Нет пути назад

Гермиона застыла, её пальцы впились в бархатную обивку спинки пустующего дивана, будто это был последний утёс в бушующем море мерзости. Её взгляд, полный немого ужаса и отвращения, бегал по происходящему вокруг, не находя точки опоры. Именно тогда Драко посмотрел на неё. Его обычная маска холодного контроля на миг слетела, сменившись выражением, которое она видела здесь на многих мужских лицах, но никогда — на его. Это была непривычная, чуть раскованная, даже отдалённо похотливая улыбка. Она не была откровенной, но в ней читалось снисходительное удовольствие от ситуации, от её дискомфорта, от собственной власти. Эта улыбка идеально вписывалась в это место. Она делала его своим здесь, частью этого грязного спектакля, и это было, возможно, самым страшным, что она видела за весь вечер. Он поманил её пальцем — небрежным, властным жестом хозяина, подзывающего собаку. Она, движимая инстинктом выживания и его неумолимым притяжением, сделала шаг. Затем его рука обхватила её за талию и потянула на диван. Но в этот раз не на колени, как тогда, при всех. Он усадил её рядом с собой. Близко. Опасной, интимной близостью, когда их бёдра соприкасались, а тепло его тела проникало сквозь тонкий бархат её юбки. Его рука легла ей на бедро — не грубо, но с неоспоримым правом собственности. Пальцы впились в ткань, прижимая её к себе. Гермиона превратилась в каменную статую. Каждый мускул напрягся до предела, дыхание замерло. Она сжалась в комок, пытаясь занять как можно меньше места, стать невидимой. — Расслабься, — его шёпот коснулся её уха, губы почти касались кожи. В нём не было угрозы. — Не забывай, где мы. И кто — в глазах окружающих. Затем его пальцы на её бедре изменили хватку. Они не сжали сильнее. Они… погладили. Один короткий, плавный пас сверху вниз, скользя по бархату. Жест был парадоксальным. В нём не было сексуальности, которая царила вокруг. Это было похоже на… знак поддержки. Странное, искривлённое успокоение. Этот жест, столь противоречивый и неожиданный, сломал ледяной панцирь её оцепенения. Она сделала глубокий, сдавленный вдох, набирая в лёгкие отравленный воздух, и почувствовала, как нечто внутри перестраивается. Если это игра… то нужно играть до конца. Она медленно, почти неуверенно, наклонила голову и положила её ему на плечо. Её лёгкие каштановые волосы рассыпались по тёмной ткани его пиджака. Затем она развернула к нему весь корпус, прижавшись боком, и одной рукой обняла его за талию, спрятав лицо у его шеи. Поза была неестественной, вымученной, но со стороны она должна была выглядеть как покорная. И в этом жесте она нашла своё спасение. Теперь она видела только его. Тёмную ткань его рубашки, линию челюсти, запах его кожи, смешанный с вишнёвым парфюмом, который здесь, среди всеобщей вони, казался островком знакомого, хоть и опасного, мира. Ей не нужно было видеть похотливые взгляды Гойла, пустые глаза девушек. Она могла притвориться, что их нет. Что есть только он, его рука на её бедре, её рука вокруг него и этот приглушённый грохот музыки, который теперь казался далёким, как буря за толстыми стенами. Воздух сгустился от дыма, алкоголя и похабных шуток. Монтегю, уже изрядно набравшийся, раскатисто рассмеялся, размахивая бокалом. — Драко! Наконец-то решил нас удостоить своим присутствием! — выкрикнул он, его слова слегка заплетались. — И даже с… украшением! Драко лениво поднял бокал в ответ, его улыбка стала шире, но глаза оставались холодными, наблюдающими. — Нашёл время на развлечения, — парировал он, и его взгляд на мгновение скользнул по прижавшейся к нему Гермионе. В его голосе прозвучала снисходительная игривость. — Хотя, признаюсь, и дома его мне хватает. Волна жгучего стыда и отвращения прокатилась по Гермионе. Он говорил о ней как о домашнем развлечении. И этот тон, эта расслабленная похотливость, с которой он вписывался в компанию, были для неё хуже любой открытой жестокости. Он был собственником, демонстрирующим свою «дорогую вещь». И она была этой вещью. Живой. Гойл, оторвавшись на секунду от рыжеволосой девушки, фыркнул: — И как тебе не надоедает одна и та же? — он жестом обвёл зал, где десятки девушек старались привлечь внимание. — Я, например, люблю разнообразие. Новые… ощущения. Их разговор резал слух. Они обсуждали её, других женщин, как маглы могли бы обсуждать характеристики новых автомобилей — «мощность», «внешний вид», «удобство». В их извращённом мире это было нормально. И от этой нормализации происходящего становилось в тысячу раз страшнее. Драко не ответил сразу. Он медленно, почти театрально, поднял её подбородок пальцем, заставив встретиться с его взглядом. Его глаза, серые и насмешливые, бурили её. — Особый трофей не может надоесть, — заявил он громко, нарочито, для всей компании. Потом, чуть тише, только для неё, но так, чтобы окружающие всё равно слышали: — Да, Грейнджер? — Он отпил из бокала, не отпуская её взгляд. — Тем более, она оказалась не такой уж и занудной заучкой. Умеет… удивлять. Вокруг раздался гул одобрения, смешки, кто-то хлопнул по столу. Гермиона чувствовала, как её щёки пылают от унижения. Его слова «умеет удивлять» висели в воздухе, нагруженные грязными намёками, которые каждый здесь понимал по-своему. — Да-да! — подхватил Монтегю, тыча пальцем в её сторону. — В школе она тебя просто бесила! Помню, как ты скрипел зубами, когда она обходила тебя по этим ёбаным баллам каждый год! — Он залился пьяным смехом. — А теперь она твоя! Полностью твоя! Вот это я понимаю — месть! Слова Монтегю вонзились, как отравленные иглы. Они сводили всю сложность, весь ум, всю личность Гермионы к школьному соперничеству, а её нынешнее положение — к низкой, мелочной мести. Это было упрощение, которое оскорбляло даже больше, чем ненависть. И тут вмешался Блейз. Он отставил свой бокал, и его насмешливый взгляд стал пристальным, аналитическим. Он перевёл его с Гермионы на Драко. — Да, Драко, — начал он медленно, и в его голосе зазвучала опасная, игривая нота. — Ты же её на дух не переносил. Брезговал даже случайно прикоснуться. Помнишь, как кричал, если её рукав задевал твой? — Он ухмыльнулся, и его глаза сузились. — А теперь спишь с ней? Вопрос Блейза повис в воздухе, наэлектризованный и опасный. Веселье вокруг на мгновение притихло. Все ждали ответа. Гермиона почувствовала, как тело Драко рядом с ней слегка напряглось. Его рука на её бедре перестала гладить и снова стала просто тяжёлой, властной. Это был не просто похабный вопрос. Это был вызов. Вызов его контролю над повествованием, над её образом, над тем, как его воспринимают. Блейз копал глубже поверхности, нащупывая ту трещину между школьной брезгливостью и нынешним владением, которая не давала покоя и ему, и, возможно, самому Драко. Воздух стал густым от невысказанного. Все смотрели на Малфоя. Драко медленно повернул голову к Блейзу. На его лице не было ни тени смущения или гнева. Была лишь холодная, опасная усмешка, как у хищника, которому указали на его добычу. — Блейз, Блейз, — покачал головой Драко, его голос был бархатным, но с ледяной стальной сердцевиной. — Ты всегда любил копаться в чужих… предпочтениях. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Школа… была школой. Детскими играми. — Его рука на бедре Гермионы снова начала двигаться — медленно, почти задумчиво, поглаживая бархат. — А сейчас — война. И на войне ценятся не баллы за домашнее задание, а… иные качества. Упрямство, например. И умение приспосабливаться. — Он наклонился к Гермионе, и его губы снова коснулись её уха, но на этот раз его шёпот был громче, расчётливо рассчитан на то, чтобы услышали ближайшие. — Правда, дорогая? Ты ведь научилась быть… очень сговорчивой. Монтегю захихикал, явно довольный поворотом. — Сговорчивой! Вот это да! Ну что, Грейнджер, признавайся, тебе нравится, когда Малфой тебя… приспосабливает? Гойл фыркнул: — Да брось, она же вся как струна натянута! Видно же, что терпеть не может! Это была правда, и она висела в воздухе, невысказанная, но очевидная для всех. Напряжение в её позе, каменное выражение лица, когда она не была прижата к Драко — всё выдавало её отвращение. И тогда Драко сделал нечто неожиданное. Он не стал спорить. Он мягко, но неумолимо отстранил её голову от своего плеча, заставив сесть прямо. Его пальцы под её подбородком заставили её смотреть на него. — Ненависть, — произнёс он громко и чётко, перекрывая музыку, — это тоже форма страсти, Гойл. Особенно когда она… направлена в нужное русло. — Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая реакцию. — А что касается брезгливости… — он отпустил её подбородок и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, жестом, полным противоестественной, властной нежности. — Вкусы меняются. Особенно когда открываешь для себя… скрытые грани. Комната замерла в ожидании. Драко мастерски балансировал на лезвии. Он не отрицал их прошлую вражду — он возвёл её в ранг прелюдии. Он не опровергал её ненависть — он объявил её пикантной приправой. Он превратил её сопротивление, её ум, её саму суть — в часть своего извращённого удовольствия от владения. Это было чудовищно. Это было гениально в своей жестокости. Он не просто владел её телом. Он присваивал её ненависть, её волю, её прошлое, перемалывая всё это в удобную для себя историю, которую теперь подавал на блюде своим «друзьям». Блейз наблюдал за этим, его ухмылка не сходила с лица. И тогда, будто решив поставить жирную точку в этом спектакле, Драко действительно впился в её губы. Это не был поцелуй. Это была демонстрация. Страстная, требовательная, почти животная атака, лишённая всякой нежности. Его губы были жёсткими, движение — властным и безжалостным. Его рука, до этого поглаживавшая бедро, теперь блуждала по её телу — скользнула по талии, впилась в бок, поднялась к рёбрам. Каждое прикосновение было публичным, намеренно откровенным. Гермионе было ужасно, невыносимо некомфортно. Она чувствовала на себе десятки горящих, похотливых взглядов. Они смотрели на них не как на людей, а как на живое шоу, на откровенную сцену в похабном фильме для взрослых. Она была выставкой, экспонатом, на котором демонстрировали, как обращаться с собственностью. Её тело напряглось до предела, каждый нерв кричал, чтобы она оттолкнула его, убежала, исчезла. Затем его рука схватила её за грудь через бархат топа. Резко, властно. По её телу побежали мурашки — не от удовольствия, а от шока, от унижения, от животного страха и… от предательского, неконтролируемого отклика тела на столь интенсивное, пусть и жестокое, вторжение. Эмоции сплелись в чудовищный клубок: стыд, ярость, страх, омерзение и где-то в самых глубинах — крошечная, отравленная искра чего-то иного, того, что она боялась даже назвать. Он отстранился так же резко, как и начал. Его дыхание было чуть учащённым. Большим пальцем он медленно, с отвратительным, властным любопытством провёл по её распухшим от давления губам. В его глазах была страсть и наслаждение. Внутри неё всё рвалось наружу. Хотелось ударить. Закричать. Плюнуть ему в лицо. Сделать хоть что-то, чтобы стереть с его лица это самодовольное выражение. Но холодный, аналитический ум, её последнее убежище, уже проработал сценарии. От этого будет только хуже. Гораздо хуже. Если она сейчас взбунтуется, если покажет, что он не до конца «воспитал» свою игрушку, это станет публичным провалом. Для него. Для них. Последствия могли быть катастрофическими: миссис Макнейр с её «перевоспитанием», или, что страшнее, визит к самому Тёмному Лорду для «проверки» лояльности или чистоты её разума. Её могли сломать окончательно, на её же глазах, на глазах у всех этих ухмыляющихся ублюдков. Она проанализировала это уже тысячу раз. И смирилась. Не с поражением. С тактической капитуляцией. Пусть лучше все думают, что она уже сломанная, покорная кукла. Пусть он наслаждается этой иллюзией контроля. Это было единственным щитом, хрупким и унизительным, но щитом. — Меня сейчас вырвет, — пошутил Теодор, отворачиваясь к своей бесчувственной спутнице. — Малфой, мы бы с удовольствием посмотрели на это! — прокричал кто-то из незнакомых парней с другого дивана, его голос был хриплым от возбуждения и алкоголя. — Покажи нам, как нужно воспитывать грязнокровок! Давай, сделай с ней что-нибудь… поучительное! Драко выпил ещё один бокал залпом. Призыв повис в воздухе, грязный и опасный. Все снова смотрели на Драко, ожидая, поднимет ли он ставку в этой игре на публичное унижение. Гермиона замерла, чувствуя, как её тактическое смирение вот-вот разобьётся о волну реального, физического насилия, на которое его теперь могут спровоцировать. Она сжалась внутри, готовясь к худшему, её глаза, широко раскрытые, смотрели в его холодное, оценивающее лицо. Всё произошло с леденящей, молниеносной жестокостью. Его руки, как стальные тиски, впились в неё, перекинули через себя и посадили к себе на колени. Он вцепился в её бёдра, его пальцы впивались в бархат и плоть сквозь него, и его губы снова набросились на её, но теперь это был не поцелуй, а акт агрессии, пометка территории перед стаей. Затем его тело начало двигаться — откровенные, грубые толчки, симулирующие проникновение. Каждый толчок встряхивал всё её существо, прижимая к его напряженным мышцам. Его рука рванула под бархат юбки. Холодные, чуть влажные от виски пальцы впились в горячую кожу её бедра, как когти, скользнули выше, к шелковой кайме трусиков, задержались там на пограничье, угрожающе неподвижные. Воздух вырвался из её лёгких беззвучным, надорванным стоном. Она зажмурилась, пытаясь исчезнуть внутри себя, но голоса вокруг пробивались сквозь барьер, как отравленные иглы. — Смотри, как она замирает, будто кролик перед удавом! — прошипел чей-то хриплый голос. — А трусики-то какие? Чёрные? Или кружевные? Драко, не жадничай, поделись деталями! — Размер груди, кстати, вполне… достойный для грязнокровки. Интересно, чувствительная? Кто-то, чей голос был смазан до похабной слащавости, протянул: — Я бы с удовольствием дал ей попробовать мой леденец… Пусть разомнёт туго набитый ротик, которым только и знала, что умничала. Слова текли вокруг, липкие и грязные, обсуждая её тело, как товар на аукционе. Они раздевали её взглядами острее, чем могли бы сделать это руками. Омерзение подкатывало к горлу кислой волной. По её щеке, пылающей от стыда и немой ярости, скатилась одна-единственная слеза. Она проложила мокрый след через пудру и грязь этого вечера. Других не было. Она сжала их внутри, вморозила в ком ледяного ужаса, застрявший где-то в груди. Разум, отчаянно цепляясь за логику, выдавал паническую, иррациональную, но в тот миг абсолютно реальную мысль: «Он сделает это. Сейчас. При всех. Он изнасилует меня здесь, на глазах у этих животных, и они будут аплодировать». Мысль была дикой, но в удушающей атмосфере вседозволенности, в этом похотливом хоре она казалась неизбежным, чудовищным финалом. Толпа взревела от восторга. Крики, свист, одобрительные выкрики — «Давай, Малфой!», «Покажи класс!», «накажи грязнокровку!» — слились в оглушительный, звериный