью с серебряной вышивкой, — сидели они. Пожиратели Смерти. Во главе стола, подобно пауку в центре паутины, восседал Тёмный Лорд. Его алые глаза смотрели на неё, не моргая. Казалось, они пронизывали её насквозь, выворачивая душу наружу. Слева от него место было пустым — зияющая пустота, которая сразу бросалась в глаза. Дальше располагались Яксли — с его вечно недовольным, помятым лицом; Алекто и Амикус Кэрроу — сестра и брат, похожие друг на друга, как две капли воды, с одинаково тупыми, жестокими глазами; Мальсибер, бледный и безликий; и Люциус Малфой — безупречный, надменный, с холодной усмешкой на тонких губах. По правую руку Волен-де-морта сидела Беллатриса Лестрейндж. Гермиона узнала её сразу. Сумасшедшие глаза, вьющиеся чёрные волосы, хищная улыбка — она не изменилась. Беллатриса смотрела на неё с голодным интересом, облизывая губы, как кошка, которая нашла мышь. Рядом с ней — Родульфус и Рабастан Лестрейндж. Братья, похожие друг на друга, как хищные птицы одного вида. Долохов — с его тяжёлым, грубым лицом и бычьей шеей. Нотт-старший — худой, высокий, с пронзительными тёмными глазами, в которых застыла древняя, холодная мудрость. Дальше — семья Гойлов и Крэббов. Гермиона узнала их по тяжёлым челюстям, бычьим шеям, маленьким, глубоко посаженным глазам. Гринграсс-старший — с идеальной осанкой и лицом, напоминающим Асторию: такие же холодные глаза цвета морской волны, такие же тонкие губы. А потом, ближе к концу стола, она увидела их. Теодор Нотт. Она не видела его с седьмого курса. Тогда он был громким, веселым парнем, который держался особняком ото всех, кроме своих. Сейчас, в чёрном костюме, с мрачным, усталым лицом, он казался старше своих лет. Его тёмные глаза смотрели на неё с выражением, которое она не могла прочитать. Не ненависть. Не жалость. Что-то среднее. Блейз Забини. Высокий, красивый, с кожей цвета эбенового дерева и безупречной улыбкой. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с бокалом в руке, и смотрел на все так, будто это было развлечением. Маркус Флинт. Тот самый, который бесил её в школе. Который называл её грязнокровкой, когда она проходила мимо. Теперь он сидел за одним столом с теми, кто решал судьбу мира. Его лицо, грубое, с тяжёлой челюстью, было перекошено в злобной ухмылке. В зале были и другие. Их лица сливались в одно пятно — серое, безликое, враждебное. Гермиона не помнила их имён. Не хотела помнить. Костюмы многих Пожирателей были помяты — будто они не успели переодеться после боя. На мантиях некоторых темнели пятна. Свежие. Красные. Ещё не успевшие засохнуть. «Кровь, — поняла Гермиона. Её сердце пропустило удар. — Это не их кровь». Она перевела взгляд на край стола — там, где сидели молодые Пожиратели. И увидела, как Тео Нотт сжимает бокал так, что побелели костяшки. Как Блейз Забини избегает смотреть в её сторону. Как Маркус Флинт, наоборот, не отрывает от неё взгляда — жадного, предвкушающего. В её голове пронеслась мысль — острая, как лезвие. «Казнь». Она представила себя на коленях — там, в центре зала, — с заломленными за спину руками. Представила, как Волен-де-морт поднимает палочку. Представила зелёную вспышку. Но сразу же отбросила эту мысль. «Нет. Я ещё нужна им. Я нужна Волен-де-морту. Иначе зачем было устраивать фотосессию? Зачем писать статью? Зачем показывать миру, что «золотая девочка Ордена» сломлена?» «Я — пропаганда. Живое доказательство их победы». По залу пробежала волна шёпотов. — Грейнджер… — прошелестел чей-то голос справа. — Это она… — отозвались слева. — Какая же страшная… — с презрением протянула Беллатриса. — А говорили, умнейшая ведьма своего поколения, — усмехнулся кто-то из Кэрроу. — А на коленях выглядит как все. Гермиона сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. Боль помогла не сорваться. Не вскочить. Не закричать. Она стояла на коленях перед их столом — перед этими людьми, которые вчера, может быть, убивали её друзей, — и молчала. — Как вам известно, — голос Волен-де-морта прозвучал в тишине — тихий, шипящий, но оттого ещё более жуткий, — недавно наш мир… пополнила подружка Поттера. Он сделал паузу, и его алые глаза упёрлись в неё. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. От затылка до копчика — крупные, противные мурашки. — Но мы с Драко не успели вам её как следует представить. Он ленивым жестом откинулся на спинку кресла. Его пальцы — бледные, почти прозрачные — забарабанили по подлокотнику. — Мисс Грейнджер, — Волен-де-морт наклонил голову, и его лицо оказалось ещё ближе. Она видела каждую чешуйку на его змеиной коже, каждую трещинку на тонких губах. — Составьте нам компанию. Сегодняшнее зрелище обещает быть поучительным. По её телу пробежала ледяная дрожь. Не та, что от холода. Другая. Та, что начинается где-то в груди, расходится волнами по всему телу, заставляет волосы на руках вставать дыбом, а сердце — биться где-то в горле. Кровь ударила в виски, выбивая тревожный барабанный бой. С каждым ударом пульса в ушах пульсировала