Союзник или враг?

Вечер опустился на особняк, затянув окна сизой дымкой сумерек. Гермиону нашли эти часы в её новой спальне — просторной, залитой мягким светом, с кроватью под розовым балдахином, которая казалась оскорбительной насмешкой после всего пережитого. Каждая деталь здесь дышала уютом, которого она не заслужила. Каждый лучик заходящего солнца, проскальзывающий сквозь кружевные шторы, напоминал о том, что этот рай — лишь клетка, только что позолоченная. На прикроватном столике, словно двусмысленный подарок, стояли два пузырька — успокаивающее зелье и зелье сна без сновидений. Она не стала размышлять. Не стала гадать, ловушка это или милость. Схватила оба флакона, сорвала пробки зубами — пальцы тряслись слишком сильно — и опрокинула содержимое в горло. Жидкость обожгла горло, оставив после себя горькое послевкусие полыни. И почти сразу же — блаженная, тягучая тяжесть поползла по венам, отключая сознание. Она рухнула на перину, даже не сняв грязную одежду. Шёлк прохладно обнял разгорячённое тело, а разум провалился в пустоту — тёмную, беззвучную, безликую. Именно такую, о которой она молила. *** На следующий день и все последующие Гермиона бросила все силы на то, чтобы сохранить рассудок. По вечерам она погружалась в медитацию, которой её когда-то научил старый мужчина во время одной из летних практик. Она училась загонять страх вглубь. Отгораживаться от воспоминаний. Не слышать голос Рика, не видеть его единственный глаз, не чувствовать вкус крови на губах. Но стоило за дверью раздаться шагам — и хрупкая плотина самообладания трещала по швам. Сердце замирало, переставало биться на долгую, тошнотворную секунду, а затем пускалось в галоп, выстукивая где-то в горле. Тело цепенело, мышцы каменели, пальцы впивались в подол платья. Она задерживала дыхание, прислушиваясь: шаги стихали вдали или, наоборот, приближались. Больше всего она боялась, что за дверью окажется он. Драко Малфой. Она не хотела его видеть. Не могла. Ещё не сейчас. Каждую ночь один и тот же кошмар вырывал её из беспамятного забытья: его хладнокровное лицо, взмах палочки, вспоротый живот Рика. А потом — пылающая агония Круциатуса, её собственный крик, который никто не слышал. Она боялась его по-настоящему. До тошноты, до дрожи в коленях, до липкого холодного пота на спине Одно дело — знать о жестокости по слухам, читать в газетах, догадываться. Другое — стоять на коленях в луже крови и смотреть, как человек, который держит тебя в плену, убивает другого без колебаний, без сожаления, без единой эмоции. А потом оказаться в полной власти этого монстра. Быть его эксклюзивной игрушкой. Принадлежать ему. Из той ночи она позволяла себе вспоминать только одно — загадочный взгляд Тёмного Лорда. Тот самый, которым они обменялись с Драко после вторжения в её разум. В нём было что-то, чего она не понимала. Что-то, что не вписывалось в картину. Она перебирала этот момент снова и снова, как чётки, пытаясь разгадать скрытый смысл. Остальное она яростно отсекала. Каждый раз, когда образ Рика всплывал перед глазами, она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и шептала про себя: «Не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом, но не сейчас». Она боялась, что хрупкая плотина, которую она возводила день за днём, рухнет, сметая последние остатки воли. *** Спустя несколько дней её худшие опасения сбылись. Дверь распахнулась без стука — резко, но без привычного звона ручки о стену. На пороге возник Малфой. Гермиона сидела на кровати, поджав колени к груди. При его появлении её тело окаменело, но она заставила себя не отводить взгляд. Не показывать, как сильно дрожат её пальцы, вцепившиеся в покрывало. Но сегодня он был другим. Не таким, каким она привыкла его видеть. Пропала ледяная маска высокомерия, исчезла ядовитая усмешка, которую она так ненавидела. Его лицо казалось высеченным из усталого, посеревшего мрамора — под глазами залегли тени, скулы заострились, уголки губ опустились. Движения стали замедленными, скованными, будто каждое давалось через силу. Даже мантия — всегда безупречная, выглаженная — сегодня висела на нём мешком, с мятыми рукавами и сбившимся воротом. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Или сражался. Или и то, и другое. В пронзительных серых глазах, обычно таких холодных и пустых, сегодня читалась глубокая, выматывающая усталость — такая, от которой не спасают зелья и не лечат магией. Он окинул её ленивым взглядом, скользнув по лицу, по спутанным волосам, по напряжённой позе. А потом его взгляд упёрся в платье — грубое, серое, с гербом Малфоев на груди. — Грейнджер, — протянул он, и в голосе его проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку, — где ты раздобыла эту тряпку? Но в этой усмешке не было привычной едкости. Скорее — недоумение. Даже лёгкое раздражение. Внутри Гермионы всё сжалось в ледяной комок. Желудок скрутило, дыхание перехватило. «Зачем он пришёл?» Вопрос бился в висках, как загнанная птица. Какой новый урок унижения он приготовил? Какую боль? Она всё ещё не оправилась от их последней встречи. Всё ещё видела во сне его равнодушное лицо в тот момент, когда он поднимал палочку. Одно неосторожное слово — и он снова применит Круциатус. Или хуже. Или то же самое, что с Риком. Она ненавидела его за этот страх. Ненавидела себя за то, что не может его побороть. Но сегодня она решила играть по правилам. Лишний конфликт был ей не нужен. Лучше притвориться сломленной. Лучше кивать и поддакивать. Дожить до момента, когда появится шанс на побег. — Твоя мать, — выдавила она, опуская взгляд. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Не может быть, — поморщился он, и на его лице мелькнуло выражение, похожее на брезгливость. — Нарцисса Малфой никогда не создала бы это убожество. — Так сказала Бризита, — повторила она, отвернувшись к окну. За стеклом сгущались сумерки, превращая сад в сплошное чёрное пятно. Она нервно теребила мочку уха, нащупывая серёжку — привычка, от которой не могла избавиться с детства. — Хозяйка решила, что я должна быть полезна. Платье — часть формы. — Это не моя мать, — отрезал он. — Она бы никогда не выбрала серый. И не позволила бы эльфам так уродливо вышить герб. Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость. Не та, слепая и горячая, которая толкала на безрассудства. А другая — холодная, вязкая, как смола. Она скапливалась в груди, мешала дышать. — Малфой, ты забыл, кто я? — она не сдержалась. Голос дрогнул, в нём проскользнула ядовитая нотка. — Всего лишь служанка. Мне подходит любая тряпка. И «что-то безвкусное» — как раз мой уровень. Она отвернулась, чтобы не видеть его лица. Плечи напряглись, спина вытянулась в струну. Малфой не ответил. Только покачал головой — коротко, устало, без привычного презрения. Этот жест почему-то задел сильнее, чем если бы он усмехнулся. Она не хотела смотреть на него. Злилась — на него, на себя, на обстоятельства, которые заставили её дрожать перед ним. — Ты пришёл поговорить о моём гардеробе? — выпалила она, не оборачиваясь. Слова прозвучали резче, чем она планировала. Её собственное наставление — «не злить его, молчать, терпеть» — рассыпалось в прах под напором накипевшей ненависти и страха. Сдерживаться оказалось куда тяжелее, чем она предполагала. Тишина повисла в комнате, плотная, как вата. А потом Малфой выдохнул — резко, шумно — и сделал шаг вперёд. По спине Гермионы пробежали ледяные мурашки, крупные, противные, от копчика до шеи. Она почувствовала его приближение кожей — холод, исходящий от него, и запах дорогого одеколона, смешанный с чем-то горьким, металлическим. Может быть, кровью. Может быть, усталостью. — Грейнджер, — произнёс он, и голос его вновь приобрёл тот самый, леденящий душу тон — тихий, вкрадчивый, опасный. — Не усложняй. Он остановился в шаге от неё. Она чувствовала его дыхание на своей шее — ровное, холодное. — Не заставляй меня тратить на тебя больше времени, чем требуется. Она замерла, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород. Она не успела отреагировать — ни отшатнуться, ни повернуться, ни закричать. Он