гул. Они видели то, чего ждали — кульминацию грязного спектакля, окончательное низвержение той, кто когда-то стояла выше. Гойл, багровый от смеха и выпивки, хохотал, хлопая себя по ляжкам. Монтегю что-то выкрикивал, размахивая бокалом. Незнакомые лица, искажённые в похотливых гримасах, сливались в одно пятно безликой жестокости. Драко, движимый адреналином, яростью и необходимостью поддержать маску, на миг, на долю секунды оторвал взгляд от похотливой массы, он посмотрел на неё. Она не кричала. Не боролась. Она зажмурилась, пытаясь исчезнуть, но по её пылающей щеке, прямо из-под сомкнутых ресниц, скатилась единственная, кристально чистая слеза. И в её глазах, мелькнувших в тот миг, когда она инстинктивно приоткрыла их, он увидел не только ненависть или отвращение. Он увидел первобытный, животный страх и что-то ещё — стёртое до тла человеческое достоинство. Это был взгляд загнанного зверя, который уже перестал ждать пощады. И вдруг — резкий, почти яростный рывок. Драко не просто убрал её с колен. Он швырнул её обратно на диван. Она грузно плюхнулась рядом, бархат юбки непристойно задрался, едва не обнажив больше, чем он уже обнажил. Ей пришлось схватиться за обивку, чтобы не съехать на пол. Он поднялся. Всё его тело было напряжено до предела, каждая струна мускулов вибрировала под тонкой рубашкой. От недавней расслабленной, игривой жестокости не осталось и следа. Лицо стало восково-бледным, скулы выступили резкими скалами, а губы сжались в тонкую белую нить. Но самое страшное были глаза. В них бушевала не ярость — с яростью она могла бы совладать. В них бушевало что-то более холодное и куда более опасное: абсолютное, леденящее презрение. Однако направлено оно было не на неё, сбившуюся в комок на диване. Его взгляд, острый как бритва, прорезал дымный воздух, скользнул по хохочущему Гойлу, по ухмыляющемуся Монтегю, по всей этой пьяной, похотливой толпе. Презрение ко всем. К этому месту. К роли, которую он вынужден был играть. И, возможно, в тот миг — самое страшное — презрение к самому себе? Тишина не наступила мгновенно. Сначала смешки оборвались на полуслове, сменившись недоумением. Кто-то неуверенно кашлянул. Они увидели не разгорячённого самца, довольного своей добычей, а генерала. Холодного, смертельно опасного, стоящего на краю неконтролируемой ярости, которая вот-вот обрушится не на жертву, а на них самих. Он дышал тяжело и шумно, сжимая и разжимая кулаки, будто отмывая их от невидимой скверны. — Я не устраиваю публичные шоу в борделях! — прошипел он, и его голос, низкий и хриплый, перерезал гам толпы, заставляя на миг притихнуть. Он смотрел не на неё, а поверх голов, на тех, кто кричал. — Хотите ощущений — у вас полно шлюх вокруг. Пользуйтесь. Вам понравилась моя игрушка? — Он медленно, с подчёркнутой жестокостью, обвёл взглядом столпившихся, давая каждому ощутить ледяное лезвие своего внимания. — Так запомните раз и навсегда: она потому и моя, что я не собираюсь трахать её по вашему убогому запросу. Не для ваших глаз. Никогда. Наступила напряжённая пауза. Гойл, опешив, моргнул. — Ты чего, Драко? — пробормотал он, недоуменно хмурясь. — Мы же просто… шутим. Веселимся. — Мы расслабляемся, Малфой, — подхватил Монтегю, пытаясь вернуть прежнюю атмосферу, но в его голосе уже слышалась неуверенность. — Посмотри вокруг! Все же… — Хочешь шоу — найди шута, блять! — Драко перебил его, и каждое слово было как удар хлыста. Он встал, его тень накрыла Гермиону. — Я не стану трахаться в этом клоповнике. Ради вашего убогого развлечения. Воздух в зале стал ледяным и тяжёлым. Веселье испарилось, сменившись напряжённым недоумением и обидой. Драко нарушил неписаное правило их «расслабления» — правило вседозволенности и совместного участия в грязи. Он провёл черту. И эта черта отделила его от них. Фраза прозвучала негромко, но с такой леденящей, металлической чёткостью, что перекрыла даже грохот музыки. — Я ваш генерал, а вы собрались мне приказывать? На губах Малфоя играла улыбка, но это была не улыбка веселья или даже злорадства. Это был оскал. В этом «смехе» не было ни капли тепла или человечности — только лёд, сталь и бездонная, опасная пустота. И в помещении появился страх. Настоящий, физический страх. Он не просто висел в воздухе — он ощущался на коже, как статическое электричество перед ударом молнии. Веселье, похабный азарт, пьяная развязность — всё это испарилось в одно мгновение, сожжённое холодным пламенем его ярости. Гойл замер с открытым ртом, его маленькие глазки округлились от внезапного осознания опасности. Монтегю отшатнулся, будто от удара. Даже Блейз перестал ухмыляться, его лицо стало маской настороженной внимательности. Теодор поднял голову, и в его обычно пустых глазах мелькнула быстрая тень тревоги. Девушки вокруг затихли, инстинктивно съёжившись. Они все вдруг вспомнили, кто он такой. Не просто Драко Малфой, их старый школьный товарищ, пьющий с ними виски. Он был Генерал Малфой. Правая рука Тёмного Лорда. Тот, чьи приказы отправляли людей на смерть. Тот, чья ярость могла быть холодной и методичной, а могла быть стремительной и сокрушительной. И сейчас они переступили невидимую черту. Они позволили себе забыться, приняв его демонстрацию власти за приглашение к всеобщему панибратству. И он явил им разницу. Он стоял, слегка наклонив голову, его взгляд скользил по каждому из них, заставляя отводить глаза. — Я пришёл сюда расслабиться, — продолжил он, и его голос стал ещё тише, отчего каждое слово звучало ещё страшнее. — А не устраивать цирк для подвыпившего быдла. Вы хотите шоу? — Он медленно обвёл взглядом притихшую комнату. — Хотите, чтобы я показал вам, как настоящий генерал наводит порядок? Или, может, хватит? Последние слова не были вопросом. Это был ультиматум. И в наступившей тишине, нарушаемой лишь приглушёнными звуками с других этажей, был только один возможный ответ. Никто не проронил ни слова. Даже Гойл лишь глухо сглотнул. Страх висел в воздухе густым, удушающим туманом. Драко продержал паузу ещё несколько секунд, давая страху впитаться, прочно осесть в их сознании. Малфой опустился в кресло с той же небрежной лёгкостью, с какой встал, будто только что не сеял леденящий ужас в полуметре от всех. Он даже не взглянул на Гермиону, просто подозвал знаком девушку-официантку и заказал себе новый напиток. Движение было спокойным, уверенным — хозяин, вернувшийся к своему досугу. Вокруг ещё несколько секунд царила неловкая, гулкая тишина. Опешившие лица постепенно приходили в себя, ужас медленно рассасывался, вытесняемый алкоголем, музыкой и желанием забыть этот опасный провал в веселье. Кто-то неуверенно засмеялся, кто-то потянулся за бокалом. Атмосфера стала возвращаться к прежней, похабной и шумной, но теперь в ней витал привкус осторожности. Первым нарушил затянувшееся молчание Теодор. Его голос прозвучал нарочито легко, с попыткой вернуть всё в привычное русло. — Драко, игра же в силе? — спросил он, и в его тоне слышалась не только надежда, но и некая проверка — всё ли в порядке, вернулись ли они к условностям. — Завтра собираемся у тебя? Все взгляды, скользнув по сжавшейся на диване Гермионе, устремились на Малфоя. От его ответа зависело всё: считает ли он инцидент исчерпанным или же трещина, только что зияющая в их братстве, окажется слишком глубокой. Драко медленно, с преувеличенной небрежностью, кивнул. Он сделал большой глоток из свежего бокала, и его глоток был слышен в тишине. Алкогольная дрожь теперь была заметна лишь в едва уловимом треморе кисти, но осанка, взгляд — всё кричало о железном, пусть и пьяном, самообладании. Он поставил бокал, и его глаза, затуманенные хмелем, но острые, как шило, нашли Теодора. Взгляд был не пустым, а хитрым… — Да, — произнёс Драко, и его голос обрёл прежнюю, привычную для них ровность, ту самую, за которой скрывалась бездна. — Квиддич нельзя отменять. — Он сделал небольшую, значимую паузу, давая этим словам осесть, подчеркивая возврат к нормальности. Затем он снова поднял бокал, уже не для того чтобы пить, а для жеста — властного, примиряющего. — Завтра играем на моём поле. После секундного замешательства остальные — сначала нерешительно, потом с облегчённой поспешностью — подняли свои бокалы. Звякнули стекла, прозвучали негромкие, ещё сдавленные голоса: «За игру», «На твоём поле, Малфой». Они пили не столько за квиддич, сколько за восстановление иллюзии, за то, чтобы страшная маска генерала снова уступила место знакомой маске товарища. Но привкус страха и унижения уже растворился в виски, и выпить его до дна было теперь делом чести для каждого. Гермиона сидела, всё ещё ощущая внутри вибрацию от только что пережитого. Её нервы были натянуты как струны, а разум лихорадочно перерабатывал произошедшее за эти десять минут: от унизительного почти-изнасилования до леденящей вспышки абсолютной власти. Ничто ещё не улеглось. Она чувствовала себя как после шторма, когда тишина кажется более зловещей, чем сам грохот. Именно тогда Драко бросил на неё взгляд. Короткий, недолгий, но изучающий. Он скользнул по её лицу, по её скованной позе, будто считывая уровень её шока, её страх. Затем он допил свой бокал до дна, поставил его со звоном на столик и поднялся, снова беря её за руку. — Мне пора, — заявил он, и на его губах снова появилась та самая, опасная ухмылка. Но теперь в ней читалась не игривость, а нечто более тёмное. — Я хочу развлечься… дома. От этой фразы у Гермионы выступил ледяной пот по спине. Слова «рано или поздно я уделю тебе время» вспыхнули в её памяти, как сигнальная ракета. Он ведь говорил это. Угрожал? Обещал? Где здесь заканчивалась его роль похотливого собственника для публики и начиналась… правда? Она уже не понимала. Границы стёрлись, смешались с алкоголем, страхом и его непредсказуемыми переключениями. Они уже почти вышли из основного зала, когда к Драко на выходе подошёл Блейз. Он двигался бесшумно, как тень. Его лицо было серьёзным, без тени прежней насмешки. Он наклонился к Драко и что-то тихо прошептал ему на ухо, быстро и сосредоточенно. Лицо Малфоя мгновенно изменилось. Всё остаточное расслабление исчезло. Его черты напряглись, челюсть сжалась. Он не ответил Блейзу. Они оба устремили взгляды на неё. На Гермиону. Он поволок её за собой, не обращая внимания на прощальные выкрики Монтегю. Он уже был хорошо пьян,походка была не ровной, но Гермиона едва успевала за его длинными, яростными шагами, спотыкаясь о ковёр с непристойным узором. Холодный ночной воздух ворвался в лёгкие, как удар ножа, когда они вышли на улицу. Он резким, почти болезненным щелчком притянул её к себе, и мир сжался в тугой узел под рёбрами. *** В гостиной Малфой-мэнора царила мертвенная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Отблески огня скользили по тёмной древесине панелей и холодному мрамору камина, создавая мир, полный угрюмых контрастов. Гермиона стояла всё ещё ощущая на коже липкую атмосферу борделя, смешанную с резким холодом ночи. Он не просто подошёл к столику — он налетел на него. Фужер с хрустальным графином звякнул под его неловким движением. Алкогольная дрожь теперь выдавала себя в мелкой дрожи кончиков пальцев, когда он наливал янтарную жидкость. Он плеснул виски в два бокала, перелив через край одного из них. Капля упала на полированную поверхность стола, как тёмная слеза. — Малфой, — её голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая тяжёлое молчание. Она сделала шаг вперёд, её силуэт в измятой бархатной юбке отбрасывал длинную тень на паркет. — Может, тебе уже достаточно? Он замер. Плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. Медленно, как бы с трудом поворачивая голову на оси, он посмотрел на неё. Его глаза, обычно такие пронзительно-серые, сейчас казались затуманенными, но не алкоголем, а чем-то более глубоким — бурей саморазрушения и ярости, направленной внутрь. — Достаточно? — он повторил её слово, и оно прозвучало хрипло, с ледяной, отстранённой усмешкой. Он отставил один бокал и сделал большой глоток из своего. — Это только начало, Грейнджер. Присоединяйся. Он подошёл ближе, его шаги были не такими уверенными, как обычно. От него пахло дорогим виски, дымом и чем-то горьким — адреналином, может быть, или просто усталостью от собственной роли. Он остановился так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и напряжение. — Ты видела их там? — прошипел он, и его дыхание, сдобренное алкоголем, коснулось её лица. — Этих… жалких шавок, готовых лизать сапоги любому, у кого есть хоть капля власти? Или Гойла, который в свои двадцать с небольшим уже разучился мыслить? В его голосе прозвучала неподдельная горечь, странная и неуместная в его устах. Он поднял бокал, но не пил, а смотрел сквозь хрусталь на пляшущее пламя в камине, будто ища в нём ответа. — А ты… — его взгляд упал на неё, тяжёлый и пронзительный, будто пытался просеять сквозь сито пьяной ярости что-то настоящее. — Ты сидишь там. Со своей… немой ненавистью. И твоим… — он запнулся, подбирая слово, и оно вырвалось с горькой, искривлённой усмешкой, — твоим укором. Живым, дышащим укором. Он резко развернулся на каблуках и с коротким, яростным замахом швырнул свой бокал прямо в сердцевину камина. Хрусталь разбился о древнюю кладку с оглушительным, пронзительным звоном, рассыпавшись тысячей алмазных осколков. Виски, плеснувшее из бокала в полёте, шипя ударило по раскалённым углям и вспыхнуло синим призраком, осветив его искажённое лицо демоническим отсветом. — Я ненавижу всё это, — выдохнул он уже тише, глядя в огонь, куда улетел хрусталь. Голос его потерял металл и ярость, стал пустым, плоским и невыразимо уставшим. В этой усталости было больше отчаяния, чем во всей предыдущей злобе. Затем, не поворачиваясь, он протянул руку к столику, взял второй бокал — тот, что налил для неё, — и замер с ним в руке. Пальцы сжали стакан так крепко, что костяшки побелели. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он протянул его в её сторону. — Выпей, — приказал он, но в приказе не было силы. Была лишь какая-то странная, сломленная настойчивость. — Тебе нужно. Сегодня… сегодня ты была молодцом. Он наклонил голову вниз, и его следующий шёпот был так тих, что она скорее уловила его по движению губ, скрытых в полумраке, чем услышала: — Так нужно, Грейнджер. Поверь. Так нужно. В этих словах, обронённых в тишину между треском поленьев, не было оправдания. Не было даже попытки снять с себя вину. Было нечто другое — признание в соучастии в этом грязном спектакле, мрачное, выстраданное понимание правил игры, в которую они оба были втянуты. В комнате повисло молчание, более громкое, чем любой крик. Даже камин будто потрескивал тише. Воздух был густым от невысказанного, от всей тяжести того, что было, и страха перед тем, что может быть. Жалость защемила её сердце, острая, непрошеная и опасная жалость. Он тем временем взял новый, низкий бокал для коньяка и налил в него виски до краёв, рука снова дрогнула, и капля упала на пол. — Малфой, — её голос прозвучал мягче, чем она намеревалась. Она шагнула ближе, осторожно, как