одна мысль, одна молитва: только не это, только не это, только не это. Ничего хорошего это не сулило. Гермиона смотрела на Волдеморта и чувствовала, как страх сжимает внутренности ледяными пальцами. Она не знала, что будет дальше. Знала только одно: это будет больно. Не обязательно физически. Но больно. Тёмный Лорд ленивым жестом поманил кого-то в глубине зала. Гермиона проследила за его взглядом. Из полумрака, из-за колонны в дальнем конце зала, вышли двое Пожирателей в масках. Между ними — человек. Он едва держался на ногах — его волокли, почти неся, потому что собственные ноги не слушались. На голове у него был мешок. Грязный, мешковатый, с тёмными пятнами — кровь, догадалась Гермиона. Пожиратели грубо толкнули его вперёд. Он упал на колени — так же, как минуту назад упала она. Его руки были связаны за спиной, пальцы — синие, опухшие. Гермиона смотрела на него и не узнавала. «Кто это?» — Грязнокровка, — голос Волен-де-морта вырвал её из раздумий. — Помнишь ли ты того жалкого паренька, которого некогда напрасно спасла от заклятия Долохова? Пожиратели грубо толкнули его вперёд. Он упал на колени — так же, как минуту назад упала она. Его руки были связаны за спиной, пальцы — синие, опухшие. Гермиона смотрела на него и не узнавала. Кто это? Кого она должна помнить? — Грязнокровка, — голос Волен-де-морта вырвал её из раздумий. — Помнишь ли ты того жалкого паренька, которого некогда напрасно спасла от заклятия Долохова? Сердце пропустило удар. В голове что-то щёлкнуло. Картинка — старая, выцветшая — всплыла перед глазами. Ужас накрыл с новой силой. Он был липким, тяжёлым, невыносимым. Гермиона смотрела на человека с мешком на голове и чувствовала, как мир сужается до одной точки — до этой грязной ткани, за которой чьё-то лицо. Затем Волен-де-морт продолжил, но его голос, прежде шипящий, вдруг взорвался ледяным рёвом: — Сегодня твой Орден осмелился напасть на нашу тюрьму под Нориджем! Он встал. Его кресло отлетело назад, ударившись о стену. Гости за столом замерли, никто не смел пошевелиться. — Им удалось вырвать нескольких никчёмных солдат! Он ударил ладонью по столу — звонко, так, что подпрыгнули бокалы. По дереву побежала трещина. Гермиона вздрогнула. Всем телом — не в силах это контролировать. Плечи дёрнулись, руки сжались в кулаки, дыхание перехватило. «Ордену удалось прорваться». Мысль пронзила сознание Гермионы, как молния — яркая, обжигающая, неожиданная. Сердце, которое ещё секунду назад колотилось где-то в горле, вдруг пропустило удар, а потом забилось с новой силой — быстрее, громче, почти болезненно. «Они ещё сражаются». Внутри неё, в том самом месте, где минуту назад был только ледяной страх, что-то дрогнуло. Треснуло. И сквозь трещину пробился лучик — слабый, почти незаметный, но живой. Надежда. Она не знала, кто именно прорывался. Не знала, сколько их. Но сам факт — Орден атаковал тюрьму под Нориджем, Орден ещё не сломлен, Орден сражается — заставил её внутренности сжаться в тугой, болезненный узел. Не от страха. От надежды. Она боялась этого чувства больше, чем Круциатуса. Потому что надежда делает боль острее. А падение — невыносимее. — Среди них был и этот юный выродок, — голос Волдеморта вновь стал мягким и ядовитым. Он звучал как сироп, в который добавили яд — сладкий, тягучий, смертельный. Он прошёлся вдоль стола, касаясь пальцами спинок стульев. Шаг, другой, третий. Его мантия волочилась по полу, как чёрный шлейф смерти. Алые глаза сверкнули в полумраке. — В его пустой голове не нашлось ничего ценного… кроме одного. Он остановился. Повернулся к Гермионе. Его тонкие, бескровные губы растянулись в улыбке — такой же змеиной, как и всё его лицо. — Мы узнали, что они искали именно тебя. Сердце Гермионы пропустило удар. «Они искали меня». Она почувствовала, как к горлу подкатывает комок — не тошнота, нет. Что-то другое. Что-то, похожее на отчаяние, смешанное с благоговением. — О, а с какой страстью он мечтал вырвать свою грязнокровную принцессу из когтей злодеев! — Волен-де-морт театрально прижал руку к груди, изображая умиление. Его голос стал выше, почти фальцетом, передразнивая кого-то. — Одна грязь, пылавшая любовью к другой. Зал взорвался смехом. Он был громким, раскатистым, неестественным. Кто-то хлопал ладонью по столу, кто-то запрокидывал голову, кто-то обменивался довольными взглядами с соседями. Лица Пожирателей, ещё минуту назад серьёзные и напряжённые, теперь расплылись в ухмылках. Беллатриса хохотала громче всех — её смех был похож на лай, истеричный, полный безумия. Гермиона смотрела на них, стоя на коленях, и не могла поверить своим глазам. Для них это шоу. Цирк. Представление. Чья-то жизнь, чья-то смерть, чьи-то страдания — всего лишь развлечение за ужином. Она перевела взгляд на связанного пленника. — О, хочешь увидеть своего героя? Покажите его, — приказал Волен-де-морт, небрежно махнув рукой. Пожиратель, стоявший за спиной пленника, дёрнул за узел. Мешок соскользнул с головы — грубая ткань, грязная, в