Неожиданная новость

Дверь захлопнулась с оглушительным, одиноким звуком, отозвавшись эхом в пустом каменном коридоре. Гермиона прислонилась к холодной древесине спиной, будто пытаясь удержать натиск всего произошедшего с другой стороны. Дыхание рвалось из груди короткими, болезненными рывками. В тишине комнаты, нарушаемой лишь стуком собственного сердца в висках, начали выстраиваться мысли. Холодные, четкие, беспощадные. Худший поворот. Но была ли это правда? Её аналитический ум, уже отгораживаясь от жгучего стыда и унижения, принялся сортировать факты. Факт первый: он использовал её. Воспользовался своей вещью. Это была простая, утилитарная истина, и она резала, как нож. Но это был тот же нож, которым она сама мысленно отрезала себя от иллюзий. Факт второй: она не возражала. Более того, она сама потянулась к нему. Взяла его в руку. Кивнула. Это был выбор. Грязный, отчаянный, продиктованный алкоголем и той червоточиной влечения, которую она в себе отрицала, но выбор. Её собственный. В этом была разница между адом и чуть менее страшным адом. Пусть это было без чувств, пусть с его стороны это было лишь животной страстью, смешанной с яростью и властью. Но не изнасилование. Не та публичная порнография, которой требовала толпа. Не холодное, методичное насилие в её комнате в другой вечер, когда он был бы трезв и решителен. Лучший исход. Горькая, циничная калькуляция выживания. Она выбрала меньшее из зол, и это меньшее зло хотя бы оставило ей призрачное подобие агентности, крошечную трещину в статусе чистой жертвы. В этом был её скудный, уродливый выигрыш. Но мысль об Астории вызывала новый, леденящий спазм страха. Эта девушка была непредсказуемой переменной. Её ярость была не холодной и расчётливой, а истеричной, личной, оскорблённой. От неё можно было ожидать чего угодно: от мелких пакостей до отравленной чашки чая. *** Рассвет был серым и мутным, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы слабым, безнадёжным светом. Гермиона заснула далеко за полночь, провалившись в беспокойный, обрывчатый сон, где смешались вспышки камина, запах виски и тень человека, давившего на неё всей тяжестью отчаяния и желания. Её разбудил не свет, а звук — скрипучий, словно несмазанная дверь, голос прямо над ухом. — Просыпайся! Дрыхнуть некогда! Сегодня в доме гости, тебе необходимо подготовиться. Гермиона вздрогнула и открыла глаза. Над кроватью, почти касаясь носом её лица, висела морщинистая, недовольная физиономия домовихи Бризиты. Её глаза-бусинки сверкали злорадным усердием. — Чего смотришь? Нечего валяться, уже девятый час! — проскрипела Бризита, тыча в её сторону костлявым пальцем. — Ты должна быть в саду! Трава сама себя не подстрижёт, а листья сами в кучу не сметутся! В мозгу, ещё вязкому от недосыпа и остатков вчерашнего кошмара, с трудом сложилась картина. Чёрт. Квиддич. Драко собирал свою шайку. Сегодня здесь будет шумно, пьяно и агрессивно. И она, скорее всего, будет не просто пленницей запертой в комнате, а частью «обстановки» — прислуживать, подавать, быть на виду. Быть на виду у них. И у него. Мысль о встрече с Драко после вчерашнего… после всего… заставила её внутренне сжаться. Это было последнее, чего ей хотелось. Видеть его холодный, отстранённый взгляд, чувствовать на себе тяжесть его молчаливого осуждения или, что ещё хуже, полного безразличия. Каждая клетка её тела кричала, чтобы она спряталась под одеяло и никогда не вылезала. — Я встаю, — пробурчала она, голос был хриплый от сна и накопленной горечи. Бризита фыркнула, бросив на неё последний уничижительный взгляд — с ног до головы, будто оценивая не человека, а неудобный предмет мебели. — И побыстрее! — бросила она напоследок и исчезла с тихим хлопком, оставив после себя лишь запах пыли и подавленности. Гермиона медленно села на кровати. Холодный утренний воздух комнаты обжёг кожу. Она потянулась к стулу, где была аккуратно сложена её простая, серая рабочая одежда — ещё одно унижение, напоминание о статусе. Каждое движение отзывалось лёгкой, глубокой ломотой в мышцах — немым свидетельством вчерашней яростной близости. Она закрыла глаза на секунду, пытаясь отогнать нахлынувшие образы, но они были уже вплетены в саму ткань её усталости. «Придётся встретиться», — безжалостно констатировал внутренний голос. Вчера она легла спать наспех, сбросив с себя плед. Принять душ не было сил. Физических, моральных. Она рухнула на простыни, чувствуя, как по коже, будто по пергаменту, всё ещё горят невидимые следы его прикосновений: ладоней на бёдрах, губ на шее, влаги, оставшейся глубоко внутри. Заснула мгновенно, но сон был тяжёлым и беспокойным, как погружение в мутную, тёплую воду, где пульсировали боль и стыд. Утром первым вернулось ощущение грязи. Не метафорической, а физической, липкой, осязаемой. Кожа будто была покрыта тонкой, невидимой плёнкой — смесью пота и его поцелуев. Ужасно хотелось смыть это. Соскрести. Стать чистой, хотя она уже отдавала себе отчёт, что чистой не будет никогда. Она встала с кровати, и движение отозвалось в теле странной, смутной ломотой. Мышцы бёдер и живота ныли, как после долгой тренировки. Но было и другое. Между ног — не боль, а настойчивое, неприятное покалывание, глухое эхо вчерашнего растяжения и вторжения. Оно напоминало о себе с каждым шагом, тихим, беззвучным укором. Машинально, почти против воли, она подошла к тусклому зеркалу в тяжёлой раме. Отражение было бледным, с синяками под глазами. И затем она увидела это. На её шее, в том самом, предательски чувствительном месте у основания, где пульс бился сейчас учащённо, красовался синевато-багровый засос. Чёткий, отчётливый, размером с монету. Метка. Клеймо. Физическое доказательство того, что происходило не в кошмаре. Это был не синяк от удара — его очертания были слишком определёнными, а цвет слишком насыщенным, ядовитым на её бледной коже. Она подняла руку, кончики пальцев сами потянулись к отметине, но остановились в сантиметре, не решаясь прикоснуться. Прикосновение оживило бы воспоминание о его губах, его зубах в этом месте, о том судорожном, сладком спазме, который пронзил её тогда. Это было одновременно отвратительно и… признательно. В этом пятне была заключена вся чудовищная двойственность прошлой ночи: и акт унизительного обладания, и вспышка неконтролируемой, животной страсти, в которой она, к своему ужасу, участвовала полностью. Девушка резко повернула кран, и из душевой лейки хлынули струи почти обжигающе горячей воды. Она встала под них, зажмурившись, позволив потокам бить по коже, по голове, по плечам. Вода смывала не просто пот и запахи — она пыталась смыть ощущение. Ощущение его рук, его веса, его взгляда. Горячие струи были почти болезненными, но в этой боли было очищение, пусть и временное. Она стояла так долго, пока кожа не покраснела, а пальцы не сморщились, будто пытаясь раствориться, стать водой и утечь в сливное отверстие вместе со вчерашним днём. Вытеревшись грубым полотенцем, она подошла к своему скудному гардеробу. Выбрав самую высокую, тёмно-серую водолазку, она натянула её на себя. Воротник поднимался высоко, но, как назло, оказался недостаточно длинным. Когда она посмотрела в зеркало, предательский сине-багровый край засоса выглядывал из-под кофты, как грязный секрет, который невозможно спрятать до конца. Она дёрнула воротник вверх, но он тут же сполз. Пятно оставалось видимым — маленький, ядовитый островок правды на бледной коже шеи. Сжав челюсти, она отвернулась от зеркала. Что поделать. Пусть видят. Гермиона подошла к окну и отдернула тяжёлую портьеру. Вопреки её мрачным ожиданиям, за стеклом разворачивался приятный, почти идиллический солнечный день. Небо было ясным, безоблачным, солнце золотило верхушки деревьев вдали. Идеальная погода для квиддича. Значит, игре ничто не помешает. К её глубочайшему сожалению. Этот безмятежный день казался насмешкой, контрастирующей с бурей внутри неё. Спускаясь по мраморной лестнице, она чувствовала на себе взгляды портретов — молчаливые, оценивающие. Воздух