к раненому зверю. — Не нужно. Остановись. Он не ответил. Вместо этого его рука — горячая, с мокрым от виски хрусталём в пальцах — намертво обхватила её запястье и потянула вниз, на глубокий диван у камина. Она не упала, а скорее погрузилась в мягкую ткань, утопая в ней. — Выпей со мной, Грейнджер, — он повернулся к ней, и его лицо оказалось так близко, что она видела мельчайшие детали: расширенные зрачки, тёмные круги под глазами, едва заметную дрожь в уголке губ. В его взгляде не было прежней ярости или насмешки. Была какая-то странная, пьяная настойчивость и уязвимость, так пугающе ему не свойственная. — Просто… выпей. Не уходи. Посиди со мной. — Ты явно уже пьян, — она покачала головой, но протест уже был формальностью. Её собственные нервы были натянуты до предела. Она протянула руку и взяла бокал. Он был тяжёлым, холодным. Аромат был сложным, обманчиво приятным — ноты ванили, старого дерева, а где-то далеко — дыма. Она сделала глоток, подражая его стремительности. Огненная волна ударила по нёбу, обожгла горло и обрушилась в желудок, оставив после себя шлейф жгучего тепла и горьковато-терпкого послевкусия. Воздух вырвался из её лёгких судорожным, сдавленным кашлем. Слёзы мгновенно выступили на глазах, затуманивая видение. Над ней прозвучал короткий, хриплый смешок. Не злобный, а почти… удивлённый. — Надо было налить тебе что-то менее крепкое, — просквозил он, и в его голосе на миг мелькнула тень чего-то, что могло бы быть заботой в ином мире, в иной жизни. Пауза затянулась, наполненная только потрескиванием поленьев. Он смотрел в огонь, его профиль был резким и усталым в пляшущем свете. — Почему ты так дорожишь своими болванами? — его вопрос вырвался тихо, будто самому себе, но был обращён к ней. Он не смотрел на неё, а вращал стакан в руке, наблюдая за тем, как янтарная жидкость цепляется за стенки. — Почему они тебе так важны? Твой святой Поттер и тот, чья семья обитает где-то между хижиной и хлевами. Гермиона ответила не сразу. Она откинулась на спинку дивана, позволив теплу виски и камина размотать клубок памяти. Перед внутренним взором всплыли лица: решительное, с очками на переносице, и веснушчатое, с вечной, глуповато-доброй ухмылкой. На её губах, помимо её воли, появилась слабая, но подлинная улыбка — первая за многие недели. — На первом курсе у меня не было друзей, — начала она, и голос её звучал отдалённо, как будто она говорила о другой девочке. — Все считали меня зазнавшейся заучкой, которая только и знает, что читает книжки и умничает. — А разве было не так? — он парировал, но в его голосе теперь не было злости, только лёгкая, пьяная усмешка. Она толкнула его плечо — не сильно, почти по-дружески. Жест был настолько неожиданно естественным, что они оба на миг замерли. — Иди ты, Малфой, — выдохнула она, и улыбка не сошла с её лица. — Они… они стали моими первыми друзьями. По-настоящему. Гарри и Рон спасли меня от того троля в женском туалете. Это было… — она замолчала, подбирая слова, глядя в пламя. — Никто до них не бросался за меня в такую очевидную, дурацкую опасность. Никто. А после… они защищали меня не раз, — её взгляд стал ехидным, она бросила на Драко быстрый взгляд. — В том числе и от тебя, Малфой. На лице Драко заиграла улыбка — не та, привычная, насмешливая, а какая-то иная, более живая и горькая. — Я помню, как твой рыжий «герой» защищал тебя на поле для квиддича на втором курсе, — он покачал головой, и в его голосе прозвучало что-то вроде изумлённого презрения. — Боже, это был цирк. Он сам на себя наслал рвотных пиявок. Такого жалкого зрелища я не видел. — У него была сломана палочка! — воскликнула Гермиона с внезапным жаром, как будто спорила не с генералом Тёмного Лорда, а с тем же заносчивым мальчишкой из Хогвартса. — Он пытался защитить меня самым первым, что пришло ему в голову! После недолгого, тёплого молчания, нарушаемого лишь треском огня, Драко медленно повернулся к ней всем телом. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — А разве тебя вообще нужно было защищать? — спросил он тихо, и его рука коснулся собственной щеки. — Я прекрасно помню, как ты мне вмазала. Он снова засмеялся — коротко, искренне, и этот звук был настолько неожиданным, что у Гермионы ёкнуло внутри. — Со всего маху! — добавил он, и в его глазах вспыхнул почти что детский восторг от дерзости того поступка. — Ты заслуживал этого тогда, — сказала она, но уже без злости. Она машинально поправила прядь волос. — И ты побежал плакать, как девчонка. — Это было больно! — воскликнул он с наигранным возмущением, но улыбка не сходила с его губ. — Ну да, конечно, — протянула она, и её собственный смешок вырвался наружу — лёгкий, сбивчивый, настоящий. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, сжимая свой стакан в руке. Тишина снова натянулась, но теперь она была иной — приглушённой, интимной, наполненной треском огня, их неравномерным дыханием и тяжестью всего несказанного, что висело в воздухе между ними. Тепло от виски начало медленно разливаться по её телу, притупляя остроту страха, но обнажая другую, более сложную и опасную грань усталости. Вдруг Драко заговорил, глядя куда-то поверх её плеча, в тени комнаты. — Не обращай внимания на их взгляды. На их слова, — его голос был низким, приглушённым алкоголем, но в нём слышалась странная, почти навязчивая серьёзность. — Они просто… хотят себе диковинку. Особый трофей, чтобы потешить своё убогое самолюбие. Он медленно повернул к ней голову. Расстояние между ними было таким, что она видела каждый ресничный луч в его опущенных веках, мельчайшую сеточку капилляров на белках глаз. От него пахло вишнёвым одеколоном, дорогим табаком и теперь ещё — горьковатой сладостью выдержанного виски, что сливалось в один дурманящий, опасный шлейф. Он изучал её лицо — не как собственник, а с каким-то пьяным, сосредоточенным любопытством, будто видел впервые или пытался что-то разгадать. — Когда ты так… изменилась? — вырвалось у него, и в голосе прозвучало неподдельное, лишённое всякой насмешки удивление. Его взгляд скользнул по её волосам, спадающим непослушными прядями, по скулам, ставшим острее за месяцы лишений, по губам, сжатым в тонкую линию. — Ты ещё красивее, чем в школе. Даже сейчас… особенно сейчас. Гермиона фыркнула — короткий, сдавленный, почти истерический звук. Это была защитная реакция на чудовищный абсурд этих слов здесь, после всего, что произошло. Она знала, что это лишь пьяный бред, вывернутая наизнанку жестокость или игра, правила которой ей неведомы. Поверить в искренность было невозможно — это значило бы сломать последние опоры в своей реальности. — Тебе пора в постель, Малфой, — произнесла она, но её собственный голос прозвучал уже не так твёрдо. Усталость, стресс и несколько глотков крепкого алкоголя делали своё дело, затуманивая границы и притупляя острые углы страха. Он не ответил. Его рука поднялась — движение было медленным, почти неуверенным. Тёплые, чуть шершавые подушечки пальцев коснулись её щеки не грубо, а на удивление аккуратно. Он провёл по скуле одним легким, вопросительным движением, как будто проверяя, настоящая ли она. В животе Гермионы что-то ёкнуло, нелепый и предательский всплеск тепла, пробившийся сквозь лёд отчаяния и гнева. Перед ней не было грозного генерала или жестокого тюремщика. Он был пьян, разбит внутренне и… потерян. Вот и всё. И этот простой, жалкий факт вдруг оказался опаснее любой его тирады. Алкоголь, наконец, добрался и до её сознания, завершая свою чёрную работу. Мир слегка