тёмных пятнах — и упал на пол. Гермиона сдержала стон. Кровь отлила от лица, и мир на секунду потерял цвета. Стал серым, безжизненным — как камень этого зала, как лица сидящих за столом. Рик Страйкер. Она узнала его не сразу. Его лицо, которое она помнила молодым, открытым, с лёгким румянцем на щеках, было изуродовано до неузнаваемости. Опухшее, покрытое синяками всех оттенков — от лилового до чёрного. Губы разбиты, запёкшаяся кровь смешалась с грязью. Левая бровь рассечена, и из раны всё ещё сочилась сукровица. Но страшнее всего был глаз. Левый. От него осталось только кровавое, засохшее месиво. Веко запало, образовав тёмную, влажную впадину, из которой, казалось, на неё смотрела сама смерть. Она не могла отвести взгляд. Не могла моргнуть. Не могла дышать. Его единственный глаз — правый, налитый кровью, с лопнувшими сосудами — был открыт. Он смотрел в потолок, не моргая, не фокусируясь. Волен-де-морт перевёл взгляд на Драко. Короткий кивок. Без слов. Немой приказ, понятный без объяснений. Драко сделал шаг вперёд. Гермиона увидела это краем глаза — движение, чёрную тень, которая отделилась от стены. И что-то внутри неё сломалось. — Нет! Крик вырвался прежде, чем она успела подумать. Сначала — звук. А потом — осознание того, что она сделала. — Нет! — повторила она, и голос её сорвался, превратился в хрип. — Убейте лучше меня! Она рванулась с места. Не думала. Не планировала. Не оценивала шансы — их не было. Просто вскочила на ноги — колени заныли от резкого движения, — и бросилась вперёд. К Рику. К Драко. К смерти. Босые ступни заскользили по каменному полу, пальцы вцепились в воздух, пытаясь найти опору. Она не знала, что собирается делать. Закричать? Оттолкнуть? Закрыть собой? Она не успела сделать и трёх шагов. Знакомая, всесжигающая агония пронзила её тело — от макушки до пят, от кончиков пальцев до корней волос. Она не видела, кто наложил заклятие. Не слышала слов. Только почувствовала — как удар молнии, как падение в пропасть, как смерть заживо. Ноги подкосились. Она рухнула на пол, ударившись коленом, локтем, скулой. Камень впился в кожу, но она не почувствовала этого — боль от Круциатуса затмила всё. Каждая клетка тела горела, каждый нерв кричал, каждая мышца билась в конвульсиях, не подчиняясь ей. Она извивалась на холодном полу — не в силах контролировать своё тело, не в силах даже закричать. Из горла вырывались только хриплые, животные звуки. Сколько это длилось? Несколько секунд? Вечность? Она не знала. Боль отступила так же внезапно, как и началась. Гермиона лежала на боку, судорожно хватая ртом воздух, чувствуя, как слёзы — от боли, от бессилия — текут по щекам и капают на каменный пол. Она подняла голову. Медленно. С трудом. Мышцы шеи дрожали от напряжения, позвоночник ныл. Но она заставила себя посмотреть вперёд. Рика развернули лицом к ней. Пожиратели схватили его за плечи — грубо, безжалостно — и развернули так, чтобы его единственный глаз смотрел прямо на неё. Гермиона увидела этот взгляд — и её сердце разорвалось на части. В нём не было ненависти. Не было упрёка. было страх — слепой, животный. Он здесь. Из-за неё. Его убьют на её глазах. Из-за неё. И она ничего не может сделать. Только смотреть. «Гарри… Рон… пожалуйста, не приходите за мной. Пожалуйста, не умирайте из-за меня». — Драко, мой мальчик, — сладко прошипел Волен-де-морт, и его голос разнёсся по залу, наполненному тишиной. Гермиона не слышала, как стихли смех и шёпот. Не заметила, как Пожиратели замерли, ожидая представления. Всё её существо было приковано к Рику. К его лицу. К его глазу. К его губам, которые шевелились, беззвучно произнося что-то. «Прости», — показалось ей. Или «не бойся». — Покажи нам, что мы делаем с членами сопротивления. Волен-де-морт прошёлся вдоль стола, и его голос стал тише, вкрадчивее — как у учителя, который объясняет ученикам новый материал. — Пусть мисс Грейнджер проникнется судьбой, что ждёт всех её глупых друзей. Тишина стала абсолютной. Гермиона слышала только собственное дыхание — прерывистое, хриплое — и редкие капли воды, падающие где-то в глубине замка. Или может это капала чья-то кровь? Рик Страйкер - молодой парень,ему было всего 19 лет,и он был влюблен в неё. Он пытался ухаживать за ней после того,как она вытащила его с того света,но девушка мягко отказала ему. Сейчас же его убьют на её глазах. Прерывистый, хриплый вздох Рика показался ей громом среди ясного неба. Драко Малфой сделал шаг вперёд. Она смотрела на него. На его спину — прямую, безупречную, в идеально сидящем пиджаке. На светлые волосы, чуть отросшие на затылке. На бледную руку, которая подняла палочку. Его движение было не резким. Не агрессивным. Почти ленивым. Обдуманным. Он не вышел на арену — он приступил к исполнению рутинной обязанности. Он поднял палочку. Ту самую, из боярышника, с сердечной жилой единорога. Гермиона узнала её — в школе он часто крутил её в пальцах на занятиях, когда скучал. Сейчас в его руке она выглядела