в поместье уже был другим — чувствовалось оживление. Выйдя через боковую дверь в сад, она увидела их. Несколько домовиков, возбуждённо суетящихся у входа на частный стадион Малфоев. Он располагался на расчищенной площадке за рощей, не такой гигантский, как в Хогвартсе, но всё равно внушительный. Аккуратные трибуны на несколько десятков мест, выкрашенные в тёмно-зелёный и серебристый, ухоженное поле, сияющие на солнце золотые обручи. Сегодня это место должно было стать ареной для его бравады с друзьями. А она — частью декораций. Она медленно направилась к садовому сараю за инвентарём, чувствуя, как солнечный свет, такой тёплый и беззаботный, жжёт её кожу под высоким, предательским воротником. Территория стадиона уже сияла безупречной чистотой. Домовики явно потрудились на славу ещё до рассвета. «Бризита могла бы и не дергать», — горько подумала Гермиона, ощущая бесполезность своего часа, потраченного на бесцельное протирание уже сияющих поручней и сидений. Она вернулась в дом, надеясь раствориться в его каменных недрах, найти какую-нибудь тёмную кладовую или библиотечный уголок и переждать там весь день. Но её план рухнул у самых парадных дверей. — Мисс Грейнджер, куда это вы так спешите? Голос был холодным, отточенным, как лезвие рапиры. Люциус Малфой преградил ей путь, возникнув из двери. Он был безупречен: тёмный, идеально сидящий костюм, платиновые волосы, уложенные безукоризненной волной, трость с серебряным набалдашником в руке. Его взгляд, ледяной и оценивающий, скользнул по её простой серой водолазке, задержавшись на том месте, где из-под слишком короткого воротника выглядывало пятно. — И почему вы всё ещё в этих… тряпках? — произнёс он, и слово «тряпки» прозвучало как плевок. — Через час прибудут гости. Не позорьте нашу фамилию, — он сделал искусную, театральную паузу, давая унижению впитаться, — ещё больше. Гермиона сжала кулаки в карманах, чувствуя, как жгучая волна стыда и гнева поднимается к горлу. — Я иду убирать дом, — отрезала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не сегодня, — Люциус покачал головой, и в его бледных глазах вспыхнуло что-то вроде жестокого любопытства. — Сегодня вы будете демонстрировать себя. Ваше присутствие… потребуется. Прежде чем он успел продолжить, из глубины холла донесся лёгкий стук каблуков. — Дорогой, — прозвучал спокойный, мелодичный голос. Нарцисса Малфой вышла из дома, подобно изящному кораблю под всеми парусами. На ней было длинное платье цвета бледного лимона, которое подчёркивало её аристократическую бледность. Длинные изумрудные серьги покачивались у щёк, оттеняя холодную красоту её лица. Её взгляд, быстрый и всевидящий, перешёл с мужа на Гермиону, остановившись на том же предательском месте на её шее. В её глазах не было ни удивления, ни осуждения — лишь мгновенная, безошибочная оценка ситуации. — Гермиона, — кивнула она девушке. — Миссис Малфой, — автоматически ответила Гермиона, опустив глаза. — Наша грязнокровка не горит желанием развлекать гостей, милая, — с лёгкой усмешкой заметил Люциус. Нарцисса не спеша подняла руку, тонким жестом призывая к тишине. Её внимание всё ещё было приковано к Гермионе. — Люциус, я разберусь, — сказала она ровным, не допускающим возражений тоном. — Иди в дом. Скоро прибудет Нотт-старший, и вам стоит обсудить предстоящие поставки до того, как молодёжь начнёт свой шум. Люциус задержался на мгновение, бросив на жену взгляд, полный недоверия и привычного высокомерия, но, похоже, решил не вступать в спор. Он кивнул, поцеловал Нарциссу, повернулся и удалился вглубь особняка, его трость отстукивала по мрамору чёткий, отдаляющийся ритм. Нарцисса осталась с Гермионой в пустом теперь холле. Тишина между ними была густой и неловкой. Гермиона стояла, не зная, куда девать взгляд, чувствуя, как под холодным, изучающим взором Нарциссы её синяк на шее будто пылает ещё ярче. — Нарцисса, я бы не хотела сегодня показываться кому-то, — Гермиона инстинктивно потянула воротник выше, но движение было тщетным и выдавало её с головой. Нарцисса изучала её несколько секунд. Её взгляд был не проникающим, а принимающим — она не сканировала поверхность, а видела суть. Нарцисса уже всё поняла. — Милая, думаю, это невозможно, — сказала женщина, и в её обычно бесстрастном голосе прозвучала искренняя, но безжалостная грусть. Она мягко коснулась пальцем собственной шеи, указывая на то же место у Гермионы. — И не стоит так стесняться этого. Я не собираюсь осуждать или что-то спрашивать. Гермиона ощутила, как жар стыда затопляет её лицо, шею, грудь. Покраснение было таким сильным, что, казалось, должно было затмить даже синяк. В признании Нарциссы не было ни злорадства, ни одобрения — лишь усталое, почти материнское понимание чудовищной сложности положения, в котором оказались они все. — Да, понимаю, — прошептала Гермиона, опустив глаза. Она действительно предвидела такой поворот. Это было логично. Её тело, её позор — всё ещё было трофеем Малфоев, и прятать трофей в день, когда придут другие охотники, было бы глупо. — Спасибо за… за то,что не задаете вопросы. — Пойдём со мной, — Нарцисса плавно развернулась, шелестя шелком платья. — Я найду, что надеть тебе. Пока Астория не взяла это в свои руки, — она слегка скривила губы, и в этом движении была целая история презрения и предостережения. Упоминание имени невестки заставило Гермиону внутренне содрогнуться. Воспоминание о искажённом яростью лице в дверном проёме было свежо, как новый ожог. — Астория… — выдохнула она, не в силах сдержаться. — Она… она видела нас вчера. С Драко. Нарцисса замерла на полпути к лестнице. Она не обернулась, но её спина стала ещё прямее. Тишина повисла на несколько секунд, наполненная значением. — Я знаю, — наконец сказала Нарцисса, и её голос приобрёл новую, стальную твёрдость. — Стены в этом доме не такие уж и толстые, а истерики моей невестки… довольно громкие. Это, — она наконец обернулась, и её взгляд был острым и безжалостным, — создаёт дополнительные сложности. Для всех нас. Особенно для тебя. — Именно поэтому, — продолжила Нарцисса, уже поднимаясь по лестнице и жестом приглашая Гермиону следовать за собой, — сегодня тебе нужно выглядеть не как жалкая служанка, а как… ценное приобретение. *** Нарцисса выбрала для Гермионы платье из плотного, матового шелка темно-изумрудного цвета. Оно не было коротким, но облегало фигуру с такой точностью, что подчеркивало каждую линию, каждый изгиб, будто было отлито по её телу. Рукава были длинными, а вот горловина — квадратная и глубокая, полностью обнажала шею и ключицы. Нарцисса не стала ничем прикрывать засос. Напротив, она закрепила волосы Гермионы в строгий, но элегантный низкий пучок, выпустив несколько прядей, которые лишь оттеняли, но не скрывали сине-багровую отметину. Это была не ошибка. Это было послание. Для Гермионы же открытая шея стала источником постоянного, физического дискомфорта — будто на неё повесили табличку с её самым постыдным секретом. Миссис Малфой тихо и чётко объяснила ей правила сегодняшней игры: находиться на трибунах рядом с ней и Асторией, подавать напитки по первому требованию, не вступать в разговоры, не встречаться взглядом с игроками, если в этом не будет прямой необходимости. Фактически, быть живым, красивым фоном. Самое ужасное было в том, что она должна была быть на виду, прикованной к семье Малфоев. Единственным лучом в этом мраке было то, что Драко будет на поле, занят игрой. Возможно, удастся избежать прямого контакта, этого невыносимого взгляда после вчерашнего. И, конечно, её утешало присутствие Нарциссы — холодной, но предсказуемой и, в рамках их странного союза, защитной фигуры. Но тут же в сознании всплыла новая, леденящая мысль: а если Драко не будет рядом, чтобы своим присутствием сдерживать других? Любой из этих пьяных, жестоких парней, воодушевлённых игрой и вседозволенностью… Кто помешает им позволить себе «лишнего» с беззащитной пленницей, особенно такой, на которой уже видна печать похоти их лидера? С этим тяжёлым