Мы бросили его

Две недели тишины. Она не видела его. Не слышала его шагов за дверью, не чувствовала его тяжёлого взгляда в спину в коридоре. Эта пустота была одновременно и облегчением, и новой, странной формой пытки. Воздух в поместье, всегда заряженный его присутствием, теперь казался спёртым и безжизненным. Гермиона не спрашивала, где он. Не позволяла себе ни единого вопроса, даже в мыслях, обращённых к самой себе. Она свела все контакты до функционального минимума. Даже встречи с Нарциссой стали сухими, деловыми: обсуждение списков гостей, выбор тканей для драпировок, утверждение меню. Никаких лишних слов. Она была вежливым, эффективным призраком. Нарцисса, кажется, понимала это молчаливое требование оставить её в покое и не настаивала. Но слухи просачивались даже в её добровольную изоляцию. Отрывки разговоров домовиков, долетавшие из-за двери, когда она проходила мимо кухни. Малфой был заграницей. Значит, не просто в отъезде. Он был далеко. Возможно, в опасности. Возможно, творил что-то ужасное. Эта мысль застревала в горле колючим комком, и она глотала его вместе с безвкусной едой. Астория была как змея, лишённая клыков, но оттого ещё более нервная и ядовитая. Она металлась по дому, её настроение менялось от приторно-слащавого, когда рядом были Люциус или важные гости, до истерично-озлобленного. Гермиона стала её излюбленной мишенью для мелких, но изощрённых уколов: «Осторожнее с той вазой, грязнокровка, она стоит больше, чем вся твоя родня», «Ты сегодня бледна. Неужели скучаешь?», сказанное с таким сладким ядом, что хотелось вырвать. Гермиона научилась не реагировать. Просто стояла, опустив глаза, пока яд не стекал с неё, как вода с воска, оставляя лишь холод внутри. Её единственным убежищем, её страстью и её проклятием стала библиотека. Она тонула в фолиантах не метафорически, а почти физически. Пыль въедалась в поры, запах старого пергамента стал её естественным ароматом. Она выискивала любые упоминания о крестражах, о душах, о запрещённых методах сохранения жизни. Она рылась в мемуарах тёмных магов, в отчётах о расследованиях магических катастроф, в трактатах по некромантии. Это был титанический, почти безнадёжный труд — иголка в стоге сена, да ещё и в стоге, где большинство иголок были намеренно сломаны или спрятаны. Но это давало ей цель. Это спасало её разум от сползания в пучину мыслей о нём, о его отъезде, о его ребёнке, о их близости. Однажды, глубоко за полночь, когда даже домовики дремали, она наткнулась на крошечную, ничем не примечательную запись в дневнике какого-то придворного алхимика XVII века. Упоминание об «артефакте, в коем заключена искра бытия владельца, дающая неуязвимость, но требующая якорь из плоти и крови родственника». Сердце её заколотилось. Это было не про крестраж, но концепция была чудовищно похожей. Она лихорадочно стала искать продолжение, другие ссылки, но страница была оборвана, а следующая в книге — вырвана. Кем? Когда? Отчаяние охватило её на миг, но затем сменилось ледяной решимостью. Это была зацепка. Маленькая, но её. Пока он отсутствовал, пока мир вокруг неё кипел своими грязными страстями, она вела свою собственную, тихую войну. С пергаментом и пылью в качестве союзников. И с каждым найденным намёком, с каждой расшифрованной аллегорией, она чувствовала, как крошечная частица её самой — той, что была до плена, — возвращается к ней. Хрупкая, опалённая, но живая. Тьма в коридорах была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь редкими, тусклыми светильниками в железных бра. Воздух был непривычно пустым без вездесущего присутствия Люциуса и Нарциссы, уехавших решать свои дела в сицилийскую резиденцию. Тишина звенела в ушах. Гермиона, уставшая от долгих часов среди пыльных фолиантов, шла быстро, закутавшись в тонкую шаль, стараясь не думать о пугающей пустоте особняка. — Гермиона! Шёпот, грубый и резкий, вырвался из глубокой тени ниши у статуи. Она вздрогнула, сердце ёкнуло и замерло. Из мрака вышел мужчина в чёрном мундире Пожирателя смерти. После откровения Драко на горе о её местонахождении, охрана поместья была усилена — чужие, лица мелькали в коридорах. Слава Мерлину, Гарри до сих пор не предпринял отчаянной, самоубийственной попытки штурма. Она повернула голову, всматриваясь в незнакомые, грубые черты в полумраке. Он приблизился слишком быстро, нарушая все границы, и его рука — большая, с мозолистыми пальцами — схватила её за предплечье. Прикосновение было властным, неприятным. Испуг, острый и животный, вскипел в груди. — Отстань! — её крик, громкий и пронзительный, разорвал тишину коридора, эхом отразившись от каменных стен. Он, не выпуская её руки, резким движением другой руки сорвал с лица маску. Под ней оказалось незнакомое лицо — широкое, с тяжёлой челюстью и маленькими, блеклыми глазами, в которых не было ничего от решимости орденовца. Только странное, липкое возбуждение. — Тише, чёрт возьми! — прошипел он, но его «шёпот» был хриплым и громким. — Я от Ордена. Меня зовут Майк. — Он дёрнул её за руку, потянув в сторону от её маршрута, к тёмному ответвлению коридора, ведущему к служебным помещениям. — Мы стараемся придумать план, как тебя вытащить. Слышишь? Идём за мной, нужно поговорить там, где не услышат. Разум Гермионы лихорадочно работал. Орден. Слово отозвалось в груди болезненной надеждой. Она позволила ему потянуть её на пару шагов, но её разум кричал тревогой. Он вёл её не к свободе, а в ловушку. Подальше от главных залов, куда могли бы зайти другие охранники. — Хорошо, — выдохнула она, сделав вид, что поддаётся, что надежда победила страх. — Только… только отпусти руку, ты мне её сломаешь. Он фыркнул, но ослабил хватку, не отпуская совсем. Эти несколько сантиметров свободы для пальцев стали пространством для мысли. Гермиона лихорадочно перебирала варианты. Не Орден. Никто из своих не прислал бы незнакомца, такого грубого, такого… неправильного. Они бы нашли способ передать знак, условность, что-то известное только ей. Страх сжимал лёгкие, но разум, её последнее оружие, работал с чёткостью отчаяния. Воспользовавшись долей секунды, когда его внимание ослабло, она рванула руку на себя, выкручивая запястье в слабом месте захвата, как когда-то показывал ей Римус в отрывочных уроках самообороны. Это сработало. Она вырвалась и резко отпрянула, спина ударилась о стеллаж с горшками, которые зазвенели угрожающе. Но он был быстрее. Его движение было не магическим, а чисто физическим, хищным. Он шагнул вперёд, и его рука — широкая, сильная ладонь — впилась ей в горло, прижимая к стене. Воздух перехватило. В глазах потемнело. — Жаль, что ты так быстро поняла, — прошипел он, его лицо приблизилось, дыхание пахло табаком и чем-то кислым. — Я думал сделать всё нежнее. Я давно присмотрелся к тебе. Умная. Боевая. Драко Малфой приберёг к себе такую игрушку… жалко делиться. Но раз уж он укатил, а хозяев нет дома… — он усмехнулся, откровенно и мерзко, — может, и мне перепадёт кусочек трофея? По праву сильного. — Малфой убьёт тебя, — выдавила она сквозь сдавленное горло, голос был хриплым, но в нём горела ярость. — Он не любит, когда трогают его вещи. Тем более… без спроса. Мужчина лишь шире улыбнулся, и в этой улыбке не было страха, только презрение. — Он не