по-другому. Оружием. Инструментом казни. Его взгляд был лишён не только сострадания, но и какой-либо личной заинтересованности. Он смотрел на Рика так, как смотрят на учебный манекен. Как хирург смотрит на тело перед операцией. Без ненависти. Без жалости. С холодной, профессиональной отстранённостью. Первый взмах. Быстрый. Резкий. Как удар хлыста. — Диффиндо! — его голос прозвучал чётко и ровно, без повышения тона. Будто он не убивал человека, а заказывал чай. Заклятие Рассечения ударило не как тупой нож. Оно было лезвием бритвы — тонким, острым, неумолимым. Гермиона не увидела вспышки — только услышала звук. Противный, влажный звук рассекаемой плоти. Разрез прошёл от лобка до грудины. С неестественной, пугающей аккуратностью. Не грубого рваного разреза — почти идеальный хирургический надрез. Края раны разошлись, обнажая то, что никогда не должно быть снаружи. Тёмную, блестящую плоть. Белые, гладкие кости. И что-то ещё — серое, скользкое, пульсирующее. Кровь хлынула не сразу. Секунда. Другая. А потом — тёмный, густой поток, который вырвался наружу, заливая одежду, пол, руки Пожирателей, которые держали Рика. Влажный, тошнотворный шлепок заставил Гермиону вздрогнуть. Внутренности вывалились на каменный пол. Тяжёлые, скользкие, ещё живые. Они лежали серой, пульсирующей кучей в луже крови, и от них поднимался пар в холодном воздухе зала. На секунду воцарилась гробовая тишина. Гермиона слышала только бульканье. И хрипы. И тихие, влажные звуки, которые издавало тело, которое ещё не поняло, что умерло. Рик не закричал. У него не было на это воздуха. Его единственный глаз закатился, обнажив белок. Тело начало биться в немой, ужасающей агонии — конечности дёргались, пальцы скребли по камню, ноги судорожно дёргались, запутываясь в собственных кишках. Драко не моргнул. Он стоял, опустив палочку, и наблюдал за конвульсиями. Несколько секунд. Пять. Десять. Его лицо оставалось каменной маской — ни тени эмоций, ни капли сожаления. Он давал Пожирателям насладиться зрелищем. Он давал Гермионе впитать каждый ужасающий момент. Она смотрела, как тело Рика бьётся в предсмертных судорогах. Смотрела, как кровь растекается по полу, достигая её колен. Смотрела и не могла отвести взгляд. «Это из-за меня. Он умирает из-за меня. Он искал меня. Он хотел спасти меня. И теперь его убивают на моих глазах». Второй взмах. Таким же отточенным. Таким же безличным. На этот раз — направленный в шею. — Секаре, — произнёс Драко, и голос его был не громче шёпота. Но в этом шёпоте было столько ледяного презрения, что он прозвучал громче любого крика. Заклятие сработало беззвучно. Молниеносно. Тонкая, почти невидимая линия появилась на горле Рика. Белая полоса на грязной, окровавленной коже. Сначала ничего не происходило. А потом — под давлением крови — разрез раскрылся. И алый фонтан ударил вверх. Горячая, липкая влага окатила Гермиону с головы до ног. Кровь попала в лицо — на лоб, на щёки, на губы. Она почувствовала её вкус — солёный, металлический, тошнотворный. Кровь залила глаза — мир стал красным. Она моргнула, пытаясь стереть её рукавом, но на ткани платья тоже была кровь, и она только размазала её по лицу. Запах ударил в нос. Свежая кровь, железо, медь, смерть. Такой густой, такой тяжёлый, что он заполнил лёгкие, и каждый вдох стал пыткой. От этого ощущения — кровь на лице, кровь на губах, кровь в волосах — от запаха, от вида, от осознания того, что она смотрит на человека, которого только что убили у неё на глазах, из-за неё, — Гермиону вырвало. Она согнулась пополам, схватившись за живот. Рвотные массы смешались с кровью на полу, добавив к запаху смерти кислую вонь желчи. Слёзы хлынули потоком. Она не могла их сдержать. Не пыталась. Они смешивались с кровью на её лице, стекали по щекам, капали на пол, растворяясь в алом. Голова Рика безвольно откинулась назад. Судорожные движения его тела прекратились. Пальцы, которые ещё секунду назад скребли по камню, замерли. Грудная клетка, которая ходила ходуном, застыла. Всё было кончено. Тишина. Гермиона стояла на коленях в луже крови — своей? чужой? она уже не различала — и смотрела на тело. На Рика. На то, что от него осталось. Драко опустил палочку. Его лицо не выражало ничего. Ни садистского удовольствия — как у Беллатрисы. Ни усталости — как у Тео. Только пустота. Спокойная, ледяная пустота. Это было не убийство в порыве ярости. Не казнь по приговору. Не акт мести. Это была демонстрация. Он не убивал человека — он устранял проблему. Демонстрировал мастерство. Доказывал преданность. И в этой холодной, расчётливой жестокости заключалось нечто более страшное, чем любое безумие. Он был идеальным солдатом. Бездушным. Эффективным. Неумолимым. — Маглу маговская смерть, — произнёс он. Его голос был скучающим. Ровным. Будто он только что закончил неинтересную работу и теперь хотел бы заняться чем-то более полезным. Он небрежным движением палочки очистил свой безупречный костюм от нескольких капель крови — тех самых, что случайно попали на