предчувствием она спускалась по главной лестнице. Через высокие окна были видны мужские фигуры в тёмно-зелёной форме — уже прибывшие игроки, разминающиеся на лужайке. Среди них, чуть в стороне, стоял Драко. Он был в той же форме, его платиновые волосы резко выделялись на фоне тёмной ткани. Он о чём-то говорил с Теодором и Блейзом. — Гермиона. Голос заставил её вздрогнуть. У подножия лестницы, в гордом одиночестве, стояла Дафна Гринграсс. Она была воплощением холодной, чистокровной элегантности в изящном платье цвета морской волны, её светлые волосы лежали идеальными волнами. Но её глаза, обычно насмешливые, сейчас были грустными и усталыми. На безымянном пальце левой руки по-прежнему тускло поблёскивало обручальное кольцо — немой свидетель её собственной запертой жизни. — Отлично выглядишь, — улыбнулась Дафна, но улыбка не добралась до глаз. — Ты ещё лучше, — Гермиона кивнула на её кольцо, в голосе прозвучала неподдельная, горькая нота понимания. — Как ты? Дафна вздохнула, её взгляд скользнул по холлу, будто проверяя, нет ли поблизости ушей. — Ужасно, на самом деле, — призналась она тихо, почти шёпотом. — Но думаю, что тебе не лучше, — её глаза на мгновение остановились на засосе на шее Гермионы, и в них мелькнуло не осуждение, а странная, почти сестринская солидарность в страдании. Гермиона ответила Дафне горькой, понимающей улыбкой, которая была красноречивее любых слов. Но этот мимолётный контакт был грубо прерван. Из гостиной тяжёлой походкой вышел Маркус Флинт. Его массивная фигура в безупречном, но слишком тесном костюме казалась чужеродной в изящном интерьере. Он даже не поздоровался. Его рука, толстая и властная, обхватила Дафну за локоть и потянула к себе с таким усилием, что она едва не споткнулась. Это был не жест мужа или жениха. Это был жест собственника, хозяина, забирающего свою вещь с полки. — Идём, дорогая, — прорычал он, его взгляд скользнул по Гермионе, и в нём не было ни стыда, ни уважения к присутствующей рядом невесте. Он откровенно, похотливо оглядел фигуру Гермионы в облегающем платье, задержавшись на открытой шее, и на его губах появилась неприятная, самодовольная усмешка. — Ты же будешь сегодня болеть за меня. Не отходи далеко. Он поволок Дафну к выходу, не оглядываясь. Дафна на мгновение встретилась взглядом с Гермионой — в её глазах мелькнула мгновенная, беззвучная мольба и стыд, прежде чем она опустила ресницы, покорно следуя за Маркусом. Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ярость, горячая и слепая, подступила к горлу. Он. Если бы не его появление, её побег мог бы увенчаться успехом. Она могла бы сейчас быть не в этом аду, а в безопасности, с Гарри и Роном. И вид того, как он обращается с Дафной — умной, гордой Дафной! — как с говорящей мебелью, вызывал в ней почти физическое отвращение. Бедная Дафна. Заключить жизнь в объятия этого грубого, жестокого «индюка», когда рядом был Блейз Забини, который, как она знала действительно любил её. Это была ещё одна трагедия, разворачивающаяся на её глазах в этом проклятом поместье, ещё одно доказательство того, как этот мир калечит и ломает даже тех, кто, казалось бы, должен быть на вершине. Да, даже чистокровность не была гарантией свободы. Это была лишь иная форма тюрьмы, с бархатными стенами и позолоченными решётками. Судьба Дафны кричала об этом громче любых слов. Лучше выйти замуж за одного, чем обслуживать сотни в борделях? Возможно. Но в общей, чудовищной картине этого нового мира, где женщины были разменной монетой в играх мужской власти, это была лишь разница в степени, а не в сути. Всё это было ужасно. С этим горьким осознанием Гермиона вышла на трибуны. Солнечный свет, казавшийся из окна таким мирным, здесь был ослепительным и агрессивным. Трибуны, рассчитанные на избранных, уже наполовину заполнились изящно одетыми женщинами и важными на вид мужчинами. Воздух вибрировал от сдержанного смеха, звона хрустальных бокалов и запаха дорогого парфюма, смешанного с травой поля. Она быстро отыскала глазами нужную группу — Нарцисса, безупречная и невозмутимая, сидела в первом ряду под небольшим зелёным тентом. Рядом с ней, прямая как палка и смертельно бледная, сидела Астория, её взгляд был прикован к полю, но всё её существо излучало ледяное, сконцентрированное негодование. Чтобы добраться до них, нужно было подняться по лестнице. И у её подножия, будто нарочно, стоял он. Драко Малфой. Он о чём-то коротко говорил с Гойлом, но его поза, его профиль были ей слишком хорошо знакомы. Обойти его не было никакой возможности — проход был узок, а он стоял, блокируя его собой. Она сделала шаг, и он, почувствовав движение, повернул голову. Его взгляд — быстрый, острый, как удар хлыста — прошелся по ней. Он скользнул от её прически к лицу, на мгновение задержался на открытой шее, где пылал засос, опустился по линии платья, облегающего тело, и так же стремительно был отведён в сторону. Весь осмотр занял не больше двух секунд. В его глазах не было ни признания, ни тепла, ни даже привычной насмешки. Было ничего. Пустота. Холодное, абсолютное отторжение. Затем он, не сказав ни слова, отвернулся к Гойлу, продолжив прерванный разговор, словно её — стоящую в трёх шагах, одетую в платье, выбранное его матерью, с его меткой на шее — просто не существовало. Стиснув зубы, она поднялась по лестнице, чувствуя, как его молчаливая спина жжёт её спину, и заняла своё место — тихое, невидимое, должное — рядом с Нарциссой, Люциусом, в двух шагах от его жены. Солнечный свет, отражаясь от полированных ручек мётл, бил в глаза. Воздух над полем дрожал от предвкушения и легкого волшебства, поддерживающего мячи в полёте. Но в первом ряду трибун атмосфера была ледяной. Как только Гермиона заняла своё место, она почувствовала на себе взгляд — не быстрый и отстранённый, как у Драко, а пристальный, жгучий, полный ядовитой концентрации. Астория медленно, с преувеличенным вниманием, перевела глаза с её лица на шею. Её взгляд зацепился за сине-багровое пятно, и её тонкие брови почти незаметно приподнялись. Она не сказала ни слова. Она лишь искрилась. Это было видно по мельчайшей дрожи в уголках её губ, по тому, как её пальцы вцепились в платье на коленях. Это был немой, но кричащий триумф ненависти. Этот засос был осязаемым доказательством измены, публичным клеймом её унижения. Она смотрела на него, как на трофей, отнятый у неё, и в то же время — как на символ собственного поражения. Игра началась со свистка судьи — одного из старых друзей Люциуса. Первые минуты прошли в разведке, манёврах, попытках перехватить инициативу. Команды были смешанными, но их костяк составляли старые школьные соперники. Драко Малфой, капитан одной из команд, нёсся по полю на своей «Молнии» с холодной, почти механической эффективностью. Он не кичился, не кричал. Он наблюдал, отдавал короткие, отрывистые команды жестами, и его манёвры были резкими, точными, без намёка на ту пьяную неуклюжесть вчерашнего вечера. Он был ловцом, и его внимание было приковано к небу, а не к трибунам. Он казался островком ледяного, полного контроля в самом центре хаотичной игры. Капитаном противоположной команды был Маркус Флинт. Его стиль был полной противоположностью — грубым, силовым, шумным. Он орал на своих игроков, его полёты были тяжёлыми и агрессивными, больше похожими на таран, чем на манёвр. Он играл загонщиком, и его удары были настолько свирепыми, что даже с трибун был слышен глухой, костный треск от столкновений. Поле стало отражением их личностей: с одной стороны — хладнокровный расчёт и скорость, с другой — грубая сила и подавление. И где-то между этими двумя полюсами, на трибуне, сидела Гермиона, зажатая между холодной, наблюдающей Нарциссой и кипящей от немой ярости Асторией, с его меткой, пылающей на её коже под пристальными взглядами всего высшего общества Тёмного мира. Гул толпы, крики игроков, свист ветра в ушах — всё это отдалилось, растворилось в дымке. Перед её внутренним взором всплыло другое поле. Зелёное, огромное, окаймлённое вздымающимися