узнает. Никто не узнает. — Он свободной рукой похлопал по карману мундира, откуда торчала рукоять палочки. — Я отлично подтираю память, грязнокровка. Ты не первая. И не последняя. Его губы, грубые и влажные, с силой прижались к её, пытаясь разжать её стиснутые зубы. Рука начала блуждать по телу,срывая одежду. Он прижался так близко,что она почувствовала его член,внутри все рухнуло. Отвращение и ужас волной прокатились по телу, давая прилив адреналина. Она не думала. Сработал инстинкт, заученное движение. Её колено, с силой, на которую она и сама не надеялась, резко рванулось вверх, точно в пах. Раздался сдавленный стон, и хватка на её горле ослабла. Не полностью, но на миг — достаточно. Она оттолкнулась от него изо всех сил, и он, скрючившись от боли, отпустил её. Гермиона не стала ждать. Она развернулась и побежала. — Сучка! — проревел он позади. Ноги подкашивались, в груди кололо, а в ушах стоял оглушительный звон. Она ворвалась в тёмный коридор через служебный вход и побежала по нему, не разбирая пути. Слёзы, горячие и солёные, текли по её лицу ручьями, застилая зрение, смешиваясь с потом. Она плакала от страха, от ярости, от унижения, от леденящего осознания, насколько она уязвима без своей палочки, без защиты, в этом зверинце, где каждый хищник считал её своей законной добычей. Мужчина выстрелил ей в спину. Это было не смертельное заклинание, а что-то вроде оглушающего щелчка — удар магического тока, от которого свело ноги. Она споткнулась, полетела ладонями вперёд, и грубо поцарапала их о шершавый каменный пол. Острая боль пронзила колени, а щекой она с силой чиркнула о выступ стены. Тёплая кровь тут же выступила на коже. Но адреналин был сильнее. Она не сдалась. Не позволила телу подчиниться боли. Исдав рык, она оттолкнулась от пола и, почти не чувствуя рук, рванулась дальше, оставляя на камне мазки крови. И тогда из тени арки впереди, там, где коридор поворачивал к его личным покоям, возникла фигура. Движение было стремительным, беззвучным. Сильная рука обхватила её за талию не грубо, а с властной, неумолимой точностью, и рывком притянула к себе, укрывая своим телом. Вишня, дорогая шерсть, холодный воздух с улицы и подспудная, знакомая опасность. Малфой. Он был здесь. Не за границей. Здесь. В своём доме. В самый момент, когда мир готов был разверзнуться под ней. Облегчение, острое и всепоглощающее, ударило в виски, отключив на миг все защитные механизмы, всю гордость, всю вражду. Её тело отреагировало раньше разума. Она обвила его руками, вцепилась в ткань его пиджака, уткнулась лицом в грудь, и всё, что копилось неделями — страх, напряжение, унижение, ярость, та самая невыносимая обида и та ещё более невыносимая тоска — вырвалось наружу в виде слез. Не тихих, а глубоких, сотрясающих всё тело рыданий, которых она не могла сдержать. Он замер от неожиданности. Его тело напряглось под её хваткой. Затем его руки — сначала нерешительно, потом твёрже — обняли её, прижимая к себе, заслоняя от пустого коридора. — Грейнджер… — его голос прозвучал прямо над её головой, не холодный, а сдавленный, полный немого вопроса. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Его пальцы осторожно приподняли её подбородок. — Что случилось? Ты ранена? Его взгляд, обычно такой аналитический и отстранённый, сканировал её лицо, задерживаясь на ссадине на щеке, на потёках крови и грязи. Он увидел разорванные рукава, царапины на её ладонях. И в его серых глазах, в глубине, промелькнула не ярость, не гнев, а настоящая, неподдельная тревога. Та самая, которую он так тщательно скрывал всегда. Это была не тревога хозяина за испорченную вещь. Это было что-то более личное, более человеческое. И от этого, в потоке слёз и боли, ей стало ещё страшнее — и ещё безопаснее одновременно. Его руки, всё ещё обнимающие её, стали твёрже, почти жёсткими, когда он увидел всю картину: разорванную одежду, дрожь, которую она не могла остановить, дикий, животный ужас в её глазах, ещё не уступивший место облегчению. Его собственное лицо стало маской из мрамора, но под ней играли мышцы — скула дёрнулась, губы сжались в тонкую белую линию. — Кто? — одно слово прозвучало тише шепота, но с такой ледяной, смертоносной чёткостью, что даже её рыдания на миг затихли. Она не смогла выговорить ничего вразумительного, лишь судорожно вдохнула и снова спрятала лицо у него на груди, как будто пытаясь стереть увиденное, вдохнуть его запах вместо запаха страха и пота. Он не настаивал. Осторожно, но невероятно бережно, он провёл ладонью по её волосам, спутанным и влажным от слёз, а затем, не отпуская её, скользнул взглядом вниз по коридору, откуда она прибежала. В его глазах вспыхнуло холодное, хищное понимание. Он услышал отдалённые, неуверенные шаги — её преследователь, оправившись, шёл по следу. — Подожди, — сказал он ей, и это уже был приказ, но приказ, окрашенный чем-то иным. — Он ничего не сделает тебе. Он развернул её за плечи и мягко, но неумолимо протолкнул в дверь своего кабинета, которая оказалась в двух шагах. Затем он вышел обратно в коридор, и дверь закрылась за ним с почти беззвукным щелчком. Гермиона села на кресло, пытаясь успокоиться. Из-за двери не доносилось ни звука. Абсолютная, звенящая тишина, которая была страшнее любого крика. Прошло, возможно, пять минут. Потом послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Дверь открылась. Он вошёл один. От него пахло ночным воздухом и чем-то металлическим, резким. Он не смотрел на неё сразу. Подошёл к бару, налил в стакан чего-то янтарного, выпил залпом, поставил стакан со стуком. Потом медленно обернулся. — Его больше нет, — произнёс он тем же мёртвым, ровным тоном, что и в библиотеке, но теперь за ним стояла не пустота, а бездонная, чёрная ярость. Он подошёл к ней медленно, как к раненому зверю, и опустился на одно колено перед креслом, чтобы его лицо оказалось на уровне её. Все маски — генерала, холодного манипулятора, пьяного собственника — слетели. Взгляд, который он устремил на неё, был голым, незащищённым и пугающе интенсивным. В нём бушевала сосредоточенная, ледяная ярость, направленная на того, кто посмел, но под ней, как трещины в леднике, проглядывала голая, животная тревога. — Он… — голос Драко сорвался, стал ниже, резче. — Успел что-нибудь сделать? Гермиона, всё ещё переводя дух, лишь мотала головой, чувствуя, как судорожные вздохи постепенно уступают место дрожи в коленях. Её пальцы впились в обивку кресла. Малфой не сказал больше ни слова. Он резко махнул рукой, и в воздухе материализовалась маленькая фарфоровая баночка с тёмной мазью, пахнущей бадьяном и чем-то горько-целебным. Его движения были быстрыми, точными, но не грубыми. Он взял её подбородок, чтобы зафиксировать лицо, и начал обрабатывать ссадины на её щеке и ладонях. Прикосновения его пальцев были неожиданно лёгкими, почти клинически отстранёнными, но от них по коже бежали мурашки, смешивая боль с чем-то другим — с облегчением, которого она стыдилась. — Спасибо, — выдохнула она, едва слышно, не в силах сдержать этот автоматический, человечный порыв. Его лицо исказилось, словно от физической боли. Он нахмурился, сжал губы, отвернулся на секунду, будто её благодарность была кислым лимоном, который он не мог заставить себя