поплыл, края смягчились, леденящий ужас отступил, сменившись тупой, всепоглощающей усталостью и странной, рискованной отвагой. Рассудок, её верный страж, сдал позиции, уступив место чему-то более инстинктивному, более тёмному и безрассудному. Она не отстранилась от его прикосновения. Она замерла, чувствуя, как под его пальцем кожа горит, а внутри всё переворачивается с ног на голову. Воздух между ними стал густым, сладким от виски и электрическим от напряжения. Его лицо приближалось медленно, почти нерешительно, дав ей последний шанс отпрянуть, выставить руку, отвернуться. Его дыхание, тёплое и тяжёлое, смешалось с её, пахнущим страхом и той же выпивкой. Он остановился в сантиметре от её губ, замер в ожидании отпора, в глазах читалась не уверенность, а вопрос, обращённый в пустоту. Она не оттолкнула его. Вместо этого, движимая внезапным, всепоглощающим порывом, который шёл не от разума, а от измотанного тела и затуманенного сознания, она сама сделала последний, решающий рывок навстречу. Их губы встретились. Сначала это было просто соприкосновение — сухое, горячее, ошеломляющее. А потом дамба прорвалась. Его губы пришли в движение — жадно, требовательно, почти отчаянно. Её ответ был таким же яростным, в нём выплеснулась вся накопленная ярость, страх и непонятная, мучительная жажда. Он притянул её к себе, и между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам — так плотно, что сквозь тонкие ткани она чувствовала каждую мышцу его торса, каждую пуговицу на его рубашке, впившуюся ей в кожу. Казалось, они слились в одно целое, в один горящий, задыхающийся узел из плоти и подавленных стонов. Его правая рука, большая и сильная, скользнула с её плеча вниз, обвила талию и впилась в неё, прижимая ещё ближе, будто пытаясь вдавить её внутрь себя. Инстинктивно, движимая глубинным знанием, она перекинула ногу через его бёдра, оказавшись верхом на нём, в доминирующей, но иллюзорной позиции. Он лишь глухо застонал в её губы, его руки тут же обхватили её бёдра, помогая ей устроиться, пальцы впились в бархат юбки и в мышцы под ним. Его губы оторвались от её рта и, горячие и влажные, опустились по линии челюсти к шее. Он нашёл то самое чувствительное место у основания шеи, где пульс бился дикой дробью. Сначала было просто горячее прикосновение губ. Потом — ласковый, исследующий язык. А затем — резкий, точный укус. Не слишком сильный, чтобы причинить настоящую боль, но достаточно ощутимый, чтобы граничить с ней. Острая, сладкая волна ударила от точки укуса прямо в низ живота, заставив всё её тело выгнуться в немом крике. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, который она сама едва узнала. Её тело, преданное разумом, откликнулось на этот примитивный знак владения с пугающей готовностью. Внутри всё сжалось и тут же расплавилось в жажде большего. Тепло разлилось по жилам, как расплавленный металл, сжигая остатки страха и стыда, оставляя лишь животную, неотложную потребность. Его руки под её юбкой стали настойчивее, пальцы впились в кожу бёдер, и в этом уже не было игры для публики. Это было нечто частное, тёмное и всепоглощающее, и она, захлёбываясь этим поцелуем, уже не могла и не хотела сопротивляться. Её руки, дрожащие от нетерпения и остатков выпивки, сползли с его плеч к вороту рубашки. Пальцы вцепились в тонкую, дорогую ткань не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы ощутить то, что под ней. Она тянула, смяла материю, жаждала прикоснуться к коже, к теплу, к реальности его тела, чтобы закрепиться в этом безумии. Он понял её немую мольбу. Его собственные руки, уверенные даже в пьяном состоянии, нашли пуговицы. Несколько резких, точных движений — и рубашка расстегнулась. Он стянул её с плеч, сбросил куда-то на пол, и перед ней открылась бледная в свете огня кожа, рельеф мышц, тонкие шрамы, о которых она не смела спросить. Дыхание перехватило. Прежде чем она успела всё рассмотреть, его пальцы нашли застёжку её топа на спине. Лёгкий щелчок, шелковистый шелест — и бархатная ткань ослабла. Он стянул её одним движением, обнажив простой чёрный лифчик и вздымающуюся под ним грудь. Его губы, не теряя темпа, скользили по её шее, оставляя влажный, горячий след. Они опускались ниже, к ключице, к верхней границе кружева. Одной рукой он отодвинул чашечку лифчика в сторону, обнажив грудь. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, заставив сосок напрячься, а затем его губы накрыли это напряжение. Сначала — просто обжигающее тепло. Потом — влажное прикосновение языка, круговое, медленное движение. А затем — лёгкое, но безошибочное заглатывание. Яркая, ослепительная волна наслаждения ударила от груди прямо в самое нутро. Из её горла вырвался громкий, неприкрытый стон, эхом отозвавшийся в каменных стенах комнаты. Она вцепилась пальцами в его волосы, не зная, хочет ли притянуть его ближе или оторвать, чтобы вздохнуть. Следующий момент был стремительным. Его руки обхватили её под бёдра, он легко, почти без усилий поднял её, перевернул в воздухе и уложил на широкую спинку дивана. Теперь она лежала на спине, погружаясь в мягкую ткань, а он нависал над ней, заслоняя свет от камина, и весь мир сузился до его тени, его дыхания, его тела. Её губы, жаждущие продолжения, сами потянулись к нему. Она целовала его плечо, соль на коже, впадину ключицы, перебираясь к грудным мышцам. Её руки скользили по его спине, ощущая под пальцами напряжённые лопатки, хребет мышц вдоль позвоночника, шрамы, которые она теперь чувствовала, но не видела. Она цеплялась за него, как утопающий за последнюю соломинку, впиваясь ногтями в кожу, будто пытаясь втянуть его внутрь себя, растворить эту дистанцию, эту боль, эту войну в одном единственном, всепоглощающем прикосновении. Каждое движение было обоюдным, отчаянным и невероятно громким в звенящей тишине. Малфой, не прерывая захлебывающегося поцелуя, провёл рукой у неё за спиной. Раздался тихий щелчок — и напряжение чашечек лифа ослабло. Он стянул его одним резким движением, и последний барьер между ними исчез. Воздух, уже не прохладный, а наэлектризованный жаром их тел, обжёг обнажённую кожу. Его губы оторвались от её рта лишь для того, чтобы с новой силой обрушиться на её грудь. Язык, горячий и влажный, обвил левый сосок, сводя с ума медленными, бесконечно чуткими кругами, то заглатывая его, то отступая, чтобы подуть на мокрую кожу. Правая грудь оказалась во власти его ладони — пальцы сжимали и отпускали кожу с властной, почти грубой нежностью, большой палец методично терся о напряжённый кончик, доводя его до той же безумной чувствительности. Гермиона выгнулась на диване, как тетива лука, её спина оторвалась от ткани, а голова запрокинулась назад с беззвучным криком. Каждое прикосновение отзывалось внизу живота пульсирующей, нарастающей волной. Её руки впились в его волосы, снова притягивая его к себе, к своим губам, в этот водоворот, где было нечем дышать, но останавливаться было смерти подобно. Он отвечал с той же животной жадностью, его язык вторгался в её рот, утверждая власть, которую она сама ему отдала. И пока их рты были слиты воедино, его другая рука, до этого лежавшая на её бедре, пришла в движение. Пальцы медленно, с обжигающей неспешностью, проползли под подол бархатной юбки, скользнули по внутренней стороне бедра, заставляя мурашки бежать впереди них. Он не разорвал поцелуй, лишь его дыхание стало ещё более прерывистым. Его пальцы нашли край её трусиков и, не церемонясь, отодвинули тонкую ткань в сторону. И тогда его палец — твёрдый, уверенный — нашёл её. Не вторгаясь, а коснувшись самого чувствительного, набухшего от желания места. Точно, безошибочно. Легкое, вначале почти исследовательское прикосновение к её клитору заставило всё её тело вздрогнуть, как от удара током. В её горле сорвался сдавленный, хриплый звук, потерявшийся в его поцелуе. Это было не просто прикосновение. Это был ключ, повернувшийся в замке, за которым бушевал ураган. Её бёдра сами собой приподнялись навстречу, моля о продолжении, а пальцы впились в его спину так, что, наверное, остались следы. Разум отключился окончательно, уступив место слепому, всепоглощающему ощущению, где смешались страсть, боль, стыд, ярость и невыносимое, долгожданное освобождение. После этого его палец, уже не просто исследующий, а властный и уверенный, медленно, но неумолимо скользнул внутрь. Ощущение было огненным — её тело, давно забывшее о нежности, сопротивлялось натяжению, но тут же поддавалось, раскрываясь с мучительной, сладкой болью. Она чувствовала каждый сантиметр его продвижения. Её бедро прижалось к его животу, и сквозь тонкую ткань брюк она ощутила твёрдый, горячий валик его эрекции. Один палец сменился двумя, и они начали движение — сначала медленное, вдумчивое, затем быстрее, находя свой ритм. Её собственное тело, предавшее её разум, тут же откликнулось. Мышцы влагалища сжались вокруг его пальцев, пульсируя в такт каждому толчку, влага выделялась всё обильнее, облегчая скольжение и выдавая её вопиющую готовность. Воздух в лёгких выгорел. Она выдохнула его имя, и оно прозвучало как мольба: — Драко… — голос был чужим, низким от желания. — Не останавливайся. Она не просто позволяла — она требовала продолжения, требовала, чтобы это безумие достигло своей логичной, разрушительной кульминации. В её тоне не было ничего от прежней Гермионы — только голая, первобытная нужда, и в глубине запавших глаз, отражавших отсветы камина, горело неподдельное отчаяние от силы этого желания. Его пальцы внутри неё в ответ на это ускорили ход, изгибаясь, находя то самое чувствительное место, от которого всё внутри её содрогнулось в предвкушении финала, который уже нельзя было остановить. Мир взорвался в ослепительной, белой вспышке. Спазм, резкий и всепоглощающий, прокатился от самого нутра, сжимая его пальцы внутри с такой силой, что её собственное тело стало чужим. Зрение помутнело, в ушах зазвенело, всё поплыло в волнах судорожного наслаждения. Она крикнула — тихо, сдавленно, зарывшись лицом в его плечо. Но он не остановился. Едва волны первого оргазма начали отступать, оставляя после себя дрожь и пустоту, она почувствовала новое давление. Он добавил ещё один палец, и теперь внутри неё было уже три. Растяжение стало болезненным, но и эта боль была пронзительно-сладкой, разжигая тлеющие угли с новой силой. Её тело, чувствительное до муки, отозвалось новым, глухим спазмом. Проходя сквозь туман послесладия, Гермиона заставила себя открыть глаза. Её взгляд упал на его лицо — искажённое желанием, с каплями пота на висках. Что-то в ней щёлкнуло. Не разум, а та же тёмная, инстинктивная часть, что и привела её сюда. Её руки, всё ещё дрожащие, соскользнули с его спины. Пальцы, неуверенные и торопливые, потянулись к его пряжке ремня. Она потянула штаны вниз вместе с нижним бельём. Его член вырвался на свободу — твёрдый, горячий, почти пугающий в своей готовности. Она обхватила его ладонью. Кожа была натянутой, бархатистой и невероятно горячей. От её прикосновения по его телу пробежала судорога, и из его груди вырвался протяжный, хриплый стон, полный такой нагой, неконтролируемой агонии, что у неё ёкнуло внутри. Она была неопытна. Её движения были неуверенными, почти неуклюжими — вверх-вниз, слишком быстрые, без должного ритма. Но даже это неумелое прикосновение, казалось, сводило его с ума. — Чёрт… — его дыхание было тяжёлым, прерывистым, как у загнанного зверя. Он выдохнул, уткнувшись лбом в её плечо, и его голос прозвучал хрипло, почти с мольбой: — Грейнджер… В этом одном слове, вырванном из самой глубины, было всё — и признание её власти в этот миг, и отчаянная просьба, и сокрушительный груз всего того, что стояло между ними. Он не двигался, давая ей волю, но каждое волокно его тела было напряжено до предела, ожидая либо продолжения этой пытки, либо долгожданного, запретного освобождения. Её большой палец, неуверенно, но с разрушительной точностью, провёл по самой чувствительной точке — влажной, набухшей головке его члена. Драко резко дёрнулся всем телом, как от удара током. Глухой, подавленный стон застрял у него в горле, и он, словно ища опоры или пытаясь заглушить ощущение, прикусил мочку её уха. Не больно, но достаточно ощутимо, чтобы по её спине пробежали мурашки, смешивая боль с очередной волной сладострастия. Казалось, это последнее прикосновение сломало какую-то последнюю внутреннюю преграду. Уже не в силах терпеть эту мучительную игру, Малфой резко отстранился от неё. Его грудь тяжело вздымалась, на лбу блестел пот. Он встал на колени между её раздвинутых бёдер, его взгляд, тёмный и невероятно сосредоточенный, устремился прямо ей в глаза. В нём не было прежней насмешки или холодной власти. Было вопрошание. Напряжённое, животное, но всё же вопрошание. Он замер, направляя свой член к её входу, но не проникая, а лишь мягко, почти нежно скользя набухшей головкой по её влажным, распухшим от желания половым губам. Каждое такое скольжение было одновременно и обещанием, и пыткой. Внутри неё всё бушевало. После недавнего оргазма чувствительность была запредельной, и это медленное, мученическое ласкание сводило с ума. Каждая клетка её тела кричала, требуя заполнения, требуя того грубого, окончательного соединения, которое положит конец этому невыносимому напряжению. Она уже не думала о последствиях, о стыде, о войне. Существовало только это жгучее, физическое хочу. Он всё смотрел на неё, ожидая. И она, захлёбываясь собственным дыханием, лишь коротко, почти неощутимо кивнула. Это не было словом. Это был последний шаг в пропасть. И он его сделал. Разрешение, данное беззвучным кивком, было подобно срыву последнего затвора. Драко не вошёл в неё сразу. Он придвинулся так, чтобы твёрдая, влажная головка его члена уперлась в её растянутый, пульсирующий вход, и замер на миг, будто давая им обоим осознать точку невозврата. В его взгляде, прикованном к её лицу, бушевала буря — ярость, желание, что-то похожее на отчаяние. Затем он двинулся вперёд. Медленно. Неумолимо. Ощущение было огненным и всепоглощающим. Её тело, уже подготовленное его пальцами, всё же сопротивлялось непривычной полноте, растягиваясь, принимая его. Боль — острая, сладкая, прожигающая — смешалась с невероятным чувством заполненности. Он вошёл не до конца, сделал паузу, давая ей привыкнуть, и его дыхание вырвалось прерывистым, хриплым стоном прямо у её губ. — Боже… Грейнджер… — прошептал он, и в его голосе не было триумфа. Была агония. Потом он начал двигаться. Первый глубокий толчок заставил её вскрикнуть — коротко, резко. Её ноги инстинктивно обвили его бёдра, впиваясь пятками в его ягодицы, притягивая его глубже. Он установил ритм — не быстрый, но мощный, каждый раз проникая до самого основания, заставляя её чувствовать каждую прожилку, каждое биение его члена внутри себя. Его губы снова нашли её, поцелуй стал ещё более отчаянным, голодным. Рука скользнула между их тел, и его большой палец снова нашёл её клитор, продолжая стимулировать его круговыми, точными движениями в такт его толчкам. Ощущения накладывались