трибунами Хогвартса. Воздух там пах не страхом и дорогим парфюмом, а осенней сыростью, горячим какао из термосов и волнением. Она вспомнила, как старательно сверяла расписание, выкраивая время между домашними заданиями и библиотекой. Она никогда не была фанатом квиддича — все эти погони за мячиками казались ей хаотичными и нелогичными. Но она ходила. На каждый матч. Чтобы болеть за своих мальчиков. Память нарисовала чёткую картину: Гарри, маленькую, стремительную точку в небе, его очки, сверкающие на солнце, когда он пикировал за снитчем с такой отчаянной решимостью, что замирали сердца. Он был не просто хорош. В нём был особый талант — какая-то врождённая, почти мистическая связь с мётлой и золотым шариком. А Драко… Да, Драко тоже летал хорошо. Технично, амбициозно, с холодной злобой в глазах, когда они с Гарри сходились в поединке. Но всегда — на полкорпуса позади. Всегда — в тени. На её губах, помимо воли, появилась слабая, горько-нежная улыбка. Она вспомнила Рона. Его бледное, покрытое веснушками лицо перед первым отбором в команду, дрожащие колени и полный ужаса взгляд. Как она, скрипя зубами от досады на его трусость, всё же нашла в старой книге заклинание и тайком навела его на метлу Кормака Маклаггена. Не самое честное достижение, но результат — сияющие от счастья глаза Рона, его первая, по-настоящему большая победа — стоил того. Как давно всё это было. Целая жизнь. Другая вселенная. Она бы сейчас многое отдала. Не драгоценности, не знания, не магию. Она бы отдала часть своей души, последние крохи надежды, чтобы просто вернуться. Не изменить прошлое, не предупредить, не спасти. А просто — вернуться. Сесть на холодную деревянную скамью, вколотить в уши оглушительный рёв студентов Гриффиндора, вдохнуть знакомый запах осеннего стадиона и снова увидеть, как в небе мелькают алые мантии. Увидеть, как Гарри совершает невозможный пике, как Рон, красный от напряжения, отбивает удар. Даже увидеть, как Драко Малфой, тогда ещё просто злобный, заносчивый мальчишка, строит гримасы. Это казалось теперь не просто воспоминанием о мире, а воспоминанием о невинности. О времени, когда самая страшная опасность заключалась в проваленном экзамене или насмешке соперника, а не в том, что твоё тело может стать ставкой в игре или политической разменной монетой. Она моргнула, и видение рассыпалось. Перед ней снова было безупречное, мрачное поле Малфоев, крики здесь были другими — жестокими и похабными. А его метка на шее, под пристальными взглядами, жгла не как символ страсти, а как клеймо, навсегда отделяющее её от той девушки с трибуны Хогвартса, которая верила, что дружба, храбрость и правильные поступки могут победить всё. Та девушка умерла. Здесь, на этой трибуне, сидела только её тень, заточённая в тело пленницы, с прошлым, которое стало непозволительной роскошью, и с будущим, которое не сулило ничего, кроме боли. После оглушительного свистка, возвестившего о захвате снитча, игроки, разгорячённые и потные, начали подниматься на трибуны. Воздух наполнился громкими похлопываниями по спинам, смехом, пересказами ключевых моментов: «Видал, как Малфой нырнул? Чуть не снёс голову Гойлу!», «А удар Флинта? Такого и проффесионал не стерпит!». Первый матч закончился технической ничьей — ловкий захват снитча Драко перевесила грубая сила и заработанные баллы команды Маркуса, что не смогло принести чистой победы. Драко, сняв защитные щитки, с тяжёлым дыханием подошёл к своей ложе. Его волосы были влажными, на лбу и висках блестел пот, но осанка оставалась прямой. Люциус, с едва заметной гордостью, похлопал сына по спине — жест скупой, но значимый. Драко кивнул, его взгляд на мгновение скользнул по окружению, оценивая обстановку, прежде чем он опустился в кресло. Гермиона, следуя негласному приказу, направилась к длинному столу с напитками, где несколько домовиков разливали вино и огневиски и что-то ещё. Она собрала на серебряный поднос несколько бокалов, стараясь двигаться плавно, быть невидимой. Подойдя к группе Малфоев, она сначала подала бокал Нарциссе, которая приняла его с лёгким, одобрительным кивком. Затем протянула поднос Астории. Та, увлечённо что-то говоря Драко и демонстративно положив руку ему на плечо, «случайно» резко отвела локтем. Её движение было настолько точным и резким, что казалось отрепетированным. Поднос дёрнулся в руках Гермионы. Хрусталь звякнул, и ледяной лимонный джин из одного бокала, а следом и тёмно-рубиновое вино из другого, полной мерой выплеснулись прямо на изумрудный шёлк её платья. Холодная влага мгновенно впиталась в ткань, оставив на груди и животе огромные, тёмные, неприличные пятна. Громкий, неестественно раскатистый смех Астории разорвал воздух. — Ой, какая неловкость! — воскликнула она, не скрывая злорадства. — Грязнокровка, нужно быть внимательнее. Ты же вся испачкалась, прямо как… — она не закончила, многозначительно улыбнулась и снова облокотилась на Драко, продолжая свой разговор, будто ничего не произошло. Дафна, сидевшая неподалёку, резко отвела взгляд, её лицо выразило мгновенную вспышку стыда и сочувствия, прежде чем она застыла в привычной маске отстранённости. Драко лишь повернул голову и окинул Гермиону взглядом. Быстрым, оценивающим. В нём не было ни гнева на Асторию, ни сочувствия к ней. Был лишь холодный анализ происшествия, как ещё одного мелкого инцидента. Он ничего не сказал. Но Нарцисса отреагировала мгновенно. Её движения были быстрыми и точными. Она встала, и с лёгким взмахом палочки произнесла почти беззвучное заклинание. Влажные, позорные пятна на платье Гермионы начали светлеть, затем исчезли, будто их и не было. Шёлк снова стал безупречно сухим и гладким. Всё заняло пару секунд. Взгляд Нарциссы, скользнув по Астории, был красноречивее любых упрёков. Это была не защита, а восстановление порядка. Порядка, который нарушила её невестка, выставив напоказ семейный конфликт перед гостями. Унижение Гермионы было допустимо. Неуправляемая истерика Астории — нет. Гермиона, всё ещё чувствуя призрачный холод влаги на коже, молча кивнула, её щёки горели, а внутри клокотала ярость. Маркус Флинт с грохотом обрушился в кресло рядом с Дафной, его тяжелая рука тут же, с откровенным владением, легла ей на бедро поверх тонкой ткани платья. Дафна не дрогнула, лишь её веки чуть опустились. — Неплохо, Малфой, — проворчал Флинт, отхлебнув из бокала. — Размялись. Но в следующем раунде мы сделаем из вас котлету. Блейз Забини, стоявший в нескольких шагах у перил, не сводил с Флинта взгляда. Его обычно насмешливое лицо было искажено немой, кипящей яростью. Кулаки сжимались и разжимались у бедер, сухожилия на шее напряглись. Гермиона уловила едва заметное, почти мистическое кивок головы Дафны в его сторону. Быстрый, успокаивающий. Блейз замер, его грудь тяжело вздымалась, затем он с силой выдохнул, резко отвернулся и с неестественной живостью вклинился в разговор Нотта и Гойла, будто пытаясь сжечь свою ярость в пустой болтовне. — Мечтать не вредно, Маркус, — парировал Драко с холодной усмешкой, откидываясь на спинку кресла. — Хм, играть ради игры, конечно, благородно, — протянул Флинт, и в его голосе зазвучала опасная, похотливая игривость. Он повернул свою массивную голову, и его маленькие, свиные глазки уперлись прямо в Гермиону. — Но для повышения мотивации, что скажешь, поставим что-нибудь? Например… Грейнджер, а? Воздух на трибуне застыл. Маркус даже не смотрел в сторону Нарциссы, не говоря уже о Дафне. Его вопиющее неуважение к хозяйке дома говорило о его отношении к собственной невесте громче любых слов. Сердце Гермионы заколотилось с такой силой, что, казалось, его стук был слышен всем. Взгляды — любопытные, жадные, оценивающие — разом устремились на неё. Она почувствовала себя зверем в клетке на аукционе. Драко не повёл и бровью. Его лицо оставалось каменной маской. Лишь Люциус фыркнул — звук, полный брезгливого раздражения, но не возражения. — Давай так, — продолжил Флинт, его голос стал низким, гнусным. — Если мы побеждаем… ты отдаёшь