лацкан, — и занял пустовавшее место по левую руку от Тёмного Лорда. Гермиона смотрела на него. На его спину. На светлые волосы. На бледную руку, которая лежала на столе, расслабленная, почти безразличная. «Он только что убил человека. У меня на глазах. И ему всё равно». Она хотела закричать. Она хотела вскочить, броситься на него, вцепиться ему в горло. Она хотела умереть — просто чтобы не видеть этого, не чувствовать, не помнить. Но тело не слушалось. Она стояла на коленях в луже крови, дрожа, и смотрела, как Пожиратели перешёптываются, переглядываются, кивают. Как Беллатриса довольно облизывает губы. Как Люциус Малфой одобрительно поправляет манжеты. Как Волен-де-морт медленно переводит взгляд с бездыханного тела на неё. Его алые зрачки, горящие лихорадочным восторгом, утонули в её лице, залитом слезами, кровью и следами рвоты. Гермиона почувствовала этот взгляд — как прикосновение чего-то холодного, скользкого, бездушного. Влажный, липкий холодок скользнул по её коже — от макушки до пят, вызывая крупные мурашки. А потом — боль. Не Круциатус. Другая. Острая, режущая, вторгающаяся. Чужое сознание ворвалось в её разум — грубо, безжалостно, как тать в ночи. Волен-де-морт не спрашивал разрешения. Он ломился в её мысли, перебирал их, как вещи в чужом шкафу, разбрасывая самые болезненные. Гермиона закричала — коротко, придушенно, схватившись за голову. Пальцы вцепились в волосы, ногти впились в кожу — боль физическая, понятная, помогала не провалиться в панику. А потом — тишина. Чужое присутствие отступило так же резко, как и появилось. Наткнувшись на те же прочные, заколдованные двери в её разуме, что и прежде, Волдеморт не стал ломиться. Просто ушёл. Гермиона опустила руки. Дрожала. Дышала. Его змеиная улыбка стала шире. Волен-де-морт медленно, многозначительно перевёл взгляд на Драко Малфоя. В его глазах — алых, горящих — читалось нечто большее, чем просто удовлетворение. Одобрение. Гордость. Понимание того, что его самый верный солдат только что доказал свою преданность самым убедительным способом. — Превосходно, — прошипел он. — Превосходно, Драко. Гермиона смотрела на них — на Тёмного Лорда, на Драко, на Пожирателей, которые поднимали бокалы, поздравляя друг друга с удачным представлением. Она стояла на коленях в луже крови, и сердце её превратилось в лёд. «Он убил его. Он убил его на моих глазах. И он даже не моргнул». Она смотрела на спину Драко — прямую, безупречную, равнодушную — и чувствовала, как что-то внутри неё умирает. Что-то, что заставляло её верить, что в нём ещё осталось что-то человеческое. — Господа, — прошипел Волдеморт, разводя длинные бледные руки в стороны, словно обращаясь к пастве, — но это ещё не все приятные известия этого вечера. Гермиона подняла голову. Красные глаза смотрели прямо на неё — сквозь неё — и в них горел торжествующий огонь. — Неудачная, жалкая операция сопротивления стоила им не только этого юнца... Он сделал паузу. Наслаждался тишиной. Наслаждался напряжением, которое повисло в воздухе. — Они потеряли своего лучшего лекаря. Внутри Гермионы всё оборвалось. Сердце, которое и так колотилось где-то в горле, вдруг рухнуло вниз, в ледяную пустоту, которая разверзлась под ногами. Кровь отлила от лица так резко, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Пальцы, вцепившиеся в подол платья, побелели от напряжения. «Нет». Мысль была короткой, отчаянной, как молитва. «Только не Чжоу. Только не она». Она сжала зубы так сильно, что заныли челюсти. В ушах зашумело — кровь пульсировала в висках, заглушая голоса Пожирателей. Чжоу Чанг. Единственная целительница, которая осталась с Орденом. Та, которая подбирала их после боёв. Та, которая зашивала раны, когда не было зелий. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она сглотнула — с трудом, болезненно, — и заставила себя дышать. Внутренний голос кричал. Молился. Отрицал. «Не может быть. Это ложь. Они врут. Они просто хотят сломать меня». Но она посмотрела на лица Пожирателей — и увидела. Они не сомневались. Они знали. И наслаждались. Макнейр, сидевший на другом конце стола, подался вперёд. Его тяжёлое, грубое лицо исказилось в предвкушающей ухмылке. Он смотрел на неё — глаза маленькие, влажные, жадные — и, казалось, уже прикидывал, когда этот «трофей» достанется ему. Гермиона отвела взгляд. Её вырвало бы снова. — Я бы мог осчастливить кого-то из вас этой потерей, — томно протянул Волдеморт, и его голос сочился фальшивой щедростью, — но... Он поднял палец. Тонкий, бледный, с длинным ногтем. — Пора преподать этим глупцам настоящий урок. Он обвёл взглядом зал — медленно, торжественно, как актёр перед финальной сценой. — Мы казним её у них на глазах. Зал взорвался. Гермиона не слышала слов — только гул. Только рёв. Только стук кулаков по дереву, звон бокалов, хлопки по спинам. Кто-то свистел. Кто-то кричал от радости. Беллатриса хохотала — громко, истерично, запрокинув голову. Гермиона смотрела на них и не видела лиц. Только размытые пятна. Только