одно на другое, создавая вихрь, в котором уже не было ни «его», ни «её», а лишь это слепое, животное стремление к пику. Гермиона цеплялась за его плечи, за его спину, её ногти впивались в кожу. Каждое движение отзывалось в ней глухим, нарастающим гулом. Мир сузился до скрипа кожи о кожу, до их тяжёлого дыхания, до влажного звука их соединения, до жара, поднимающегося от сплетённых тел. Она забыла, кто она, где она, почему это происходит. Существовало только этот момент. Новый оргазм нахлынул не волной, а обвалом. Он начался глубоко внутри, в самой точке соединения, где его тело заполняло её до предела, и взметнулся вверх огненным смерчем, сметая всё на своём пути. Всё её тело выгнулось в немом крике, мышцы влагалища вцепились в него судорожными, пульсирующими спазмами, выжимая из него каждую каплю ощущения. Сознание помутнело, отключилось, оставив только белое, слепящее ничто и безудержную дрожь, прокатившуюся от кончиков пальцев ног до корней волос. Она обмякла под ним, как тряпичная кукла, её хватка ослабла, и лишь прерывистые, всхлипывающие выдохи вырывались из её груди. Его собственное тело не выдержало этой вибрации, этого тугого, горячего захвата. Спустя всего несколько последних, глухих, неконтролируемых толчков, он настиг её. Его член вздрогнул внутри неё, и она почувствовала, как его тепло разливается глубоко в её лоне — пульсирующей, влажной волной, отметившей её изнутри. Это осознание — физическое, непреложное ощущение его семени внутри себя — пронзило послесладостный туман ледяной иглой реальности. Низкий, сдавленный рык наслаждения сорвался с его губ. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, его тело на мгновение окаменело в наивысшем напряжении, а затем рухнуло на неё всей своей тяжестью, дрожащее и обессиленное. Наступила тишина. Гулкая, оглушительная, нарушаемая только их хриплым, неровным дыханием, слившимся в один тяжкий звук. Жар от их тел, смешанный с испарениями пота, секса и его следом внутри неё, висел в воздухе плотным, пряным и теперь окончательно необратимым одеялом. Он лежал на ней, не двигаясь, его вес прижимал её к дивану, и в этой тяжести не было уже ни агрессии, ни власти — только полное, животное истощение и тяжесть совершённого, невозможного теперь отрицать. Хрустальная тишина послесловия была вдребезги разбита ледяным, пронзительным визгом. — Драко! Знакомый женский голос, обычно слащавый и томный, сейчас звенел истеричной яростью. Он прорезал полумрак гостиной, как нож. Астория Гринграсс стояла на пороге, застывшая в дверном проёме. На ней был лишь тонкий шёлковый халат, запахнутый наспех, из-под которого виднелись кружева ночной сорочки. Её идеально уложенные волосы были растрёпаны, лицо, лишённое дневного макияжа, искажено гримасой неподдельного, животного бешенства. Глаза, широко раскрытые, метали молнии в сторону дивана. — Как ты смеешь! — её голос сорвался на фальцет. — Трахать эту… эту тварь! В нашей гостиной! Драко двинулся первым. Резко, отрывисто, с той же звериной быстротой, с какой только что набрасывался на Гермиону. Он поднялся с дивана, его движения были немного скованными, но полными мрачной решимости. Не глядя на Гермиону, он на ходу натянул свои брюки, застёгивая ширинку одним резким движением. Затем, почти не глядя, швырнул в её сторону тяжёлый плед, лежавший на соседнем кресле. Плед накрыл её, скрывая частичную наготу, но не мог укрыть от взгляда, полного ненависти. Астория не унималась. Она сделала шаг вперёд, её ноги бесшумно ступали по паркету, но всё её существо вибрировало от неконтролируемой ярости. — Она грязнокровка! Шлюха! — слова вылетали из её горла, как отравленные дротики, каждый был направлен в сторону неподвижной Гермионы. Её палец дрожал, указывая в их сторону. — Ты опозорил наш дом! Ты… Блондинка уже почти приблизилась, её халат развевался за ней, как знамя войны. Слёзы ярости и обиды блестели на её щеках. Это была не просто злость ревнивой жены. Это была истерика женщины, увидевшей, как рушатся все её расчёты, весь её тщательно выстроенный мир. — Не ори, Астория, — голос Драко прозвучал не громко, но с такой металлической, пьяной угрозой, что Астория на миг замерла. Он стоял между ней и диваном, его плечи были напряжены, а взгляд, несмотря на хмель, был твёрдым и опасным. В его тоне не было оправданий, не было попыток успокоить. Было приказание, граничащее с предупреждением о расправе. — Заткнись. Сейчас же. Воздух снова наэлектризовался, но теперь это было иное напряжение — не страсти, а надвигающейся бури, где слёзы, крики и холодная ярость готовы были смешать в кровавую кашу всё, что осталось от этого проклятого вечера. Гермиона, закутанная в плед, чувствовала, как под ним дрожит не от холода, а от нового, леденящего страха, и понимала, что падение в бездну на этом не закончилось. Оно только приняло новый, ещё более чудовищный оборот. — Заткнись? — Астория издала звук, средний между рыданием и смешком. Её голос сорвался, теряя всякую светскую гладкость. — Ты только что поимел её! Здесь! А я… я твоя жена! Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, беспомощным обвинением. Она произнесла его не с достоинством, а с отчаянием, понимая, как мало оно значит в этой новой реальности. — Ты знаешь порядки нового мира, — голос Драко был низким, ровным и смертельно холодным. В нём не было и тени раскаяния. — И с самого начала знала, зачем она здесь. Для каких целей. Эти слова, брошенные словно в стену, ударили не только по Астории. Гермиона, закутанная в плед, почувствовала, как её внутренности сжались в ледяной ком. «Для каких целей». Это звучало так… утилитарно. Так окончательно. В животе всё перевернулось. Она чувствовала себя не просто использованной. Она чувствовала себя инструментом. Или, что ещё хуже, товаром. Шлюхой? Нет. Шлюхи хотя бы получают плату. Рабыни. Вот что она сейчас. Рабыня, тело которой является частью имущества хозяина, и он волен использовать его как угодно, даже на глазах у своей законной, но бессильной жены. — Тебе самому не противно? — Астория выдохнула, и в её голосе вдруг прозвучала не только злоба, но и какая-то почти детская, горькая обида, попытка достучаться до того, что, как она верила, должно было в нём остаться. Драко не ответил ей. Вместо этого его взгляд — тяжёлый, нечитаемый — медленно переметнулся на Гермиону. В нём не было ни ласки, ни даже отголоска недавней страсти. Была лишь напряжённая, злая усталость и желание прекратить этот скандал. — Убирайся, — сказал он ей, и его голос был тихим, но таким неоспоримым, что от него похолодела кровь. Гермиона замерла, не в силах пошевелиться. Её разум, затуманенный алкоголем и потрясением, отказывался обрабатывать происходящее. Она не понимала, куда идти, что делать. «Убирайся» — куда? В этот лабиринт враждебных коридоров? Он увидел её неподвижность. И что-то в нём сорвалось. — Сейчас же! — его голос взорвался хриплым, пьяным криком, от которого вздрогнули обе женщины. — Иди в свою комнату! Этот крик, полный раздражения и ярости, вернул её в реальность с жестокой резкостью. Он не защищал её. Он не выбирал её сторону. Он просто хотел убрать с глаз раздражающий фактор, источник конфликта. Она была проблемой, которую нужно было устранить. Скомканно подтянув плед, пытаясь прикрыться, она сползла с дивана, едва чувствуя под собой ноги, и, не глядя ни на одного из них, пошатнулась к выходу, оставляя за собой гостиную, наполненную ядовитой тишиной, разбитым хрусталём и тяжёлым, невысказанным предчувствием новой беды.