проглотить. Он встал, отойдя на шаг, создав дистанцию, будто обжёгшись. Ярость вернулась в его глаза, но теперь она была приправлена горьким, непонимающим раздражением. — Почему, — начал он, и голос его снова был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, почти шепотом, заставляющим её наклониться вперед, чтобы расслышать. — Почему бежала сюда? Из всех мест… Сюда? В доме полно охраны. Почему именно ко мне? — Я… я не знала, кому верить, — выдохнула она, её голос был хриплым от слёз. — Он сказал, что от Ордена. Потом… потом стало ясно. А сюда… — она замолчала, сама не понимая, что за иррациональный импульс привёл её именно к его порогу. — Сюда, — закончил он за неё, и в его голосе прозвучала странная, горькая усмешка. — Потому что даже я, в твоих глазах, оказался меньшим из зол в этом проклятом доме. Или… — он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным, — потому что подсознательно знала, что я единственный, кто разорвёт на куски любого, кто посмеет коснуться того, что принадлежит мне. — Он замолчал, изучая её реакцию. Потом тише, почти беззвучно, спросил: — Все же я уже не такой абсолютный монстр в твоих глазах? Вопрос висел в воздухе, нагруженный всем их прошлым — жестокостью, унижениями, той ночью и её недавними словами о «технической приемлемости». Гермиона подняла на него глаза. Вспомнился их последний разговор в библиотеке, её собственная язвительность, его отчаяние. — Ты не монстр, — сказала она наконец, голос её был тихим, но твёрдым. — Монстры не… не возвращаются с заданий посреди ночи, чтобы случайно спасти ту, кого считают вещью. Он усмехнулся, но в этот раз усмешка была лишена горечи, лишь усталой самоиронией. — Но я и не герой, золотце. Герои не держат людей в плену. Не играют в грязные игры с их жизнями. И не заключают сделки, ставя их на кон в игре в квиддич. Не переписывай историю. Я — то, что я есть. И сейчас это оказалось для тебя полезным. Не более того. Я не спасаю принцесс от драконов, Грейнджер, я и есть дракон. Они молча смотрели друг другу в глаза. В его взгляде не было вызова, только усталое принятие этой сложной, уродливой правды. В её — остаточный шок, благодарность и мучительное непонимание, куда всё это ведёт. Первой не выдержала она, опустив взгляд на свои ладони. Тишина стала менее напряжённой, более интимной и неловкой. — Когда ты вернулся? — спросила она, чтобы её разбить. — Полчаса назад, — ответил он, отрываясь от неё и направляясь к массивному столику с графинами. — Только вошёл в кабинет, услышал крик и топот. — Его рука снова потянулась к графину с виски. — Думаю, тебе не стоит пить в моём присутствии, — вдруг сказала она, и в её голосе прозвучала горькая ирония. — Это, как показывает недавний опыт, плохо заканчивается… для всех участников. Он замер с графином в руке, повернул голову и посмотрел на неё. На его губах появилась настоящая улыбка — не холодная, не саркастическая, а быстрая, почти невольная, от которой его лицо на миг стало моложе и менее закрытым. — Колкость, Грейнджер? В таком состоянии? — Он покачал головой, но поставил графин на место. — Ты права. Чай будет уместнее. Морвенна! Перед ними с тихим хлопком материализовалась домовиха. Она была одета в опрятное платье цвета тёмного янтаря, а её большие, светящиеся глаза сразу же нашли Гермиону. Увидев кровь на её платье и свежие, розовые следы на щеке, Морвенна прижала длинные уши к голове, а её тонкие пальцы беспокойно зашевелились. — Господин, мисс, — поклонилась она, но её взгляд не отрывался от Гермионы, полный немой тревоги. — Уже всё в порядке, Морвенна, — мягко сказала Гермиона, успокаивающим тоном. Домовиха выпрямилась, но уши её всё ещё были прижаты. Она перевела взгляд на Драко, ожидая приказа. — Принеси чай, Морвенна. Для мисс Грейнджер — успокаивающий, с мёдом. И что-нибудь лёгкое поесть. Для меня — крепкий, чёрный, без всего. — Слушаюсь, господин, — прошелестела домовиха и исчезла так же бесшумно, как появилась, бросив на Гермиону последний, полный беспокойства взгляд. Когда они остались одни, Драко медленно вернулся и снова опустился на диван, уже не на колени, а как хозяин, принимающий гостя в своём кабинете после тревожного происшествия. Воздух между ними снова изменился — теперь в нём висело не только пережитое насилие, но и это хрупкое, новое перемирие, скреплённое чашкой чая и призраком улыбки. Гермиону грызло несколько вопросов изнутри, не давая покоя. Опасение, стыд, простая человеческая потребность знать — всё смешалось в ней. Она решила, что уже нечего терять. Ситуация уже достигла дна, и рыть глубже было некуда. — Малфой… — начала она неуверенно, глядя на свои руки. Он вздохнул, откинувшись на спинку дивана, и провёл рукой по лицу — жест усталой, почти отцовской досады. — Только не говори, что ты опять во что-то вляпалась, — он покачал головой, но в его глазах мелькнула не злоба, а что-то вроде утомлённого ожидания. — Точнее, во что-то ещё. Тебя вообще нельзя оставлять без присмотра, ты — ходячая, вечная проблема. — Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Раньше я думал, что это твои болваны ходят за тобой по пятам,чтобы ты их вытаскивала из передряг. Теперь начинаю понимать — они просто следили, чтобы ты сама не натворила чего-нибудь грандиозно-катастрофического. — Эй! — она нахмурилась, и на миг в её голосе вспыхнул отголосок старой, школьной обиды. — Я не виновата, между прочим! В том, что твои «коллеги» — извращённые ублюдки! — Так что же ты хотела сказать? — спросил он, снова глядя на неё с тем же выжидающим, усталым вниманием. Она сделала глубокий вдох, сжимая пальцы так, что они побелели. — Ты… ты рад? Он нахмурился, искренне не понимая. — Чему? Она заставила себя не отводить взгляд, хотя каждое слово давалось с трудом. — Тому, что станешь отцом? Тишина в кабинете стала густой и тяжёлой, как смола. Он замер, его лицо потеряло всякое выражение, став маской. Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах мелькают мысли, слишком быстрые, чтобы их расшифровать. — Это так… пугающе, — продолжила она тише, уже не глядя на него, а в стену за его спиной. — В наше время. Во время войны. Приносить в этот мир новую жизнь… Это огромная ответственность. И опасность. Да и мы… мы очень молоды для этого. Хотя, — она горько усмехнулась, — наверное, в твоём мире, среди «чистых» кровей, это самый подходящий возраст. Продолжить род. Она замолчала, дав ему переварить её слова. Она не ждала искреннего ответа. Ждала сарказма, грубости, напоминания о её месте. Но то, что последовало, заставило её сердце сжаться. — Я не знаю, — вырвалось у него, и он закрыл лицо руками. Движение было не театральным, а усталым, почти отчаянным. — Я не готов к этому. Не сейчас… а возможно, и никогда. — Он поднялся и подошёл к окну, его силуэт был тёмным на фоне лунного света. — Разве ты сама видишь меня отцом? Я не хочу быть таким, как Люциус. — Ты можешь и не быть таким, — тихо сказала Гермиона, но её слова прозвучали слабо даже в её собственных ушах. — Сначала я не воспринимал эту новость всерьёз, — продолжал он, словно не слыша её. Он говорил не с ней, а с самим собой, с темнотой за окном. — Я до сих пор не могу понять… как это получилось. Гермиона нахмурилась, его слова казались странными даже в контексте его потрясения. — Эм… Драко, ну, когда мужчина и женщина спят вместе, у них может появиться ребёнок. Это базовый принцип биологии, — произнесла она, и её голос прозвучал неловко, почти по-школьному. Он весело, коротко хмыкнул, обернувшись к ней. На его губах мелькнула тень той старой, насмешливой ухмылки. — А я и не знал, — покрутил он головой, и его тон стал чуть ровнее, но в нём всё ещё звенела горечь. — Спасибо за просвещение, заучка. Но я не об этом… — Он снова отвернулся. — Неважно. У нас с Асторией не может быть ребёнка. Как я думал. В его глазах, в поникшей линии плеч она видела не просто растерянность. Она видела огорчение. Глубокую, подлинную печаль, которая шла вразрез с его образом циничного генерала. Это его огорчало. — Почему же передумал? Что изменилось? — спросила она, не в силах сдержать любопытство. Он медленно повернулся к ней, и в его взгляде появился странный, почти неуловимый прищур — смесь хитрости и усталого откровения. — Я заглянул в одну интересную книжку. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — В ту, в которой ты однажды нашла… мой большой секрет. Секрет нашего рода. Гермиона замерла. Воздух в комнате словно стал гуще. — Ваша родословная… — прошептала она, вспоминая тяжёлый фолиант в его комнате, магию крови и имён. — Да, — коротко кивнул он, засовывая руки в карманы брюк. — Её не обманешь. В ней… уже появился новый Малфой. — Он фыркнул, и в звуке слышалось что-то между отвращением и изумлением. — Без лица. Просто силуэт. И пустая страница, ждущая своего заполнения. — Это… действительно волшебно, — протянула Гермиона, её ум аналитика мгновенно ухватился за магическую механику явления. — Но как книга может быть так уверена… — она запнулась, покраснев, — то есть, вдруг ребёнок не родится? Но он уже отмечен. — Даже если он не родится, — тихо, почти философски произнёс Драко, снова опускаясь на диван, будто под тяжестью этой мысли, — он уже Малфой. Он просто… есть. У моего отца должен был быть брат или сестра. Бабушка потеряла ребёнка на раннем сроке. Но в книге… этот силуэт всё ещё занимает своё место. Пустой, но неприкосновенный. Он посмотрел на неё, и в его взгляде была невыносимая ясность. — Так что, видишь ли, Грейнджер, — его голос стал очень тихим, — это не вопрос хочу я или нет. Не вопрос готов ли. Это уже случилось. Он уже здесь. В чернилах и магии нашей крови. И теперь мне нужно решить… что написать на этой пустой странице. И кем быть тому, чьё лицо должно появиться вместо этого силуэта. Мне не дали выбора. Даже в этом. — Я думала, ты был бы счастлив узнать, что станешь отцом. Для вас, для вашей семьи… это же так важно, — промолвила Гермиона, и её голос прозвучал тихо, почти извиняюще. Она отвела взгляд, чувствуя, как вторгается в слишком личную территорию. — Я слышала, как Люциус… ругался с Асторией из-за… того, что она не может забеременеть. Я думала, у вас были проблемы, которые теперь… решены. Горькая, короткая усмешка сорвалась с его губ. — Была бы моя воля, — он резко вдохнул, будто в груди не хватало воздуха, — я бы не стал отцом. Никогда. Тяжёлую тишину, повисшую между ними, нарушил тихий скрип двери. В комнату вошла Морвенна с подносом в руках. Она поставила серебряный чайник, две тонкие фарфоровые чашки и тарелку с печеньем на низкий стол, поклонилась в пустое пространство между гостями и бесшумно испарилась. Драко, не глядя, разлил тёмный, ароматный чай. Пар поднимался тонкими струйками, затуманивая воздух между ними. Он пододвинул одну чашку и тарелку к Гермионе. — Грейнджер, — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, был нерешителен. Это отсутствие уверенности было настолько ему не свойственно, что заставило её встрепенуться. — То, что ты тогда сказала… о том, что я воспользовался тобой… это не так. Гермиона поставила чашку обратно на блюдце с глухим лёгким лязгом. Она округлила глаза, не веря своим ушам. — Это было… нечто большее, — он выдохнул, с трудом подбирая слова, будто каждый давился гвоздём. — Но мы… мы просто не можем. Это — он зажмурился, — больные чувства пленницы к своему истязателю. Я тысячу раз говорил тебе, я не хороший. Я далеко не такой, каким ты, наверное, пытаешься меня представить в самые слабые моменты. Но я бы не стал… пользоваться тобой. — Последние слова он произнёс с такой тихой, сокрушённой ясностью, что они прозвучали не как оправдание, а как горькое признание в невозможной правде. — Никогда. Он не смотрел на неё. Он смотрел на свои руки, сжимавшие горячий фарфор, будто пытаясь впитать его боль, чтобы не чувствовать другую. — Драко… — её голос был тихим, словно она боялась спугнуть хрупкое что-то, хотя это «что-то» уже лежало в осколках. — Не ищи во мне что-то светлое, — перебил он резко, не глядя на неё. — Его там нет. Его выжгли давно. Она замолчала, переваривая не столько его слова, сколько своё собственное решение. Он был прав. Генерал армии Тёмного Лорда. Отец ребёнка своей жены. И он только что назвал всё, что могло быть между ними, болезнью. Он ни разу не сказал о чувствах. Лишь о её «больной привязанности». Значит, так оно и есть. И так будет лучше. Безопаснее. Проще. — Я… не ищу, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала металлическая решимость, которую она сама в себе взрастила. — Можешь не переживать. Она отпила чай, обжигая язык, но боль была кстати. Она решила добить этот вечер, раз уж он начался с правды. Пусть закончится ей же. — Ты бы отдал меня Флинту? — прошептала она, не глядя на него, уставившись в тёмную жидкость в чашке. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты хотел избавиться от меня? Или наказать? Он не ответил сразу. Когда она рискнула поднять на него взгляд, она увидела на его лице обиду — быструю, искреннюю, как щелчок хлыста. Но прежде чем она успела её осознать, её сменило сожаление — глубокая, тяжёлая тень. И почти мгновенно обе эмоции были скрыты под привычной, ледяной надменностью. — Он бы не выиграл, — заявил Малфой, и в его голосе прозвучала не бравада, а холодная, железная уверенность. — Но если бы он смог, — настаивала она, впиваясь в него взглядом. — Не смог бы, — отрезал он, и в его тоне было окончательное решение. — Ты не знаешь этого наверняка. В игре всё может случиться. Он устало выдохнул, ссутулившись на мгновение, словно сдаваясь под тяжестью её вопросов и, возможно, своей собственной лжи. — Даже если бы каким-то, совершенно невероятным образом, он смог… — он сделал паузу, — то, если ты не забыла, я его арестовал. За предательство. В комнате повисла тишина, густая от невысказанного. Гермиона медленно поставила чашку. — Значит, я права, — произнесла она тихо, но чётко. Её глаза были широко открыты, в них читалось не триумф, а горькое понимание. — Ты уже знал. Ты уже знал, что арестуешь его. Драко шокировано уставился на неё. Его лицо потеряло всякую маску, обнажив чистое, неприкрытое изумление. Серые глаза, обычно такие холодные, теперь были широко распахнуты. — Что… что ты этим хочешь сказать? — его голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Драко, только выслушай меня, — быстро попросила Гермиона, поднимая руку в умиротворяющем жесте, — прежде чем накричать. Просто выслушай. В его глазах читалось уже не просто непонимание. Там, в самой глубине, мелькнула искра чего-то, что было похоже на… страх? — Я слышала ваш разговор с Тео, — начала она, нервно перебирая пальцами складки своего платья. — На балконе. В тот вечер я… убиралась там. — Чёрт! Грейнджер! — воскликнул он, и в его голосе прозвучала вспышка гнева, но она тут же сменилась скорее потрясённым удивлением. Он резко встал, словно не в силах усидеть. — Почему… почему я не увидел этого в твоих воспоминаниях? — Он выпалил вопрос, и в нём слышался почти профессиональный интерес, смешанный с ужасом. — Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? Если бы кто-то залез в твою голову в моё отсутствие? Если бы Темный Лорд приказал доставить тебя к себе на допрос? Он бы вырвал это из тебя за секунду! — Никто бы этого не узнал, — спокойно, почти мягко ответила она, и её голос звучал успокаивающе, странным образом ободряюще. — Как и ты не узнал бы, если бы я сама тебе не сказала. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — По той же причине, по которой никто не сможет увидеть в моих воспоминаниях… твою тайну. Тайну вашего рода. Он уставился на неё с почти раскрытым ртом. Шок был настолько полным, что он на мгновение потерял дар речи. — Мама… — наконец выдохнул он, и в этом одном слове было целое море понимания, обиды и странного облегчения. — Я, конечно, знал, что вы… сдружились. Что я, наверное, и половины того, что вы обсуждаете, не знаю. Но это… — он не нашёл слов, лишь провёл рукой по лицу. — Ты спас друга, — продолжила Гермиона, её голос стал твёрже. Она сделала шаг навстречу ему, сокращая дистанцию. — Ты не захотел быть его палачом. Ты выбрал его, а не слепое послушание. — Она смотрела на него так пристально, будто пыталась прожечь взглядом его защитные стены. — Ты так отчаянно хочешь убедить меня — и, наверное, самого себя — в том, что ты монстр. Но так ли это на самом деле, Драко? Или ты просто лучший актёр в этой трагедии, даже для самого себя? Он резко отвернулся от неё, будто её слова были физическим ударом. Гермиона поняла — она зашла на опасную, минную территорию. Но отступать было поздно. Семя сомнения было брошено. Теперь давить на него было бы бессмысленно и жестоко. Молча, стараясь не нарушать хрупкое перемирие, она вернулась в кресло. Рука сама потянулась к чашке, но мысли были далеко. И тут она осознала — она ужасно хочет есть. Адреналин от пережитого страха, от борьбы, от этого невероятно напряжённого разговора сжёг все запасы, и теперь тело требовало топлива. Она взяла печенье — хрупкое, маслянистое — и откусила кусочек, стараясь жевать как можно тише. Малфой всё ещё стоял у камина, неподвижный, его взгляд был прикован к танцующим языкам пламени, будто он искал в них ответа на её вопросы или на свои собственные. Тишина снова стала тяжёлой, но уже иного свойства — не враждебной, а размышляющей. И в этой тишине у неё вырвался новый вопрос, логичный, почти детский в своей простоте: — Но я не понимаю… зачем это Нотту? Драко медленно повернулся к ней. И на его лице появилось нечто неожиданное — не ухмылка, а прыск смеха, короткий, почти неуловимый, и в его глазах вспыхнул странный, усталый, но живой блеск. — Полгода назад, вероятнее всего, я бы тоже не смог его понять, — сказал он, проводя рукой по волосам, сбивая их с привычного безупречного вида. Потом его взгляд стал серьёзнее. — Грейнджер, ты задаёшь слишком много вопросов. Это прозвучало не как угроза, а как усталое констатирование факта. Почти прямое указание: его терпение и сегодняшняя, необъяснимая снисходительность подходят к концу. Границы восстановлены. Гермиона кивнула, поняв намёк. Она встала, собираясь уйти, дать ему пространство, вернуться в свою комнату, в свою клетку, чтобы переварить этот чудовищный вечер в одиночестве. — Стой. Одно слово, тихое, но неоспоримое. Она замерла. — Останься сегодня в этой комнате, — сказал он, уже не глядя на неё, уткнувшись взглядом в какие-то бумаги на столе. — Я до утра буду здесь работать. Затем, не спрашивая и не объясняя, он лёгким движением палочки наколдовал на диване мягкую подушку и тёплый плед. Свет в комнате приглушился, оставив лишь островок освещения у его рабочего стола и мягкий полумрак у дивана. Гермиона изучающе, с недоверием посмотрела на него. Это предложение было странным, двусмысленным, возможно, опасным. Но в глубине души она поняла его истинный смысл. Он не предлагал близости. Он предлагал убежище. После того, что чуть не случилось в коридорах, возвращаться в тёмные, безлюдные коридоры поместья одной было страшно. Здесь же, в его кабинете, под его молчаливой, отстранённой защитой, она могла быть в относительной безопасности. Даже от него самого. Она действительно не хотела идти одна. И это осознание было почти таким же унизительным, как и всё остальное. Молча, без лишних слов, она кивнула. Приняла его странное, непрошеное предложение. Сняла туфли, устроилась на диване, укутавшись в плед, который пах пергаментом и чем-то чужим, но знакомым. Она лежала, прислушиваясь к скрипу его пера по бумаге, к потрескиванию огня, и чувствовала, как напряжение медленно покидает её тело, оставляя после себя лишь глухую, всепоглощающую усталость. Они не были вместе. Они были просто… в одной комнате. Двое узников одной и той же войны, разделённые пропастью, но на эту ночь — странным, молчаливым перемирием. *** Утренний свет, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы, разбудил Гермиону не резко, а постепенно, как возвращение из глубокого, беззвёздного колодца. Она лежала на диване, укутанная в плед, и несколько секунд не могла понять, где находится. Затем память вернулась: кабинет, ночь, его присутствие за столом, скрип пера. В комнате стояла тишина. Полная, гулкая. Она села и осмотрелась. Кабинет был пуст. Драко исчез, будто его и не было — лишь запах вишнёвого одеколона, дорогой бумаги и старого дерева всё ещё висел в воздухе, как призрак. Но на его рабочем столе, рядом с аккуратно сложенными документами, стоял поднос. Завтрак. Не просто крошки хлеба, а настоящий: яичница-болтунья, ещё тёплая, несколько ломтиков розовой ветчины, сыр, свежий хрустящий багет. И кружка чёрного кофе, а рядом — маленький кувшинчик с молоком. После завтрака она направилась в свои покои, чувствуя себя странно — отдохнувшей, но уязвимой, без доспехов прошедшей ночи. И на повороте коридора её путь преградила Астория. Блондинка шла ей на встречу, её взгляд медленно, с отвращением, прошёлся по Гермионе, по её помятому, вчерашнему платью, по растрёпанным волосам. — Грязнокровка, — процедила она, и в её голосе не было обычной истеричной злобы. Было неудовлетворение. Разочарование. Как будто она ожидала увидеть что-то другое — синяки, следы борьбы, признаки явного насилия — а увидела лишь усталую девушку в помятой одежде. — Астория, — прошипела Гермиона, останавливаясь и впиваясь взглядом в лицо противницы. Она увидела там не торжество, а досаду. — Ты ожидала другого? — О чём ты? — фальшиво-невинным тоном спросила Астория, но её глаза выдали её. Они мельком скользнули по её шее, будто ища свежих отметин, которых не было. Гермиона не стала продолжать. Она просто прошла мимо, нарочито задев её плечом. Жест был мелким, детским, но в нём была вся её накопленная