схватил её за плечо — пальцы впились в кость сквозь грубую ткань — и резко развернул лицом к себе. Мир качнулся. Его лицо было в сантиметре от её. Она видела каждую морщинку у глаз, каждую трещинку на губах, каждую небритую щетинку на подбородке. Его глаза — серые, холодные, бездонные — смотрели прямо в её. Она утонула в них на мгновение, потеряв волю, потеряв время, потеряв себя. А потом — удар. Не физический. Другой. В её сознание, словно отточенный кинжал, вонзилось ледяное лезвие чужой воли. Это вторжение не походило ни на одно из испытанных ранее. Оно не было болезненным, как её собственные неуклюжие попытки взломать разум молодого Пожирателя — тогда она действовала грубо, топорно, ломая защиту своей волей. Оно не было и грязным, бесцеремонным, как ледяной шквал Тёмного Лорда, что вторгался в её мысли без стука, переворачивая всё вверх дном. Метод Драко оказался отточенным. Хирургическим. Почти клиническим. Тонкое, но неумолимое давление — не таран, а скальпель. Холодная сталь, входящая в разум без лишнего шума, без треска, без насилия. Просто — присутствие. Чужая воля, которая скользнула внутрь, как змея в траву, и начала осматриваться. Он не торопился. Не рыскал. Не вырывал воспоминания с корнем. Он перелистывал её память, как старую книгу — спокойно, методично, пропуская страницы, которые его не интересовали. Вот Хогвартс: библиотека, книги, ночные бдения над пергаментами. Вот палатка в лесу: холод, голод, страх. Вот лицо Гарри — усталое, решительное. Вот Рон — весёлый, с крошками на губе. Он не задерживался на ярких, но незначительных эпизодах. Ему нужно было что-то другое. А потом он наткнулся на сцену её недавней истерики. Гермиона увидела это его глазами — себя со стороны: скорчившуюся на полу, с лицом, залитым слезами, с дрожащими плечами, с руками, вцепившимися в волосы. Она почувствовала его холодное, отстранённое любопытство — не жалость, не презрение, а почти научный интерес к чужой боли. Он задержался на этом кадре дольше, чем следовало. И Гермиона с горечью подумала, что это его изощрённый способ насладиться страданиями — наблюдать за ними со стороны, как за экспонатом в музее. А потом — первый барьер. Невидимый, но осязаемый рубеж, который её разум возвёл вокруг самого важного. Самого сокровенного. Того, что она прятала ото всех — от Пожирателей, от Волдеморта, даже от самой себя. Малфой остановился. Оценил преграду. Его любопытство стало острее. Секунда тишины. Две. Затем последовал удар. Не физический — ментальный. Сокрушительная, ледяная воля обрушилась на защитную стену, как таран. В материальном мире у Гермионы зазвенело в ушах — высокий, противный звук, от которого заныли зубы. В висках застучала острая, пульсирующая боль. На поверхности барьера, в её внутреннем взоре, проступила паутина тонких трещин. Второй удар. Стена вздрогнула, по ней побежали более глубокие разломы. Гермиона вскрикнула — коротко, придушенно, — и её ноги подкосились. Она рухнула на колени, ударившись о каменный пол. Ладони сами собой прижались к вискам, пальцы вцепились в волосы. Третий. Барьер разнёсся в щепки. В её голове будто взорвалась бомба — из осколков стекла, из боли, из чужого присутствия, которое хлынуло внутрь, заполняя все уголки. Она уже не плакала. Не кричала. Только беззвучно хрипела, сжавшись в комок, не в силах даже думать о сопротивлении. Она была полностью беззащитна перед незваным гостем. И он вошёл. Драко с холодным любопытством погрузился в воспоминание. Картинка развернулась перед ним — яркая, болезненно-чёткая. Она была моложе. На несколько лет, но выглядела старше своего возраста — уставшей, потрёпанной войной. Лицо в грязи и слезах, глаза опухшие и покрасневшие от бессонных ночей. Она стояла в походном медицинском шатре Ордена — тесном, пропитанном запахами крови, целебных зелий и сырой земли. В тот день она потеряла шестерых. Шесть имён. Шесть лиц. Шесть жизней, которые до сих пор горели в её памяти раскалённым железом, оставляя шрамы, невидимые, но вечно ноющие. Рядом был Рон. Он не говорил ничего — просто стоял, тяжёлый, тёплый, надёжный. Его руки — крепкие, слегка шершавые — легли на её плечи, сжали их, притягивая к себе. Он обнял её — по-медвежьи, по-своему, уткнувшись подбородком в её макушку. А потом поцеловал в лоб. Нежно. Утешительно. По-братски. «Ох, Рон…» — прошептала она мысленно, и сердце её сжалось от тоски по его теплу, по его глупой, сияющей улыбке, способной разогнать любую тьму, по его неуклюжим, но таким искренним словам. Но Драко не интересовала эта сцена. Он пропустил её, едва задержавшись. Его внимание привлёк разговор, который произошёл позже. Кингсли Шеклболт — усталый, серьёзный, с сединой на висках — подошёл к ней, когда Рон уже ушёл. Он говорил тихо, чтобы никто не слышал. О новом назначении. О наставнике, который должен был обучить её запретным ветвям магии. Опасным. Тёмным. Тем, что не преподают в Хогвартсе. Имени он не назвал. Только время и место встречи. Лес. Полночь. Без палочки. Малфой прокрутил этот момент снова. И снова. И снова. Он всматривался в лица, в жесты, в интонации. Пытался выудить из памяти каждую крупицу информации. Он знал — чувствовал, что это что-то важное. «Мог ли он знать о старце?» Гермиона, стоявшая на коленях в реальности, почувствовала его замешательство — короткое, едва уловимое, но явственное. Оно пронеслось по её сознанию, как рябь по воде. Он чего-то не понимал. И это его злило. Так же резко, как и вошёл, он покинул её разум. Давление исчезло мгновенно, без предупреждения. Оставив после себя выжженную пустошь — там, где ещё минуту назад была её личная, сокровенная территория. Пульсирующая боль разлилась по затылку, отдаваясь в висках, в глазах, в зубах. Она всё ещё стояла на коленях. Ладони прижаты к голове, пальцы вцепились в волосы. Дыхание — хриплое, прерывистое — вырывалось из груди с присвистом. Перед глазами плыли тёмные пятна. Драко смотрел на неё сверху вниз. Его лицо, ещё минуту назад сосредоточенное, исказилось внезапной, острой гримасой раздражения — как у человека, который нашёл не то, что искал, и теперь зол на пустую трату времени. — Трогательно, — бросил он. Голос прозвучал резко, язвительно, будто он откусил что-то кислое и не мог проглотить. Он сделал шаг назад, скрестил руки на груди. — Медвежьи объятия, поцелуй в лоб... Настоящая сказка для бедных. Гермиона подняла голову. Взгляд её был мутным, непрояснившимся, но она смотрела прямо на него. — Жаль, твой рыжебородый принц явно не знал, как обращаться с принцессой, — его губы скривились в усмешке, но в ней не было прежней лёгкости. — Слишком... по-деревенски. Он бросил эти слова как незначительное, презрительное замечание — мимоходом, не всерьёз. Но в его тоне проскользнула непривычная жёсткость. Какая-то личная, почти ревнивая нота. Сама память об этой сцене вызвала у него физическое отвращение. Гермиона, ещё не до конца пришедшая в себя, уловила это. И не поняла. Не дав ей опомниться — ни ответить, ни даже сесть на кровать, — Драко резко развернулся. Мантия полыхнула, задела её плечо, и он направился к выходу широкими, нервными шагами. — На сегодня достаточно, — бросил через плечо, даже не обернувшись. — До завтра, грязнокровка. Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком. Эхо разнеслось по комнате, заметалось по углам, затихая. Гермиона осталась одна. Она медленно поднялась с колен — ноги дрожали, подкашивались, пришлось опереться о край кровати. Голова кружилась, в ушах звенело. Каждый мускул ныл, каждая клетка тела протестовала. Но к боли и унижению примешивалось что-то ещё. Новое. Незнакомое. Недоумение. Он пришёл за чем-то. Рылся в её памяти. Выломал дверь, которую она так тщательно оберегала. Но он даже не спросил. Не потребовал ответа. Просто ушёл, раздражённый, злой, будто она была виновата в том, что не дала ему того, что он хотел. «Что ты искал, Малфой? И почему ушёл с пустыми руками?» Она не знала ответов. Не могла думать об этом сейчас — боль в голове была слишком сильной, слишком острой. Позже, когда синеватые сумерки окончательно растворили очертания комнаты, воздух