тени, пляшущие в свете свечей. Они радуются. Они радуются смерти женщины, которая спасала жизни. Которая никогда не причинила им вреда. И это — будущее, которое они строят. Она опустила взгляд. Смотрела в пол — серый камень, тёмные прожилки, трещины. В лужицу крови, которая ещё не высохла. В которой отражались свечи — маленькие, жёлтые, дрожащие. Она не плакала. Слёз не было. Только пустота. Только холод. Только тяжёлое, давящее понимание того, что мир, в котором она живёт, — это ад. И выхода нет. — Люциус, — голос Тёмного Лорда перекрыл шум, и в зале мгновенно стихло. Люциус Малфой поднял голову. Его лицо — безупречное, надменное — не выражало ничего, кроме холодного внимания. — Сделай так, чтобы они «случайно» появились... — Волдеморт улыбнулся — своей змеиной, тонкой улыбкой. — Во время нашей ближайшей зачистки маггловского района в Манчестере. Он сделал паузу. Насладился тишиной. — Пусть станут свидетелями смерти полукровки Чанг. Люциус кивнул. Один раз. Коротко. — Будет исполнено, мой Лорд. Гермиона закрыла глаза. «Чжоу. Манчестер. Казнь. У них на глазах». Слова врезались в сознание, как гвозди в гробовую крышку. Она не знала, есть ли у Ордена шанс. Не знала, сможет ли она когда-нибудь выбраться отсюда, чтобы предупредить их. Она знала только одно: сегодня умер Рик Страйкер. И скоро умрёт Чжоу Чанг. И она ничего не может сделать. Только смотреть. Только стоять на коленях. Только чувствовать, как надежда — та самая, маленькая искра, которая теплилась внутри — угасает, превращаясь в пепел. *** Они вернулись к воротам Малфой-мэнора, когда небо на востоке только начинало тлеть. Аппарация вырвала их из мрака и швырнула на мокрую землю. Гермиона не помнила, как они покинули замок Волен-де-морта. Не помнила, как прошла через ворота. Не помнила, как оказалась здесь. Только холод. Только влажный, свежий воздух, который ударил в лицо, наполнил лёгкие, заставил вздрогнуть. Ночь отступала. Небо над горизонтом окрасилось в багровые и золотые тона — цвета свежей раны, только что нанесённой, ещё не успевшей затянуться. Облака — низкие, тяжёлые — были подбиты алым, словно сама природа плакала, обливалась кровью. Воздух был свеж и влажен после недавнего дождя. Гермиона чувствовала запах мокрой земли, прелых листьев, сырости. Каждая травинка, каждый лист блестели алмазными каплями. Они висели на ветках, дрожали при малейшем ветерке, отражали первые лучи солнца. «Красиво». Мысль пришла откуда-то издалека — чужая, неуместная, почти кощунственная. «Как может быть что-то красивым, когда мир рухнул?» Она сделала шаг. Потом второй. Ноги подкосились. Гермиона не пыталась удержать равновесие. Не пыталась смягчить падение. Просто рухнула — на колени, на бок, на плечо. Холодная, мокрая земля приняла её, как родная. Грязь тут же пропитала тонкую ткань платья, прилипла к коже, попала под ногти. Она не чувствовала холода. Не чувствовала боли. Только пустоту. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела на мокрую траву. Капли росы блестели на каждом стебельке, переливались в сером утреннем свете. «Красиво». Она закрыла глаза. Издалека, словно сквозь толщу воды, доносились голоса. Птицы. Где-то в саду щебетал дрозд. Где-то вдалеке каркнула ворона. Потом — шаги. Она не подняла головы. Не открыла глаз. Она чувствовала, как земля дрожит от его шагов — тяжело, уверенно, неумолимо. Чувствовала, как он подходит ближе. Останавливается. Его взгляд — тяжёлый, нечитаемый — скользнул по её сгорбленной фигуре. Она знала это. Чувствовала кожей. Он смотрел на неё, а она лежала в грязи и не могла пошевелиться. Плечи её дёргались. Беззвучные, надрывные всхлипы вырывались из груди, но слёз не было. Только звуки. Только спазмы. Она не смотрела на него. Её взгляд был пустым, устремлённым в никуда. Потом — движение. Она не поняла, что произошло. Только почувствовала — сильные руки подхватили её. Одна — под спину, другая — под колени. Её безвольное тело качнулось, оторвалось от земли, и она повисла в воздухе, как тряпичная кукла. Он нёс её. Молча. Без единого слова. Гермиона чувствовала тепло его тела — странное, чужое, пугающее. Чувствовала запах — дорогой одеколон, смешанный с кровью и порохом. Чувствовала, как его руки сжимают её плечо и колени — не грубо, но надёжно. Она не сопротивлялась. Не просила опустить. Просто висела, закрыв глаза, и считала его шаги. Один. Два. Три. Четыре. Внутри неё было пусто. Он нёс её через весь особняк — мимо высоких гобеленов, мимо мраморных лестниц, мимо портретов, которые провожали их насмешливыми взглядами. Она не открывала глаз. Не хотела видеть. В подвальной каморке он опустил её на жёсткий тюфяк. Осторожно. Почти бережно. Гермиона почувствовала, как пружины матраса прогнулись под её весом. Как колючее одеяло коснулось щеки. Как холодный воздух подвала снова обступил её со всех сторон. Драко задержался на мгновение. Она чувствовала его взгляд — пронзительный, серый, впивающийся в её лицо. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то — то ли вопрос, то ли сомнение, то ли что-то, чему она боялась дать имя. Драко резко развернулся. Шаги — быстрые, жёсткие — простучали по каменному полу. Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком. Гермиона осталась одна. Тишина. Только капает вода за стеной. Только её собственное дыхание — хриплое, прерывистое. А потом последние плотины рухнули. Осознание — холодное, беспощадное — нахлынуло на неё с новой силой. Рик. Его лицо. Его единственный глаз. Кровь. Брызги. Запах. Вкус на губах. Чжоу. Манчестер. Казнь. И она ничего не может сделать. Она соскользнула с кровати — даже не заметила, как — и рухнула на холодный каменный пол. Прижала колени к груди, обхватила их руками, прижалась лбом к коленям. И зарыдала. Громко. Безутешно. Надрывно. Её тело билось в истерике — плечи тряслись, спина выгибалась, пальцы впивались в плечи, оставляя красные полосы на бледной коже. Она не сдерживалась. Не пыталась. Слёзы хлынули потоком — горячие, солёные, бесконечные. Они заливали лицо, капали на пол, смешивались с грязью на платье. Рыдания вырывались из груди, как звериный вой. Она не узнавала свой голос. Не узнавала этот звук — такой дикий, такой беспомощный. «Рик. Прости. Прости меня. Ты умер из-за меня. Из-за меня. Я должна была быть на твоём месте. Я должна была». Она билась в истерике, сжимая себя в объятиях, и чувствовала, как мир рушится вокруг неё. Как надежда умирает. Как вера в добро рассыпается в прах. Как она сама умирает — по кусочкам, по часам, по минутам. — Мисс, о мисс! Возле неё с тихим хлопком материализовался знакомый, напевный голосок. Малюсенькая ладошка робко легла ей на плечо — тёплая, живая, невероятно родная в этом ледяном склепе. — Давайте я помогу вам лечь на кровать, вы совсем замёрзли, мисс Гермиона. У Гермионы не осталось сил даже на беспомощный жест. Голова не поднималась, веки не открывались. Ей не хотелось двигаться. Не хотелось перебираться на койку. Не хотелось вообще ничего. Истерика выплеснула всё, что накопилось за ночь, оставив после себя лишь бездонную, звенящую пустоту — как после урагана, который безжалостно сровнял с землёй всё живое. Морвенна, не дожидаясь ответа, придвинулась ближе и обхватила её крошечными ручками, прижимаясь к вздрагивающей спине. В этом миниатюрном объятии было столько искреннего тепла и незамутнённой доброты, сколько Гермиона не встречала за все долгие недели плена. Никто — ни человек, ни магическое существо — не касался её так по-человечески просто, без корысти, без приказа. Воздух в комнате сдавленно хлопнул, разрывая хрупкую тишину. — Грязнокровка должна была приступить к своим обязанностям час назад, — проскрипел бесцветный голос Бризиты. Эльфийка стояла у порога, скрестив руки на груди. Её безразличный взгляд скользнул по фигуре Гермионы, по мокрому пятну на полу, по дрожащей Морвенне. — Мисс плохо себя чувствует! — в голосе Морвенны звенела отвага, хотя сама она мелко подрагивала. — Она не может сегодня работать! — Это распоряжение хозяйки, — отчеканила Бризита, и каждое слово повисло в воздухе тяжёлой, неопровержимой гирей. — Её недомогание никого не волнует. Грейнджер было всё равно. На приказы, на работу, на угрозы. Она осталась бы здесь, на холодном полу, и позволила бы миру рухнуть вокруг неё, если бы могла. Но где-то в глубине души, на самом дне этой ледяной пустоты, что-то болезненно сжалось. «Из-за меня пострадает Морвенна». Она — единственное светлое пятно в этом аду. Единственная, кто не смотрел на неё с ненавистью или равнодушием. И если Гермиона сейчас откажется подчиниться, наказание падёт на маленькую эльфийку. Чужой жизнью она рисковать не имела права. Собственной — пожалуйста. Но не этой. Натужно, будто каждое движение отзывалось глухой болью в суставах, она опёрлась ладонями о мокрый пол и заставила себя подняться. Мышцы затекли и противно ныли, а от холода всё тело казалось вялым, будто не принадлежало ей. Ноги подкашивались, но она устояла. — Я… скоро поднимусь, — выдохнула она. Каждое слово давалось с трудом, вырываясь из пересохшего горла, охрипшего от долгих рыданий. — И займусь своими обязанностями. Бризита молча кивнула. Её огромные глаза — пустые, как две дырки в серой ткани лица — не выразили ровным счётом ничего. Ни презрения, ни удовлетворения, ни даже терпения. Просто — безразличие. Она исчезла с лёгким хлопком, оставив после себя только запах кухонной гари. Гермиона перевела взгляд на Морвенну. Эльфийка смотрела на неё снизу вверх — взволнованно, виновато, словно это она была причиной всех бед. — Морвенна, — позвала Гермиона. В горле першило. Она прокашлялась — хрипло, надрывно. На втором выдохе голос стал чуть чище. — Пожалуйста… Можешь привести моё платье в порядок? Она не уточняла — от чего. Не надо было. Обе знали. Морвенна кивнула, взмахнула маленькой ручкой и с платья исчезли все ужасные следы минувшей ночи. Тёмные подтёки, мельчайшие брызги, что въелись в грубую ткань как позорное клеймо, — всё испарилось без