её нам. На пару часов. — Он оскалился в отвратительной, влажной ухмылке. — Правда, не обещаем вернуть её в том же виде, Драко. Все замерли. Даже болтовня на задних рядах стихла. Напряжение висело в воздухе, густое и сладкое, как запах крови. Люциус прищурил глаза, его взгляд стал острым, аналитическим — он оценивал ставку, а не моральную сторону вопроса. Нарцисса перестала дышать, её пристальный, не моргающий взгляд был прикован к профилю сына, выискивая малейшую трещину. Пауза длилась вечность. Гермиона чувствовала, как животный, первобытный страх сжимает её внутренности ледяными пальцами. Она смотрела на Драко, ждала — чего? Защиты? Хоть какого-то намёка на то, что прошлая ночь значила что-то большее, чем использование вещи? Он медленно повернул голову к Флинту. Его глаза были пустыми, как два куска грязного льда. — Порукам, Флинт, — произнёс Драко ровным, лишённым всяких эмоций голосом. И добавил с лёгкой, похабной усмешкой, которая пронзила Гермиону острее любого ножа: — Если повезёт — развлечёшься с ней. Мир для Гермионы сузился до оглушительного гула в ушах. Он был похабным. Ужасным. Не тем Драко, в которого она когда-то, в самые тёмные уголки души, позволяла себе верить. Это был не человек, а продукт своей среды — холодный, расчётливый, жестокий собственник, готовый ставить на кон свою «игрушку» в угоду похабной браваде. Животный страх окутал её с головой, холодный пот выступил на спине под безупречно чистым, благодаря Нарциссе, платьем. Она стояла, превратившись в памятник собственного унижения, и понимала, что никакое молчаливое покровительство Нарциссы не защитит её, если он так решит. Она была вещью. И ставкой в игре. И в этот момент это было единственной, чудовищной правдой. Второй матч начался с удвоенной свирепостью. Ставка, озвученная Флинтом, витала в воздухе, заряжая игру не спортивным азартом, а звериной жестокостью. Удары загонщиков стали не просто жёсткими — они стали калечащими. Монтегю с такой силой запустил бладжер в Блетчли, что тот свалился с метлы, зажимая сломанную ключицу. Игра превратилась не в соревнование, а в избиение. Драко Малфой парил над этим хаосом, как хищная птица. Его лицо было бесстрастным, но глаза горели холодным, методичным огнём. Он больше не отдавал команд. Он просто ловил. Его манёвры были не просто быстрыми — они были безжалостно эффективными. Он не уворачивался от бладжеров, а использовал их траекторию, чтобы резко сменить направление, ошеломляя противника. Казалось, он не просто играл, а вычислял — каждое движение, каждый срыв атаки. Гермиона следила за игрой, но не видела её. Перед её глазами стояло его лицо, произносящее те слова: «Порукам, Флинт… Если повезёт — развлечёшься с ней». Каждый свист мяча, каждый крик игрока отзывался в её ушах предвестником будущего насилия. Она сидела, скованная ледяным ужасом, её пальцы впились в подлокотники кресла, суставы побелели. Она чувствовала на себе взгляды. Они уже смотрели на неё не как на пленницу, а как на приз, на пассивного участника их грязной сделки. Её тело напряглось, готовясь к худшему, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. На поле царила неразбериха. Флинт, опьянённый яростью и желанием победить, потерял хладнокровие. Он гнался за Драко, пытаясь таранить его, но лишь попадал в ловушки его манёвров. И в самый критический момент Драко совершил невозможное — резко, почти под прямым углом, сменил направление вниз, в самое пекло схватки загонщиков, и вынырнул из клубка игроков с золотым шариком, сжатым в его кулаке. Свисток. Оглушительная тишина, а затем — неистовые крики его команды. Флинт, промахнувшись, едва удержался на метле, его лицо побагровело от ярости и поражения. Гермиона не сразу осознала, что произошло. Победа. Его победа. Значит… её не отдадут. Не сейчас. Волна такого острого, такого животного облегчения накатила на неё, что в глазах потемнело, и она чуть не лишилась чувств. Она сделала судорожный вдох, и в этот момент что-то тёплое и цепкое сжало её руку, лежавшую на коленях. Это была Дафна. Она не смотрела на Гермиону. Её лицо было обращено к полю, к своему поверженному жениху, и на нём не было ни радости, ни печали. Но её пальцы — тонкие, холодные, но удивительно сильные — впились в запястье Гермионы, передавая через это прикосновение целую гамму чувств. Это было не сочувствие слабой. Это была солидарность заключённых, молчаливая передача силы от одной заложницы этого мира к другой. На поле Драко, не удостоив Флинта даже взглядом, поднял руку со снитчем. Его взгляд скользнул по своей ложе, по отцу, по матери… и на долю секунды задержался на Гермионе. Не на её лице, а на том месте, где её рука была сжата рукой Дафны. Ничего не изменилось в его выражении. Ни тени облегчения, ни торжества. Лишь быстрое, аналитическое сканирование обстановки. Затем он опустил руку, сказал что-то Блейзу, и начал подниматься на трибуны, принимая поздравления, будто только что выиграл не её безопасность, а просто ещё один зачётный матч. Но для Гермионы в этом бесстрастном взгляде и в крепком, молчаливом прикосновении Дафны было больше человечности, чем во всей его показной, жестокой победе. Солнечный свет внезапно показался Гермионе слишком ярким, почти циничным в своей безмятежности. Стороной, от самого особняка, через ухоженный газон стремительно приближалась фигура в чёрном. Рудольфус Лестрейндж. Его походка была не просто быстрой — она была несущейся, целенаправленной, как полёт хищной птицы. Он прошёл сквозь толпу на трибунах, не обращая внимания на приветствия, и направился прямо к Драко. Малфой в этот момент, казалось, был погружён в лёгкую, пьяную браваду после победы. Но когда Лестрейндж приблизился и, наклонившись, что-то быстро, отрывисто прошептал ему на ухо, всё изменилось. Тело Драко не дрогнуло, но в его глазах, за долю секунды до того, как лицо исказила холодная, хищная ухмылка, Гермиона уловила вспышку — не удивления, а скорее… удовлетворённой догадки. Тактического подтверждения. Он лишь коротко кивнул Лестрейнджу, затем обернулся и бросил что-то Теодору и Блейзу. Те слова, должно быть, были очень краткими и очень ясными, потому что оба сразу же встали, и их лица потеряли всякую расслабленность. Вместе с Лестрейнджем они двинулись сквозь толпу, направляясь прямо к тому месту на краю поля, где стоял Маркус Флинт. Флинт, уже слезший с метлы, стоял, прислонившись к ограждению, и что-то громко, с хвастовством рассказывал собравшимся вокруг игрокам. Дафна уже стояла рядом, её лицо было каменной маской. Его смех, грубый и самоуверенный, разносился по полю. — Флинт. Флинт, Флинт, — голос Драко прозвучал громко, чётко, перекрывая шум. Он шёл медленно, расставляя слова, как паутину. — Ну и попался же ты. Маркус обернулся, его широкое лицо расплылось в ухмылке. Он принял это за продолжение игры, за похабную шутку победителя. — О, генерал соизволил лично поздравить? — фыркнул он, подмигивая окружающим. Но Драко уже остановился в двух шагах от него. Вся его поза, каждый мускул излучали уже не спортивную усталость, а смертельную, официальную серьёзность. — Маркус, — произнёс он, и его голос упал, став тише, но от этого лишь опаснее. — Мы знаем, что это ты помог бежать Чжоу Чанг. Воздух на поле замёрз. Смешки и разговоры оборвались на полуслове. Шок и жадное, животное ожидание отразились на лицах зрителей. Это было зрелище куда интереснее любого квиддича. — Что за бред ты несёшь, Малфой? — пробормотал Флинт, но его недоумение уже начало смешиваться с первыми признаками паники. Он огляделся, как бы ища поддержки, но все отшатнулись. На лице Блейза Забини, стоявшего чуть позади Драко, появилась не скрываемая теперь улыбка. Она не была злой. Она была торжествующей, полной глубочайшего, личного удовлетворения. И тут, в голове Гермионы, разрозненные кусочки начали складываться в страшную, ясную картину. Обрывки того давнего разговора, когда она пряталась на балконе — ярость Драко, его обвинения в адрес Теодора, его страх за семью. Лестрейндж, приносящий «доказательства». Внезапное появление Блейза рядом с Драко сегодня, его убийственный взгляд на Флинта. Это был не просто арест. Это была инсценировка. Аккуратная, беспощадная. Драко стоял перед Флинтом, и в его холодных, пустых глазах не было ни капли сомнения или жалости. Только расчёт и железная воля привести этот расчёт к нужному, жестокому финалу. Маркус Флинт, осознав ловушку, попытался среагировать. Его рука рванулась к внутреннему карману, где должна была лежать палочка. Но движение было грубым, отчаянным, предсказуемым. Блейз Забини сработал быстрее. Его удар не был магическим — он был физическим, точным и безжалостным. Кулак, сжатый от долгого ожидания этого момента, со всей силой обрушился на запястье Флинта. Раздался приглушённый хруст. Маркус взвыл от боли, его пальцы разжались, и тёмная палочка выскользнула, упав на траву. Забини даже не нагнулся, чтобы поднять её. Он просто схватил Флинта за сломанную руку и резко вывернул её за спину, заставив того согнуться в немой агонии. — Сбереги оправдания для Темного Лорда, — холодно бросил Драко, даже не оглянувшись. Он, не торопясь, развернулся и пошёл прочь от поля, к каменной арке в дальнем конце сада, служившей точкой для аппариции. За ним, как тени, последовали Теодор, Рудольфус и Блейз, который, не ослабляя хватки, потащил за собой хромающего, стонущего Маркуса. На трибунах царила гробовая тишина. Веселье было вырезано, как ножом. Люди застыли с бокалами в руках, не зная, куда смотреть. Люциус Малфой поднялся. Его движение было величавым, восстанавливающим порядок. Он не стал ничего комментировать. — Игра закончена, — произнёс он громко, чётко, и его голос, привыкший к командованию, разнёсся над притихшей толпой. — Можете расходиться по домам, господа. Благодарю за присутствие. Это было не предложение, а приказ. Приказ забыть то, что только что видели, и убраться прочь. Гости начали расходиться поспешно, но без суеты, стараясь не встречаться взглядами, их праздничные наряды теперь казались неуместными и жалкими. Гермиона стояла на месте, её взгляд был прикован к удаляющейся фигуре Драко, пока та не растворилась в тени арки. *** Отсутствие Драко в её комнате тем вечером было не жестокостью, а милостью. Гермиона легла в постель, и тишина позволила ей, наконец, проанализировать ужасное представление, свидетелем которого она стала. Малфой сработал хладнокровно и жестоко. Подставить Флинта было тактически гениально. Но и невероятно опасно. Это был рискованный ход, не просто для того, чтобы убрать неприятного человека, а чтобы спасти друга. Теодора Нотта. Это осознание заставило её пересмотреть свои представления о Драко. Это не было актом доброты — это был акт лояльности, выверенный, как шахматный ход, и столь же безжалостный к жертве. Он защищал своё, даже если это означало погубить другого. Но главная загадка крутилась вокруг Теодора. Зачем? Зачем молчаливый, циничный Нотт, всегда державшийся в стороне от всего, кроме собственного выживания, рискнул бы всем, чтобы спасти Чжоу Чанг? Гермиона перебирала в памяти всё, что знала о нём. Никаких связей с сопротивлением, никаких намёков на сочувствие грязнокровкам или полукровкам. Если бы он был тайным сторонником Ордена, кто-то из своих хоть как-то намекнул бы. Но ничего. Возможно, его мотивы были иными. Личными. Может, у него были долги или свои счёты с кем-то из Пожирателей, и он решил навредить таким образом. Или это был не акт спасения, а часть какой-то более сложной, собственной игры Теодора, где Чжоу была лишь пешкой. Эта мысль была даже страшнее — мир, где никто не действовал из благородных побуждений, а лишь из личных, тёмных расчётов. Утром её размышления прервал тихий стук. В дверь, не дожидаясь ответа, вошла Нарцисса. Она была, как всегда, безупречна: волосы уложены в гладкую, тугую причёску, платье из тёмно-синего шёлка лежало безупречными складками. Но Гермиона увидела бледность в лице, а в её обычно ясных глазах — усталую тяжесть, отражение её собственной бессонной ночи. — Гермиона, я не помешаю? — голос Нарциссы был тише обычного, лишённым дежурной светской интонации. В нём звучала усталость и что-то ещё — осторожность. Грейнджер села на кровать, машинально поправив растрёпанные после беспокойного сна волосы. — Конечно нет. Нарцисса вошла и мягко прикрыла дверь, будто отсекая комнату от остального дома. Она не села, а осталась стоять, её взгляд был пристальным, оценивающим. — Я думаю, ты поняла, что произошло вчера? — Да, — Гермиона кивнула, её собственный голос прозвучал хрипло. — Это было… гениально по-своему. — Лучше нам меньше обсуждать эту ситуацию, — Нарцисса быстро, почти резко, провела рукой по идеальной складке своего платья, будто смахивая невидимую пыль или сам разговор. Затем её выражение смягчилось, приняв более практичный, почти деловой вид. — Помнишь, я просила тебя помочь мне в организации одного мероприятия? Гермиона удивлённо моргнула. После вчерашней кровавой драмы такая просьба казалась сюрреалистичной. — Да… чем я могу помочь? Нарцисса позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку, но в её глазах не было веселья. — У Драко через месяц день рождения. Я хочу, чтобы всё было… идеально. Конечно, он не хочет его праздновать. Но… — она слегка махнула рукой, изящным жестом отмахнувшись от возможных возражений сына, — такая у нашей семьи традиция. Особенно в нынешние времена. Нужно показывать силу, стабильность. Благополучие. — Но чем я могу вам помочь? — переспросила Гермиона, всё ещё не понимая, какое место она может занимать в подготовке праздника для Малфоя. Нарцисса приблизилась на шаг, её шёлк зашелестел. Миссис Малфой молча наблюдала за ней секунду, затем, с неожиданной непринужденностью, опустилась на край кровати рядом с Гермионой. Матрас слегка прогнулся под её весом. — Я думаю, тебе будет приятно отвлечься от монотонной работы по дому, — сказала Нарцисса, и в её голосе прозвучала не притворная, а странно искренняя нота. — И… помочь мне. Гермиона встретила её взгляд. В этих бледно-серых, обычно таких холодных глазах, она не увидела насмешки или расчёта. Увидела усталость женщины, несущей на себе груз семьи, войны и сложного, опасного сына. И предложение, каким бы циничным оно ни было со стороны, действительно казалось спасительной соломинкой. — Да, — ответила она тихо, но твёрдо. — Я не против. Нарцисса кивнула, они проговорили ещё около часа. И когда беседа естественным образом иссякла, Нарцисса не встала резко. Она позвала тонким, но властным голосом: — Бризита. Домовиха появилась с немым, недовольным хлопком. — Принеси завтрак для нас сюда, — распорядилась Нарцисса, не глядя на служанку. — И позаботься, чтобы он был достойным. Свежие круассаны, фрукты, хороший чай. Бризита бросила на Гермиону взгляд, полный такого немого возмущения, что та едва сдержала улыбку. Приказ хозяйки дома игнорировать статус «грязнокровки» и обслуживать её в собственной комнате был мелкой, но значимой победой. Домовиха исчезла с яростным шипением. *** Тихий вечер в поместье был взорван приглушёнными, но яростными голосами, доносившимися из большой гостиной. Гермиона, возвращаясь из библиотеки с кипами старых журналов по светскому этикету для Нарциссы, замерла в тёмном арочном проходе, ведшем из западного крыла. Бежать было некуда — они стояли прямо на её пути к лестнице. Астория, в ночной тунике, жестикулировала, её обычно сладкий голос был сдавлен до хриплого шёпота, полного слёз и ярости. — Ты даже не смотришь на меня! Целые дни в своём кабинете, а когда появляешься — как ледяная статуя! Я твоя жена, Драко, или просто ещё одна картина на стене? Драко стоял к ней полубоком, его профиль в свете лунного окна был резким и неподвижным. Он держал в руке бокал, но не пил. — Хватит преследовать меня по пятам, Астория! Не начинай! У меня нет ни времени, ни желания для этой пьесы. Угомонись. — Угомонись? — её голос сорвался на визгливую ноту. Она сделала шаг вперёд, её лицо исказила гримаса боли. — Ты гуляешь с этой… этой