дрогнул от беззвучного появления. Морвенна возникла у кровати — бесшумная тень в розовом платье, с подносом в миниатюрных руках. Ни слова, ни привычного «мисс». Только мягкая, печальная улыбка — и два тёмных флакона, которые она поставила на столик. Гермиона не колебалась ни мгновения. Пробки вылетели, зелье обожгло горло — и мир растворился в беспамятной, блаженной черноте. *** Гермиона вынашивала замысел выбраться наружу, изучить территорию поместья, но понятия не имела, позволят ли ей это сделать. Пока она перебирала возможные предлоги, привычная череда унизительных обязанностей продолжалась. В тот день её отправили в южное крыло — туда, где ей почти никогда не доводилось убирать. Поручили навести порядок в одной из хозяйских спален. Чьей именно — не уточнили. Она переступила порог — и замерла, поражённая. Комната, несмотря на выдержанный в малфоевском стиле ампир, с его высокими потолками и тяжеловесной лепниной, казалась странно живой. Тёплой. Ненарочитой. Половину пространства занимал гигантский стеллаж из тёмного полированного дерева, уходящий под самый потолок. Ряды фолиантов в старинных кожаных переплётах теснились на полках, и запах — вековой бумаги, воска и времени — ударил в ноздри раньше, чем Гермиона успела осознать, что видит. Кровати здесь не оказалось. Вместо неё — массивный диван, обитый дорогой тканью, с мягкими, чуть примятыми подушками. Рядом — изящное кресло глубокого винного оттенка, такое глубокое, что хотелось утонуть в нём с головой. А под ногами — невероятно пушистый, серебристый ковёр, в котором босые ступни утопали, как в облаке. По всему пространству, на специальных подставках и резных столиках, расположились живые цветы. Белые орхидеи с восковыми лепестками. Нежные, почти прозрачные гортензии. Плющи, чьи зелёные побеги вились по стеллажам, оплетая корешки книг. Их озаряли лучи солнца, щедро льющиеся из панорамного окна — за ним открывался вид на ухоженный сад, где журчал фонтан и тянулись вверх стриженые аллеи. На стенах — масляные картины в золочёных рамах. Но не портреты надменных предков. Пейзажи. Бушующее море, разбивающееся о скалы. Туманные горные долины, уходящие в бесконечность. Грейнджер выдохнула — медленно, почти благоговейно. За все эти недели ей не попалось ни единой книги. А сейчас она стояла посреди почти что частной библиотеки. Вдобавок комната оказалась безупречно чистой — будто кто-то специально подбирал пылинки до её прихода. Она решила не упускать момент. Пальцы скользнули по старым, потрёпанным корешкам, ощущая подушечками бархатистую кожу и чёткое тиснение золотом. Запах — сладковатый, терпкий, с нотками ванили и вековой пыли — окутал её, словно одеяло. Её взгляд притянул трактат шестнадцатого века о воздействии тёмной магии на психику волшебника. Тяжёлый томище в потёртом переплёте, с пожелтевшими, ломкими страницами. Она сбросила грязные кроссовки — те самые, в которых приехала сюда, единственную память о прошлой жизни, — и ступни утонули в ворсе серебристого ковра. Он был мягким, прохладным, ласкающим уставшие пальцы. Гермиона опустилась на пол, привалившись спиной к дивану, раскрыла фолиант и погрузилась в чтение. Время исчезло. Она не заметила, как прошёл час. Как солнце переползло с одной половины комнаты на другую. Перед глазами вдруг всплыл образ — яркий, болезненно-чёткий. Они втроём в Хогвартсской библиотеке. Гарри, сгорбившийся над книгой, с вечно взлохмаченными волосами и недовольным лицом. Её собственное раздражение от того, что он не хочет учиться. Рон, который швыряется бумажными шариками. Она улыбнулась — впервые за долгое время. Криво, через силу, но улыбка коснулась губ. Сейчас она отдала бы всё, чтобы вернуть тот миг. Пусть даже Гарри жаловался бы, пусть Рон дурачился. Она была на середине главы о последствиях длительного использования Круциатуса, когда тишину разрезал голос. Бархатистый. Спокойный. — Мисс Грейнджер. Гермиона вздрогнула. Резко обернулась, едва не выронив из рук древний фолиант. Сердце подскочило к горлу и забилось где-то в основании