следа. Гермиона посмотрела на чистую ткань и не почувствовала облегчения. Чистое платье не означает чистую совесть. — Теперь, мисс, — Морвенна загадочно улыбнулась, и её глаза заискрились каким-то детским восторгом, — я отведу вас кое-куда. Гермионе не хотелось удивляться. Не хотелось спрашивать. Не хотелось строить догадки. Она просто протянула руку, и маленькие тёплые пальчики сомкнулись на её ладони. Очередной толчок — знакомый, вывораживающий внутренности. И они оказались в другом месте. Гермиона не сразу поняла, где находится. Первое, что ударило по ощущениям — свет. Не тусклый, жёлтый, от догорающих факелов, а настоящий, утренний, солнечный. Он лился из высокого, арочного окна щедрыми потоками, освещая каждую деталь этого пространства. Воздух был другим. Тёплым. Сухим. Без затхлой сырости и плесени. Она перевела взгляд — и замерла. Посередине комнаты стояла широкая кровать под балдахином из струящегося шёлка нежно-розового оттенка. Ткань переливалась на свету, создавая иллюзию живого, дышащего облака. Резной комод из светлого дерева, изящный туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме, несколько прикроватных тумбочек с хрустальными ручками — всё здесь было изящным, лёгким, почти невесомым. Её босые ступни утонули в мягком, пушистом ковре. Ворс щекотал пальцы, согревал их — впервые за долгое время. Здесь было тихо. Уютно. Безопасно. Это ощущение — безопасности — было настолько чуждым, что у неё перехватило дыхание. Гермиона, не веря своим глазам, перевела растерянный взгляд на домовика. — Мисс Гермиона, — прошептала эльфийка, переступая с ноги на ногу от переполнявшего её восторга, — теперь это ваша комната. — Что? — выдохнула Грейнджер. Ноги подкосились. Она схватилась за спинку стоящего рядом стула — дерево было гладким, тёплым, живым. — Ты уверена? Это… наверное, ошибка. — Никакой ошибки, мисс, — Морвенна сияла, как начищенный медный чайник. — Мистер Малфой сам распорядился перевести вас сюда. Сердце — то самое, которое она считала замёрзшим — пропустило удар. — Зачем? — вырвалось у Гермионы. В голосе её прозвучала не надежда. Даже не любопытство. Тревога. Глухая, липкая, невыносимая. — Он сам тебе это сказал? — Она подалась вперёд, вцепившись в стул так, что побелели костяшки. — Он лично отдал тебе этот приказ? Морвенна вдруг потупила взгляд. Её длинные уши, ещё секунду назад торчавшие весело и задорно, печально обвисли, коснувшись плеч. Она заёрзала, переминаясь с ноги на ногу, и явно пыталась найти способ улизнуть от ответа. — Мисс… — пролепетала она. — Мне пора… Мне пора за работу! И, не дожидаясь реакции, исчезла. Хлопок — и пустота. Гермиона осталась одна в прекрасной, светлой, почти сказочной комнате. Одна — с гулкой тишиной, с роем тревожных мыслей, с этим новым, непонятным, пугающим подарком. Она опустилась на край кровати. Шёлковое покрывало прогнулось под её весом, обхватило её мягко, почти нежно. Слишком нежно. Ей хотелось верить, что за этим стоит что-то человеческое. Что Драко Малфой, убивший на её глазах человека, вдруг почувствовал угрызения совести. Что этот жест — не расчёт, не игра, а искренний порыв. Но она уже давно разучилась верить в чудеса. «Он решил, что пора поиграть со своим трофеем». Мысль пришла сама собой — острая, безжалостная, как лезвие. Она впилась в сознание, не спрашивая разрешения. И самое страшное было даже не в этом. Самое страшное — у неё не осталось чувств, чтобы на это отреагировать. Ни страха. Ни ненависти. Ни гнева. Ни даже слёз. Только апатия. Только ледяная, непроглядная пустота там, где раньше билась живая, отчаянная, непокорная Гермиона Грейнджер. Она сидела на краю роскошной кровати, смотрела на своё отражение в позолоченном зеркале — бледное, измождённое, с потухшими глазами — и не узнавала себя. Кто ты теперь? *** Она не позволила себе остаться в этой комнате. Механически, движимая лишь инерцией, Гермиона поднялась с кровати, нашла в коридоре своё ведро и тряпки — старые, прокопчённые, пахнущие дешёвым мылом и отчаянием — и принялась за работу. Она мыла полы в восточном крыле, не поднимая головы. Протирала пыль с карнизов, не глядя по сторонам. Выносила грязную воду, не чувствуя тяжести. Она старалась не думать. О прошлой ночи. О Рике. О крови на своих губах. О Чжоу, которой осталось жить всего несколько дней. О Морвенне, которая смотрела на неё с такой надеждой. О светлой комнате с розовым балдахином, которую он подарил ей после того, как убил человека у неё на глазах. Она старалась не думать — и у неё получалось. Потому что внутри была только пустота. И она закапывала остатки своих чувств всё глубже, с каждым движением тряпки по мраморному полу, с каждым шагом по бесконечным коридорам, с каждым мгновением этой бесконечной, бессмысленной пытки. Она работала, и тело двигалось само собой, как заведённый механизм. А где-то далеко-далеко, в самом глубоком углу её сознания, маленькая, почти угасшая искра всё ещё теплилась. Но она не хотела её замечать. Не сегодня.