грязнокровкой, заставляешь меня терпеть её присутствие, а мне — «угомонись»? Что, она интереснее? Умнее? Или просто новее? — Оставь Грейнджер в покое, — его голос прозвучал низко и опасно. — И займись, наконец, чем-нибудь полезным. Обнови гардероб,например. — Полезным? — её голос взвизгнул, теряя всякий контроль. — Я твоя жена! А она — никто! Пленница! Игрушка! И то, как ты смотришь на неё… — Я предупреждаю тебя, — он сделал шаг вперёд, и в его позе была такая угроза, что Астория инстинктивно отпрянула. В этот момент тень Гермионы, невольно шевельнувшейся, попала в поле зрения Астории. Та резко обернулась, и её глаза, полные слёз, вспыхнули чистейшей, неприкрытой ненавистью. Она увидела не просто пленницу. Она увидела причину всех своих бед, живую, дышащую обиду. Гермиона попыталась отступить, но было поздно. Взгляд Астории стал диким, расчётливым. — Вот она! — прошипела Астория, её палец дрожащим жестом ткнул в сторону Гермионы. — Идёт, как ни в чём не бывало! Наверное, бежала доносить на меня твоей мамочке! Ну что, Грейнджер, довольна? Видишь, как ты разрушаешь эту семью? Драко, наконец, повернул голову. Его взгляд скользнул по бледному лицу Гермионы, застывшей с книгами на руках, но не задержался. Он снова уставился на жену. — Оставь её. Это между нами. Но Асторию уже не остановить. Она видела мимолётный взгляд Драко, и это стало последней каплей. Она вдруг схватилась за живот — не резко, а с какой-то театральной, страдальческой нежностью. Вся её поза изменилась. Истерика в её глазах сменилась на вызов, смешанный с торжеством. — Нет, Драко, — её голос внезапно стал тише, но звенел сталью. — Это уже не только между нами. — Она сделала паузу, впиваясь взглядом то в него, то в Гермиону, наслаждаясь моментом. — Мне нельзя волноваться. Ты должен наконец-то это понять и проявить хоть каплю уважения. Ко мне. И к своему ребёнку. Слова повисли в воздухе, густые и невероятные. Гермиона почувствовала, как пол уходит из-под ног. Книги в её руках стали невыносимо тяжёлыми. Драко замер. Его лицо не выразило ничего. Оно просто… окаменело. Бокал в его руке не дрогнул. Он смотрел на Асторию не с радостью, не с гневом, а с таким ледяным, пронизывающим недоверием, что даже со стороны было страшно. — Что? — одно-единственное слово вырвалось у него, и оно было пустым, как эхо в склепе. Астория выпрямилась, прижимая ладонь к животу в защитном жесте, который был одновременно и вызовом. — Я беременна. Ты будешь отцом. И теперь тебе придётся выбирать, Драко. Между своими… увлечениями… — её взгляд ядовито скользнул по Гермионе, — и своей семьёй. Своим наследником. Мне нельзя волноваться. Ты должен меня беречь. Наконец-то ты должен меня уважать. Она произнесла это как ультиматум и как заклинание, пытаясь приковать его к себе этой новостью. Гермиона рванула с места, не глядя, куда бежит. Её ноги сами понесли её прочь от того места, от этих слов, от образа её руки, лежащей на животе. Она мчалась по длинному, слабо освещённому коридору в сторону западного крыла, где были покои Нарциссы, движимая слепым инстинктом найти хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире. Но у самой двери она резко остановилась, как вкопанная. Рука, уже потянувшаяся к ручке, замерла в воздухе. Не она. Не она должна приносить эту новость. Не она должна быть вестником, срывающим последние покровы с чудовищной, но правильной с точки зрения их мира, картины. Пусть Астория сама, с торжеством и ядовитой сладостью, сообщит об этом свекрови. Пусть Нарцисса прочитает эту весть на её лице. Гермиона отшатнулась от двери, будто обожглась. «Беременна…» Слово эхом отдавалось в пустоте её черепа. Оно обрушилось на неё с физической тяжестью, пригвоздив к холодной стене коридора. Малфой будет отцом. Ему родит его законная жена. Чистокровного наследника. Фразы складывались в голове сами собой, логичные, неопровержимые, как аксиомы. Так и должно быть. В этом их уродливом, жестоком мире это было единственно верным, единственно допустимым развитием событий. Абсолютная победа правил, против которых она всегда боролась. Но отчего же тогда внутри всё сжалось в ледяной, болезненный ком? Отчего дыхание перехватило, а в висках застучало так, словно она снова бежала по лесу, спасаясь от погони? Это не была ревность. Не могла быть. Это было что-то иное, более страшное — осознание окончательной, бесповоротной неправильности её положения здесь. Она была ошибкой. Аномалией. Пятном на безупречном, хоть и зловещем, гобелене их жизни. Она с силой тряхнула головой, будто отгоняя роящихся ос. «Отбрось. Задвинь. Не твоё дело», — прошипел в голове внутренний голос, холодный и рациональный, единственное, что у неё оставалось. Она не позволит этим мыслям, этим… ощущениям завладеть собой. Нет. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она развернулась и твёрдыми, хотя всё ещё чуть дрожащими шагами направилась обратно — не в свою комнату, а в маленькую библиотеку Нарциссы. Она откроет тяжёлый фолиант, погрузится в изучение традиций, которые презирала, и будет благодарна за каждую бессмысленную деталь, за каждую дату, за каждое правило — за всё, что сможет заткнуть собой дыру, прорванную в её реальности одним-единственным, чудовищным словом. *** Утро следующего дня встретило Гермиону мёртвой тишиной в её комнате. Нарциссы нигде не было. На её тихий вопрос, куда ей следует идти для обсуждения дел, домовик, появившись с неохотным хлопком, проскрипела: — Миссис Нарцисса сегодня занята. Завтракают всей семьёй в летней столовой. Так её милость, миссис Астория, распорядилась. Слова «всей семьёй» прозвучали как щелчок замка, закрывающего дверь перед её носом. Гермиона кивнула, не показывая виду, и, дождавшись, пока домовик испарится, подошла к окну, выходившему в сторону восточного фасада и частично — на залитую утренним солнцем террасу летней столовой. Расстояние и стекло делали сцену немой, но оттого ещё более выразительной. Она видела их, как актёров в изящной, чужой пьесе. Люциус во главе стола, непроницаемый. Нарцисса напротив него, её поза была безупречна, но в наклоне головы читалась сдержанность. И Астория — центр притяжения. Она что-то говорила, её жесты были плавными, триумфальными, рука время от времени касалась живота в немом, но кричащем напоминании. Затем она поднялась. Все взгляды устремились на неё. Люциус медленно, с достоинством, поднялся следом. Он взял бокал, поднял его, его губы шевельнулись, произнося тост. На лицах слуг, застывших у стен, появились подобострастные улыбки. Затем встала Нарцисса. Она подошла к Астории, обняла её. Жест был безупречно формальным, сдержанным, её ладони легли на спину невестки ровно на тот миг, что требовал приличия, и тут же отпустили. И он. Драко. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его фигура была чётко видна. Прямая спина, неподвижные плечи. Но его голова была повёрнута — не к Астории, произносящей тост, не к отцу, поднимающему бокал, а в сторону. Его лицо было скрыто от Гермионы. Она не видела ни ярости, ни покорности, ни расчёта, ни радости отцовства. Только этот отворот, это молчаливое, почти физическое отстранение от празднования, которое разворачивалось вокруг него по воле его жены. Гермиона направилась обратно в библиотеку, теперь уже с почтительным чувством к этому новообретённому, хрупкому убежищу. Раньше вход сюда был для неё закрыт — Астория наложила на двери капризное заклинание, не подпускающее «грязнокровную служанку» к святая святых рода Малфоев. Теперь же Нарцисса своим авторитетом это заклятье сняла. Пространство было не просто большим — оно было всепоглощающим. Высокие, до самого кессонного потолка, стеллажи из тёмного дерева уходили в перспективу, теряясь в полумраке дальних углов. Воздух пах старым пергаментом, воском для полировки и магией, впитавшейся в тысячи кожанных переплётов. Свет проникал сквозь высокие окна, падая пыльными лучами на золочёные корешки и матовую патину свинцовых инкрустаций. Это была не комната для чтения — это был архив