шеи. — Простите, я не хотела вас напугать, — произнесла женщина, стоявшая в трёх шагах. Она появилась так бесшумно, что казалось — соткалась из воздуха. Гермиона замерла, разглядывая гостью. Перед ней стояла Нарцисса Малфой. Воплощение холодной, недосягаемой красоты — той, что не кричит о себе, а заявляет молчаливым присутствием. Высокие скулы, прямой аристократичный нос, тонкая линия губ. Платиновые волосы уложены в замысловатую причёску — каждый локон лежит с безупречной небрежностью, словно художник потратил часы, чтобы добиться этого эффекта лёгкости. Несколько прядей обрамляют лицо, падая на плечи. Шея — длинная, лебединая, унизана тонкой платиновой цепочкой с крошечным бриллиантом, который вспыхивает при каждом движении. Но главное — глаза. Цвета зимнего неба. Холодные, далёкие — но без привычной малфоевской надменности. В них читалась мягкость. Почти усталость. И что-то ещё — то, что Гермиона не могла расшифровать. Её фигура — тонкая, изящная — облачена в длинное платье из тяжёлого чёрного шёлка. Ткань струилась при каждом движении, переливалась в солнечных лучах, облегала талию и расходилась мягкими складками к полу. Даже в этом наряде, почти без украшений, она выглядела так, будто позировала для парадного портрета. Нарцисса Малфой была воплощением женственности и недосягаемого изящества. Возраст не тронул её — лишь отточил черты, сделал их острее, выразительнее. И что поразило Гермиону сильнее всего — в её взгляде не читалось ни привычной неприязни, ни затаённой злобы. Ничего из того, к чему она успела привыкнуть в этом доме. — Миссис Малфой, — выдохнула Гермиона, машинально склонив голову. Она принялась торопливо собирать тряпки и ведро, которые оставила у двери. Руки двигались быстро, нервно. Ей хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Только не оставаться здесь наедине с матерью Драко. — Я пришла не для того, чтобы вас прогонять, — мягко произнесла блондинка, и в её тоне не было и следа принуждения. — Я всего лишь хотела почитать. — В любом случае, мне пора, — отрезала Гермиона, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, липкая тревога. Она уже сделала шаг к выходу, когда миссис Малфой неспешным движением палочки наколдовала второе кресло — точно такое же, как то, что стояло у окна, винного оттенка, с бархатными подушками. Поставила его напротив первого. — Вы можете остаться, — сказала она, опускаясь в своё кресло с грацией, которая даётся только воспитанием с пелёнок. — И, пожалуйста, не думайте, что вы мне помешаете. Пауза. Короткая, но весомая. — Могу я называть вас Гермионой? Девушка застыла на месте. Внутри неё всё перевернулось. Мать Драко Малфоя — женщина, чей муж хотел убить её, чей сын держит её в плену, чья семья служила Тёмному Лорду — спрашивала разрешения обращаться к ней по имени. И предлагала остаться. За чашкой чая. — Вы можете называть меня как угодно, — слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать. Голос прозвучал резче, чем планировалось, с явственной ядовитой ноткой. — В вашем доме я всего лишь рабыня. Несчастная грязнокровка, которой посчастливилось прислуживать великому роду Малфоев. Она не сдержалась. Опять. Нарцисса тихо вздохнула — без осуждения, без раздражения. Только усталость скользнула по её лицу, на миг стерев маску безупречной благосклонности. — Гермиона, — её голос стал тише, почти доверительным. — Мне не доставляет удовольствия ваш нынешний статус в нашем доме. Она сделала паузу. Её пронзительный взгляд — цвет зимнего неба, помутневший от времени — встретился с глазами Грейнджер. — Давайте опустим эти формальности. Гермиона смотрела на неё и не верила. — Я просто предлагаю вам составить мне компанию, — продолжила Нарцисса, взяв с подлокотника книгу — тонкий томик в кожаном переплёте, с потёртым корешком. — Мне интересно узнать, кто теперь живёт под одной крышей со мной. Она перелистнула страницу, не поднимая глаз. — Если вы заняты сегодня... возможно, согласитесь на кружку чая в следующий раз? Тишина. Гермиона стояла, сжимая в руке влажную тряпку, и чувствовала, как время течёт сквозь пальцы. За окном щебетала птица. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Она не понимала. Не могла понять. Была ли это изощрённая игра под названием «унизь грязнокровку»? Или за этим стояло нечто иное — то, чему она боялась дать имя? — Возможно, — выдавила она наконец. Коротко, сдержанно — так, чтобы нельзя было обвинить ни в грубости, ни в излишней доверчивости. Она развернулась и почти выбежала из комнаты, унося с собой ведро, тряпки и тяжёлый груз новых вопросов. Но внутри, где-то глубоко, под толщей льда и отчаяния, шевельнулось что-то тёплое. Не надежда — нет. Слишком громкое слово. Просто — воспоминание. О том, как пахнут старые книги. О том, как выглядит настоящая красота — не осквернённая жестокостью, не запятнанная кровью. Бархатный голос догнал её уже на пороге. — И да, Гермиона. Она замерла, не оборачиваясь. — Можете приходить сюда в любое время. Слова повисли в воздухе — тихие, спокойные, пропитанные таким безоговорочным разрешением, что они прозвучали почти вызовом всему укладу этого дома. Не приказ. Не просьба. Приглашение в убежище — в самом сердце вражеской территории. Гермиона не обернулась. Только замедлила шаг, чувствуя, как что-то тёплое и неуверенное шевелится в оледеневшей груди. Она почти вышла в коридор — и наткнулась на Асторию. Младшая Гринграсс стояла в трёх шагах, прижав руки к груди. Её лицо, обычно такое надменное и безупречное, сейчас застыло в выражении, которое Гермиона никогда не видела. Не злоба. Не презрение. Растерянность. — Миссис Малфой? — голос Астории прозвучал неестественно высоко, почти по-детски. — Вы... беседуете с прислугой? Она переводила взгляд с Гермионы на свекровь и обратно — и в её глазах цвета морской волны плескалось непонимание. Границы мира, в котором она жила, вдруг дали трещину. Нарцисса повернулась к невестке с той же безмятежной, нечитаемой улыбкой. — Каждая книга заслуживает своего читателя, Астория, — произнесла она. Голос её струился ровно, без тени осуждения или насмешки, но в каждом слоге чувствовалась сталь. — Даже самая скромная обложка может таить под собой удивительное содержание. Она перевела взгляд на Гермиону — и в этих глазах цвета зимнего неба мелькнуло что-то, похожее на понимание. Молчаливый кивок, короткое признание — не равной, но — живой души. Астория вспыхнула. Кровь бросилась в лицо, заливая шею и ключицы неровными алыми пятнами. Её взгляд, прежде растерянный, налился привычной, выученной ненавистью. Он скользнул по фигуре Гермионы — медленно, уничтожающе, как нож, которым срезают гниль с фрукта. — Напоминаю, эта «книга», — она почти выплюнула слово, — принадлежит моему мужу. И доступ к ней должен быть строго ограничен. Она сделала ударение на «мужу», выделив его голосом, — вызов, брошенный настоящей хозяйке дома. Нарцисса не дрогнула. Только мягко покачала головой — медленно, почти сочувственно — и в её взгляде загорелся холодный, ледяной огонь. — В этом доме пока ещё есть комнаты, где я устанавливаю правила, дорогая, — произнесла она, и голос её стал тише, отчего каждое слово врезалось в тишину с удвоенной силой. — Гермиона — мой гость в этой библиотеке. Когда пожелает. И сколько пожелает. Астория побледнела. Краска отхлынула с её щёк так резко, что на скулах выступили желтоватые тени. Губы сжались в тонкую, дрожащую ниточку — она явно сдерживала что-то, готовое вырваться наружу. Но воспитание взяло верх. Или страх. — Как скажете, миссис Малфой, — процедила она сквозь зубы, и каждое слово давилось, как переспелая косточка. Она бросила на Гермиону последний взгляд — короткий, но такой ёмкий, что в нём уместилось всё: обещание мести, напоминание о её месте и тихая, животная ненависть. Потом развернулась на каблуках — те гневно зацокали по мраморному полу, выбивая дробь, похожую на барабанную дробь перед казнью — и удалилась. Гермиона стояла, затаив дыхание. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. Она была невольным свидетелем — и участником — тихой войны между двумя хозяйками поместья. Разрешение Нарциссы звучало теперь не просто приглашением. Это было оружие. И щит — одновременно. Она не знала, что делать с этой странной, необъяснимой защитой. Но внутри, где-то под грудой льда, что-то шевельнулось. *** Возвращаясь в свою комнату через восточную галерею, Гермиона услышала голоса. Она уже научилась различать акустику этого дома — где шаги разносятся гулко, а где, наоборот, глохнут в толще каменных стен. Здесь, у одной из потайных дверей, ведущих в вентиляционную шахту кухни, воздух вибрировал особым образом — пропуская звуки наружу. Взволнованный шёпот. Она замерла, прижалась спиной к холодной стене, вжалась в неё, стараясь слиться с каменной кладкой. Дыхание затаила — только сердце колотилось где-то в ушах, мешая слушать. Голоса принадлежали домовикам. — ...и хозяин Драко прямо изволил сказать, — голос молодой эльфийки, полный благоговейного трепета, звенел, как натянутая струна, — «Кто позволил тебе переодевать мою пленницу в эти лохмотья и выставлять на работу без моего дозволения?» Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. — А миссис Астория аж побелела! — продолжала эльфийка с упоением, не подозревая о слушательнице. — Стояла, хлопала глазами, как рыба на песке. — Ох, не к добру это, — проворчал старческий, скрипучий голос — второй эльф, мужчина, судя по тембру. — Молодая хозяйка сама напросилась. Сама приказала выдать ту серую мешковину. — Именно! — прошептала молодая, понизив голос до едва слышного. — И знаешь, чего она боится на самом деле? Пауза. Тишина стала такой плотной, что можно было резать. — Молодой хозяин будет проводить время с грязнокровкой. — Эльфийка выдохнула это, как признание в страшном грехе. — А ещё больше — что хозяин наградит её ребёнком. Гермиона замерла. Пальцы, прижатые к холодной стене, онемели, но она не замечала. Внутри всё оборвалось — и снова склеилось, криво, с перекосом. — Молодая ревнует, — с плохо скрываемой насмешкой проворчал старый эльф. — Думает, если грязнокровка замарашкой будет выглядеть, хозяин Драко потеряет к ней интерес. — А вышло наоборот! — воскликнул молодой голосок, и в нём прозвучало торжество. — Хозяин Драко сказал: отныне все вопросы о работе мисс Гермионы будет решать миссис Нарцисса. Помимо него. Либо миссис Астория должна спрашивать у самого хозяина. Гермиона прикрыла глаза, пытаясь переварить услышанное. — Сказал: «Мать лучше знает, как должна выглядеть... ценная вещь. И чем должна заниматься», — процитировала эльфийка с придыханием. — Вот это поворот, — протянул старый. — Значит, миссис Нарцисса теперь за грязнокровку в ответе. Пауза. Секунда. Две. — Говорят, — голос молодой понизился до шёпота, такого тонкого, что Гермиона едва различала слова, — миссис Нарцисса сказала... даже грязнокровка с умом лучше, чем чистокровка без мозгов... Раздался двойной хлопок аппарации — эльфы испарились, растворились в воздухе, оставив после себя лишь запах кухонных трав и старого воска. Гермиона медленно выдохнула. Она не заметила, как перестала дышать. Отлепилась от стены — спина затекла, мышцы ныли от напряжения. Сделала шаг, другой. Ноги казались ватными. Она была разменной монетой в сложных семейных отношениях Малфоев. Пешкой, которую двигали по доске, не спрашивая согласия. Но именно это — их раздоры, их амбиции, их взаимная неприязнь — возможно, давало ей шанс. Пока они спорили о том, кому она принадлежит, она могла искать лазейки. Наблюдать. Ждать. Она не знала, зачем Драко понадобилось защищать её от Астории. Не знала, почему Нарцисса предложила убежище. Не знала, была ли эта защита искренней — или частью какой-то сложной, многоходовой игры. Но одно она поняла точно: в этом доме её статус только что изменился. С вещи, которую можно было безнаказанно унижать, она превратилась в предмет спора. В разменную фигуру. В то, за что боролись. И в этой борьбе — между мужем и женой, между свекровью и невесткой, между старым порядком и новым — у неё появился крошечный, призрачный, почти нереальный шанс. Ей нужно было только не упустить его.