власти, магический арсенал и символ наследия. Искушение было слишком велико. Мысль о том, чтобы просто побродить между рядами, провести пальцами по корешкам, просто подышать этим воздухом знаний, пусть и отравленных, была почти физической потребностью. Все были заняты, сейчас её не побеспокоят. Она спустилась на кухню — уже не как вор, а почти как имеющая право, — и, проигнорировав неодобрительный взгляд повара-домовика, заварила себе чашку крепкого, чёрного чаю в простой фарфоровой кружке. С этим трофеем в руках она вернулась в библиотеку, чувствуя странную, запретную свободу. Сначала она двинулась к дальнему, самому мрачному крылу — туда, где хранились трактаты по Тёмным искусствам. Её пальцы скользили по названиям: «Несмертельные муки: продвинутые курсы», «Анатомия страха: магия психологического воздействия», «Души и их расщепление: теория и практика». Она отобрала несколько самых толстых и старых томов про души, надеясь в лабиринте запретных знаний наткнуться на новую, ускользнувшую от них информацию о крестражах. Это была её личная, тайная миссия, последняя связь с борьбой. И вот, аккуратно складывая тяжёлые фолианты на читальный стол у окна, её взгляд упал на соседнюю полку. Она стояла чуть в стороне, ближе к свету, и её корешки были не такими древними, но столь же солидными. Среди трудов по генеалогии и лечению редких магических болезней её взгляд автоматически выхватил название, будто оно было написано пылающими буквами: «Ведение магической беременности. Особенности первого триместра и ритуалы укрепления наследника». Гермиона застыла, чашка с чаем в её руке вдруг показалась невыносимо тяжёлой. Это была не просто медицинская книга. Это была инструкция. Руководство к действию для Астории. Или для Нарциссы, готовящейся стать бабушкой. Она смотрела на золочёные буквы, и перед её глазами снова встала картина с террасы: рука Астории на животе, поднятый бокал Люциуса, холодные объятия Нарциссы. Она резко отвернулась, прижала к груди стопку книг о душах, почти побежала к другому столу, подальше от той полки. Но тень от тех слов, от той книги, уже легла на страницы, которые она открыла. Теперь между строчками о фрагментации души и крестражах мерещились другие образы — не о разрушении, а о… создании. О новой жизни, которая зарождалась в этом доме, в этой семье, по всем правилам их ужасного мира. И она, с своей тайной надеждой найти способ уничтожить Тёмного Лорда, сидела тут же, в самом сердце вражеского логова, с чашкой чая, украденной с их же кухни, и ощущала себя не воительницей, а призраком, бесшумно блуждающим среди доказательств того, что жизнь, вопреки всему, упрямо идёт своим, чудовищно правильным путём. Тишину библиотеки, нарушаемую лишь шелестом её страниц, разорвали тяжёлые, отмеренные шаги. Они отдавались эхом по каменному полу, безошибочно знакомые, врезавшиеся в подкорку за месяцы плена. Сердце Гермионы упало, а затем заколотилось с бешеной силой. Инстинктивно, почти не думая, она схватила стопку книг о душах и крестражах, пытаясь задвинуть их за другие фолианты на столе. Но было уже поздно. Он вошёл в поле её зрения, остановившись у конца ряда. Его фигура заслонила свет от окна. Серые глаза, лишённые всякой теплоты, буравили её, выискивая вину даже в её позе. — Что-то прячешь, Грейнджер? — его голос был ровным, мёртвым, как поверхность застывшего озера. Он неспешно подошёл ближе, его взгляд скользнул по её лицу, а затем упал на корешки книг, которые она так неуклюже пыталась скрыть. Он наклонился, прочитал названия. Его бровь чуть дрогнула. — Интересно, — произнёс он, и в его тоне появилась опасная, ядовитая заинтересованность. — И как же ты собираешься применять информацию, которую, возможно, найдёшь? — Он медленно покачал головой, и в этом движении читалось не столько осуждение, сколько холодное изумление от её наглости или глупости. — И, что более важно, как ты собиралась это скрыть от меня? — Я просто захотела почитать, и всё, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но он звучал слабо, детски неубедительно даже для неё самой. — Брось, — отрезал он, и его голос на миг стал твёрже, вернувшись к привычной насмешке. — Я знаю о крестражах. Так же, как и ты. Мы оба знаем, на что была способна эта информация в твоих руках. — Очень рада, что ты всё знаешь, Малфой, — съязвила она, вскидывая подбородок, пытаясь найти опору в старой враждебности. — Но, как ты сам однажды сказал, я не могу передать никому информацию. Так что я действительно… просто читаю. Утоляю любопытство. Разве это преступление? Он прищурился, его взгляд стал ещё пронзительнее, будто пытался разглядеть ложь между клетками её кожи. — Похоже, когда ты в книгах, к тебе лучше не подходить, — проворчал он. И это замечание, такое неожиданно личное, сорвало с неё все защитные покровы. В голове вспыхнуло воспоминание: полумрак библиотеки Нарциссы, его неожиданное появление, она с книгой в руках, её яростная реакция, бордель… и то, что было после. Та невыносимая, запретная близость, которая следовала за ними по пятам. — Нет, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Голос её сорвался, стал ниже, и в нём прозвучала обида — та самая, которой вообще не должно было быть, которую она сама в себе отрицала. — Лучше тебе просто ко мне не подходить. Она увидела, как его глаза, до этого холодные и аналитические, на миг расширились от лёгкого шока. Он услышал это. Услышал ту трещину в её голосе, тот слом, который выдавал не врага, не пленницу, а девушку, которой больно. Он замер, изучая её лицо, будто пытаясь разгадать новый, неожиданный шифр. — Думаю, нам нужно поговорить об этом, — выдохнул он, и его голос прозвучал приглушённо, словно слова давались ему с трудом. Он не смотрел на неё, а уставился куда-то в пространство над её плечом. — Нет! — она отпрянула, её плечи упёрлись в холодные корешки книг. Голос сорвался на высокой, надломленной ноте. — Не о чем! Абсолютно не о чем говорить, Малфой. Ты воспользовался ситуацией. Своей… рабыней. А я… — она сглотнула, пытаясь выдавить из себя холодную, циничную правду, которая должна была стать щитом, — а я воспользовалась возможностью… снять напряжение. Вместо того, чтобы быть изнасилованной в борделе или здесь, в холодной спальне, я получила нечто более… технически приемлемое. Вот и весь анализ. Драко отшатнулся, словно она плеснула ему в лицо кислотой. В его глазах, обычно таких холодных, вспыхнуло что-то дикое и ранимое — недоумение, смешанное с горькой обидой. — Технически приемлемое? — он повторил её слова с таким леденящим сарказмом, что по её коже побежали мурашки. — Ты думаешь, я бы тронул тебя, если бы не увидел в твоих глазах в тот миг… не эту ненависть, а согласие? Да, чёрт возьми, отчаянное, пьяное, отравленное, но согласие! Ты думаешь, я… Он не закончил. Сжал кулаки, и сухожилия на его шее напряглись. Казалось, он ловит ртом воздух, пытаясь найти слова в этом хаосе. — Я ни о чём не думаю! — выкрикнула она, и голос её предательски дрогнул. Слёзы, горячие и ядовитые, подступили к горлу, сдавливая его. — Я перестала думать, Малфой, с тех пор как попала сюда! Я просто… выживаю! А ты — часть условий выживания! Оставь меня в покое! Ты сам всё расставил по полочкам! Ты — генерал. Я — пленница. Всё очень просто! О! — она бросила это восклицание, как последний, отчаянный удар, — и, кажется, теперь ещё и будущий отец. Мои поздравления. Всё идёт по плану вашего удивительного мира, который ты помогаешь строить. Он замер. Казалось, все краски сбежали с его лица. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — возможно, закричать. В этот момент из-за дальних стеллажей донеслись шаги. Этого мига растерянности хватило. Гермиона, не в силах больше выносить этот взгляд — этот странный, мучительный сплав гнева и чего-то, что походило на отчаяние, — рванулась прочь. Она проскользнула мимо него, оставив в воздухе лишь запах её шампуня и горьких слов. Она бежала, не оглядываясь, потому что боялась его ответных гадостей и её реакций на них.