ярость. — Ах, как ты смеешь! — взвизгнула Астория театрально, хватаясь за живот в преувеличенном защитном жесте. — Отлично! Я расскажу Драко! Ты напала на меня! На беременную жену! Ещё один повод, чтобы выкинуть тебя из нашей жизни навсегда! — Яд срывался с её губ, но звучал он уже как заезженная пластинка. Гермиона не обернулась, просто продолжила идти, чувствуя на спине её горящий взгляд. После долгого, почти обжигающе горячего душа, смывавшего с кожи запах страха, камина и его кабинета, и после переодевания в чистое, простое платье, Гермиона спустилась в сад. Ей отчаянно нужен был воздух, пространство, ощущение чего-то настоящего, кроме каменных стен и человеческих интриг. Она решила начать уборку в летней столовой — открытой веранде с видом на розы. Работа руками всегда помогала ей думать. Как назло, едва она взяла в руки тряпку, как на веранду ворвались Астория и Дафна. Старшая Гринграсс сияла. Не просто улыбалась — она излучала такое самодовольное, беззаботное счастье, что оно казалось почти оскорбительным на фоне всеобщей напряжённости. И Гермиона заметила деталь: на её безымянном пальце больше не было обручального кольца. Оно не просто отсутствовало — оно было снято демонстративно, как знак новой, обретённой свободы. Сестры бурно обсуждали что-то, усевшись за стол. Дафна, судя по её скованным жестам, опущенным глазам и слабым попыткам улыбнуться, была явно не в восторге от того, что говорит её сестра. Её взгляд то и дело беспокойно скользил по Гермионе, будто она извинялась за это вторжение. Астория же, не обращая на Гермиону ни малейшего внимания, как на мебель, щебетала о чём-то громко и оживлённо. В этот момент домовик с тихим хлопком материализовался рядом со столом, склонившись в ожидании приказа. Дафна, будто уколотая невидимой иглой, резко отвела взгляд от сестры и устремила его куда-то за спину Гермионы. Её напряжённое выражение на миг смягчилось, в уголках глаз дрогнуло что-то неуловимое. Грейнджер, следуя её взгляду, обернулась. Вдалеке, у каменной ограды сада, стояли Блейз Забини и Теодор Нотт. Они о чём-то спокойно беседовали, и солнечный свет падал на профиль Блейза, делая его почти мирным. Увидев их, а точнее — одного из них, лицо Дафны озарила краткая, непроизвольная улыбка. Она была такой искренней и такой быстро погашенной, что от неё стало щемить в груди. — Дафна! — взвизгнула Астория, следуя за её взглядом, и её голос снова стал пронзительным, полным фальшивого ужаса. — Забудь его уже, ради всего святого! Ты только что потеряла достойного жениха. И, хорошо, что не успела выйти за него замуж, — она снизила голос до ядовитого шёпота, но так, чтобы Гермиона непременно слышала, — иначе наша семья была бы опозорена такими… связями. Навечно запятнана. Дафна злобно, с такой силой, на какую только была способна её обычно сдержанная натура, посмотрела на сестру. Но Астория, словно закованная в броню собственного превосходства, не замечала ничего. Она поправила воображаемую пылинку на своём безупречном платье. — Думаю, отец скоро найдёт тебе куда более подходящую партию. Настоящего чистокровного… — Астория! — голос Дафны прозвучал не криком, а низким, металлическим рычанием, в котором наконец прорвалось наружу всё её долготерпение. — Достаточно! Блондинка лишь округлила глаза с видом непонятой мученицы. — Я же только добра тебе желаю! Будь благодарнее. Это же позор, — она снова повысила голос, делая акцент на слове, — что девушка твоего положения и возраста до сих пор не замужем. У людей начинают появляться… вопросы. — Хватит говорить о моей личной жизни! — выпалила Дафна, вкладывая в слово «личной» всю горечь того, что эта «личность» никогда ей не принадлежала. — И о позоре. Ты звучишь точь-в-точь как отец. — А ты — как наша мать! — парировала Астория с внезапной, жестокой резкостью. — Вечно витаешь в облаках, с глупыми мечтами о чём-то большем… — она не закончила, но презрительный жест был красноречивее слов. Они замерли, сверля друг друга взглядами — одна в холодной, самодовольной ярости, другая — в сдавленном, кипящем отчаянии. Воздух между ними трещал от ненависти. Наконец Дафна резко отвела глаза. Её взгляд упал на живот сестры, на эту новую, главную козырную карту Астории. — Думаю, мне пора, — сказала она тихо, ледяным тоном. — И тебе не стоит переживать. В твоём… положении. С этими словами, брошенными как последнюю, тонкую отравленную иглу, Дафна резко встала. Не глядя больше на сестру, она направилась прочь с веранды — не в дом, а в сад, прямой, почти вызывающей походкой, прямо в сторону двух мужских фигур у ограды. Её спина была пряма, но в каждом движении читалось отчаянное желание вырваться из клетки, пусть даже на несколько минут, к тому, кто смотрел на неё не как на актив или обузу, а как на Дафну. *** Гермиона чувствовала усталость не просто душевную, а глубинную, физическую. Тело стало тяжёлым, непривычно вялым. Даже короткая прогулка по коридору отзывалась лёгкой одышкой, а мысли путались, как в тумане. Она зашла в одну из полутемных гостиных и почти рухнула на широкий диван, не в силах сделать ни шага больше. Намерение было просто посидеть минуту, но тяжесть век, смешанная с лёгким головокружением, стала невыносимой. Тряпка выскользнула из ослабевших пальцев, и сон накрыл её мгновенно, беспробудно, как провал в тёмную, тёплую воду. Девушка проснулась от ощущения, что диван под ней подавился. Чужая тяжесть рядом нарушила её уединение. Она открыла глаза, сознание возвращалось медленно, сквозь липкую паутину дремоты. Рядом сидел мужчина, его лицо было скрыто развёрнутым Ежедневным пророком. В первые сонные секунды она не могла сообразить, кто это — силуэт казался чужим в полумраке. — О чёрт! — воскликнула она инстинктивно, пытаясь резко сесть, но движение отозвалось тупой, странной тяжестью, заставив её замереть на мгновение. — Успокойся, — знакомый голос прозвучал ровно. Драко отложил газету. — Ты так сладко спала, что я решил не будить. — Он взглянул на часы. — Время ещё есть. — Время? — переспросила она, с трудом фокусируя взгляд. Её тело всё ещё молило о продолжении сна, каждая клетка будто кричала об истощении. Малфой поднялся с дивана, его лицо в тени было непроницаемым. — Нам нужно будет напомнить миру о твоём существовании, — выдохнул он, и в его тоне слышалось нежелание. — Поттер не полез в ловушку, на которую рассчитывал Темный Лорд. Орден за месяц захватил три тюрьмы, перехватил состав с зельями. Они… на подъёме. Озлоблены. Волан-де-Морт считает, что твоё фото в прессе подольёт масла в огонь, заставит их совершить ошибку. Гермиона закатила глаза, чувствуя, как тошнотворная волна отвращения подкатывает к горлу — и не только от перспективы фотосессии. Её снова нарядят в унизительные тряпки, заставят изображать покорность. Но под этой горечью билась ликующия искра: Гарри жив. Орден действует. Они не сдаются. — Но ты так не считаешь? — спросила она, пристально наблюдая за ним. — Нет, — коротко бросил он. — Злить их сейчас — глупо. Эта злость — их двигатель. Они пытаются остановить Поттера успехами на фронте и обещаниями найти тебя. Только поэтому он ещё не явился сюда сломя голову. — Но одной злости недостаточно… что-то изменилось? — она пыталась собрать мысли в кучу, но мозг, затуманенный усталостью и недомоганием, отказывался работать чётко. — Да, — его голос стал тише. — Мы думаем, у них появился шпион. На уровне, близком к командованию. Шпион. Слово ударило, как глоток чистого воздуха. Это мог быть их шанс. Настоящий, осязаемый. После битвы за Хогвартс сеть информаторов была выкорчевана. Если появился новый… Но тут же холодный внутренний голос добавил: если его не раскроют. Если это не двойная игра. Она прикрыла глаза, чувствуя, как головокружение возвращается, смешиваясь с внезапным приступом надежды и страха. Всё было слишком сложно. Гермиона поднялась с дивана с ощущением, будто её конечности налиты свинцом. Каждое движение требовало усилия, преодоления глубокой, костной усталости, которая, казалось, въелась в неё за последние недели. — Во сколько приедет Скиттер? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжималось от отвращения при мысли о похотливом объективе репортёрши. — Мы поедем к ней, — поправил Драко, слегка склонив голову. В его тоне сквозила та же неохотная обязательность, что и у неё. — Нужно быть на месте через час. Одежда уже ждёт тебя в комнате. — Куда? — её голос дрогнул, несмотря на все усилия. Перспектива покинуть даже эту клетку и оказаться на чужой, враждебной территории вселяла животный страх. Драко встал, его тень накрыла её на мгновение. — В одну из тюрем. Ту, которую Орден не смог захватить в прошлый раз. Но, — он сделал короткую паузу, и в его глазах мелькнуло что-то холодное и расчётливое, — мы уверены, что они попытаются снова. Им нужны доказательства, что ты жива. Он вышел, не дожидаясь дальнейших вопросов, оставив её одну в полумраке гостиной. Слово «тюрьма» отозвалось в ней ледяным эхом. Не абстрактная тюрьма, а конкретная. С камерами. С пленными. С знакомыми лицами, возможно. С теми, кого считали погибшими или пропавшими. С теми, кого пытали. Свидетельницей чьих страданий ей предстояло стать. Внезапная, острая волна тошноты подкатила к горлу, заставив её схватиться за спинку дивана. глубоко вдохнула, пытаясь подавить спазм, мысли путались: фотосессия, тюрьма, возможные знакомые… *** Тюрьма, как её называли Пожиратели, «Утёс Отчаяния», вырастала из свинцовых вод Северного моря, как гниющий зуб. Это был не просто остров — это была одинокая скала, отполированная ледяными ветрами и ненавистью. Серые, циклопические стены из неправильных базальтовых глыб вздымались в хмурое небо, не обещая защиты, а лишь констатируя безысходность. От них веяло сырым холодом смерти, не смягчённым возрастом, а законсервированным злобой. Воздух был насыщен солёной водяной пылью и тем специфическим запахом, что возникает там, где годами вымораживают надежду. Ветер на вершине утёса был не просто сильным — он был злобным. Он выл в расщелинах стен, хлестал острыми каплями ледяной воды, забирался под одежду и высасывал тепло из костей. Гермиона, одетая в тонкое платье из голубовато-серого шёлка, которое должно было подчёркивать её «хрупкость» и «зависимость», казалась на этом ветру тростинкой. Ткань мгновенно прилипла к телу, обрисовывая каждый мурашок, каждую дрожь. Платье было изящным, но совершенно не для этого места — его лёгкость на фоне угрюмых камней была жестокой насмешкой. Волосы, уложенные в строгий, но элегантный узел, сейчас рвал ветер, и пряди хлестали её по лицу, как плётками. Рядом с ней Драко Малфой был другим человеком. Точнее, он вернулся к своей роли. Он был в чёрном, строгом генеральском мундире. Его плащ развевался за ним, как тёмное знамя. Его осанка была прямой, лицо — ледяной, непроницаемой маской. Он был Генералом Малфоем, и его присутствие делало и без того леденящую атмосферу ещё более напряжённой, заряженной безмолвной угрозой. Они прошли через массивные, скрипящие ворота во внутренний двор. Это было замкнутое пространство, мощеное скользким от влаги камнем. Здесь уже ждала Рита Скиттер. Она потирала руки от холода рядом с громоздкой фотокамерой на треноге. «Фото зона» представляла собой жалкую попытку создать контраст: расстеленный на камнях потрёпанный тёмный ковёр и высокий, готический стул, на который Гермионе предстояло сесть. Фоном служила одна из самых мрачных стен тюрьмы. Съёмка длилась недолго, но для Гермионы время растянулось в вечность. Каждая вспышка магниевой лампы Скиттер была подобна удару. Её заставляли сидеть прямо, но со склонённой головой, сложить руки на коленях, смотреть куда-то в сторону от объектива — образ покорной, сломленной пленницы. Она машинально выполняла указания, но её взгляд постоянно, панически скользил по тёмным, узким окнам. Она боялась увидеть в них лица — изможчённые, полные надежды, которая вот-вот умрёт при виде её здесь. Но окна были пусты. Более того, вокруг было подозрительно мало охраны. Лишь несколько угрюмых стражников у ворот, да пара патрулей на стенах. Для такого объекта — неприлично мало. — Где все заключённые? — прошептала она Драко в перерыве, когда Скиттер отвернулась, что-то яростно обсуждая со своим помощником-фотографом. Её голос был едва слышен из-за воя ветра. — Здесь… слишком пусто. Он стоял чуть позади, наблюдая за процессом. Не глядя на неё, сквозь стиснутые зубы, нехотя ответил: — Почти всех вывезли. Накануне. Эти слова прозвучали как приговор. Всё стало ясно. Эта фотосессия была не просто напоминанием миру. Это была пыль в глаза для Ордена. И её снова использовали. Не просто как трофей, а как живой, дышащий инструмент эмоционального шантажа. Каждая её унизительная поза на этих фотографиях должна была стать отравленной иглой в сердце Гарри, Рона, каждого, кто её помнил. Она была рычагом давления, и её собственное тело, застывшее в фальшивой покорности на ледяном ветру, было главным доказательством того, насколько эффективно этот рычаг можно использовать, чтобы сломить дух тех, кто пытался бороться. От этой мысли тошнота, преследовавшая её с утра, подкатила с новой, невыносимой силой, и она едва удержалась, чтобы не схватиться за холодную спинку стула. Наконец, оглушительные щелчки камеры прекратились. Рита Скиттер, потирая замёрзшие пальцы, довольно окинула взглядом свою аппаратуру и слащаво улыбнулась Малфою. — Потрясающе атмосферные кадры, генерал! — прощебетала она. — Настоящая драма! Публика сойдет с ума. Она тут же перешла к допросу, выпытывая у Драко детали «жизни» Гермионы в поместье, подбирая слова для статьи, которая должна была быть одновременно похабной и жалостливой. Гермиона стояла в стороне, не слушая, чувствуя, как её тело леденеет не только от ветра, но и от внутреннего омерзения. Наконец, Скиттер, получив всё, что хотела, ретировалась с помощником, и её ядовитое присутствие словно развеялось вместе с клубами пара на морозном воздухе. Дышать стало чуть-чуть легче, но иллюзия свободы была мимолётной. К Малфою тут же, почти крадучись, подбежал молодой охранник, совсем мальчишка. Его поза — вжатая в плечи голова, дрожащие руки, — кричала о животном страхе перед генералом. — Генерал, — выпалил он, запинаясь, — почти всех отправили, как и приказали. В южную тюрьму или… в личные камеры к командирам. — Он замялся, глотая ком в горле. — Мы не знаем, что делать с… с Уизли. Слово «Уизли» ударило по Гермионе с силой физического удара. Сердце не просто ёкнуло — оно замерло, пропустило несколько ударов, а потом заколотилось с такой бешеной скоростью, что в висках застучало. О, нет. Нет, нет, нет… Мысли пронеслись вихрем: Рон? Джордж? Перси? Даже Чарли… Кто? Кто попал в эту мясорубку? Долго сдерживаемая, подступающая тошнота, смешанная с леденящим ужасом и отчаянием, прорвалась. Она не успела даже отвернуться. Спазм вырвался наружу прямо здесь, на скользкий базальт двора тюрьмы. Она согнулась пополам, её тело сотрясали конвульсии, смешивая содержимое пустого желудка с желчью и горьким вкусом абсолютного кошмара. Драко, ещё секунду назад слушавший доклад, мгновенно рванулся к ней. Он отстранил охранника почти что ударом плеча. — Чёрт! — прорычал он, не в силах сдержать ярость, направленную на ситуацию. Он выхватил из кармана мундира чистый платок. — Я подойду позже! — бросил он охраннику, отсылая его прочь, и протянул платок Гермионе. Но ей было не до платка. Её трясло. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули потоком, смешиваясь с соплями и остатками рвоты на её подбородке и платье. Это был неконтролируемый, постыдный распад. Все ужасные мысли — образы измученного, возможно, мёртвого Рона, Джинни, закованной в цепи, — пронеслись в её голове, оставив после себя только пустоту и леденящий ужас. Драко не прикасался к ней. Он стоял рядом, сжав кулаки, его лицо было искажено гримасой чего-то, что могло быть отвращением, но больше походило на такую же беспомощную ярость. Затем он резко взмахнул палочкой. В воздухе материализовался простой глиняный стакан с чистой, прохладной водой. Он молча протянул его ей, отведя взгляд, давая ей хоть каплю достоинства в этом море унижения. Вода в её зажатых в конвульсиях пальцах расплёскивалась, но несколько глотков помогли смыть со рта мерзкий привкус и немного прийти в себя, хотя мир вокруг всё ещё плыл и звенел от внутреннего крика. Малфой одним резким, точным движением палочки очистил её платье от следов рвоты, и шелк снова стал холодным и безжизненным, как и прежде. Но он не мог стереть бледность её лица и дрожь в руках. — Кто? — выдохнула Гермиона, и это было не слово, а хриплый стон, вырвавшийся из самой глубины. Драко скривил губы, явно не желая произносить это имя. Молчание было хуже любых слов. — Малфой! — её голос сорвался на крик, пронзительный и полный отчаяния, заглушающий вой ветра. — Кто это?! Пожалуйста… скажи мне… — Последние слова сломались на полуслове, превратившись в сдавленное рыдание. — Не нужно, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе вдруг прорвалась неподдельная, усталая смягчённость. — Это не твой Рональд. Успокойся. Но это не успокоило. Это только сильнее зажгло в ней ледяной, пронзительный страх. Она вцепилась в его руку, забыв о всяких условностях, её пальцы впились в ткань мундира. — Пожалуйста, — прошептала она, и её взгляд, полный такой бездонной, животной мольбы, её поза — сломленная, дрожащая, — её голос, лишённый всякой гордости… что-то надломило его. На долю секунды маска генерала треснула. В его серых глазах, обычно таких пустых или холодных, мелькнуло нечто глубокое и мучительное — сожаление. Не просто досада, а настоящее, горькое сожаление. Он поддался. Но лишь на миг. Почти сразу же его лицо снова застыло, приняв привычное, отстранённое выражение, хотя в уголках глаз осталась напряжённая складка. — Фред Уизли, — произнёс он ровно, без интонации, как будто зачитывал строчку из отчёта. Имя прогремело в тишине двора громче любого заклинания. Эти два слова были не просто информацией. Они были выстрелом. Прямым попаданием в самое сердце её надежды, которую она даже не осознавала, что хранила. Фред. Они давно похоронили его. После того как он пропал без вести, не оставив тела, не оставив надежды. Прошли месяцы. Не было ни слухов, ни намёков. Они смирились с его смертью, оплакивая его вместе с Джорджем, который стал тенью самого себя. И теперь… теперь оказывается, что всё это время он мог быть здесь. В аду, подобном этому. Живой. Или… или то, что от него осталось. Гермиона отшатнулась, её рука сама собой отпустила рукав Драко. Мир вокруг завертелся, но на этот раз не от тошноты. От осознания чудовищной, несправедливой жестокости всего, что происходило. Один из самых жизнерадостных, самых светлых людей, которых она знала… оказался здесь, в этой каменной могиле. И она, стоя здесь, в своём жалком шелковом платье, была беспомощна что-либо сделать. — Сиди здесь, — бросил Драко через плечо, его голос был стальным, не терпящим возражений. Он уже разворачивался, чтобы пойти за скрывшимся в черном проёме двери охранником. Но она не смогла. «Нет», — вырвалось у неё, и это было даже не слово, а инстинктивный вопль. Она подскочила, схватив его за рукав уже во второй раз за эти минуты. — Малфой, прошу тебя… дай мне его увидеть. — Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было вызова, только голая, беззащитная мольба. — Пожалуйста. Ненадолго. Просто… увидеть. — Грейнджер, — он резко повернулся к ней, и она увидела, как напряжены его скулы, как твёрда линия губ. Он мотал головой, и в этом движении была не просто отказ, а отчаянное предупреждение. — Даже не думай. Но она уже не могла остановиться. Эта потребность была сильнее страха перед ним, сильнее инстинкта самосохранения. — Прошу… Драко… — её голос сорвался на шёпот, полный такой искренней, невыносимой боли, что, казалось, она должна была растрескаться даже эти ледяные стены. Она хотела сказать Фреду… Она не знала, что именно. Что Джордж — тень, но живёт. Что их мама плачет каждую ночь. Что его помнят. Что его любят. Что он не забыт. Эти слова жгли её изнутри, требуя выхода. Малфой стоял перед ней, и его тело было сродни натянутой тетиве. Жилы на шее и висках вздулись, пульсируя в такт яростному сердцебиению. Его руки то сжимались в кулаки до побеления костяшек, то разжимались, будто он не знал, что с ними делать. В его глазах бушевала внутренняя буря. Пауза длилась вечность, наполненная воем ветра и тиканьем невидимых секунд. Затем его губы сжались в тонкую белую нить. — Пять минут, — холодно, безжизненно отрезал он, словно выдавливая слова из себя. Он даже не взглянул на неё, подтверждая согласие. Просто резко развернулся и зашагал к чёрному входу в тюрьму. *** Внутри тюрьмы холод был иного свойства. Он не резал кожу ледяными лезвиями ветра, а впитывался в кости, тихий, сырой, неумолимый. Воздух пах плесенью, ржавчиной, мочой и отчаянием. Узкие, низкие коридоры, вырубленные прямо в скале, давили со всех сторон. Сырые стены местами блестели влагой. Каждая дверь камеры, мимо которой они проходили, была распахнута настежь, открывая взгляду пустые, мрачные каморки с голыми каменными лежанками. Эта пустота была зловещей — она кричала о недавнем насильственном переселении, о том, что людей здесь рассматривали как скот, которого можно перегнать с одного загона в другой. На втором этаже они вышли в более просторное, но от того не менее мрачное помещение — что-то вроде караульного зала. И посреди него, под слабым светом факелов, стояла клетка. Не камера с дверью, а именно клетка из толстых, чёрных, покрытых ржавчиной магически усиленных прутьев. Рядом, как бездушные статуи, замерли два стража в чёрных мантиях и зловещих серебряных масках Пожирателей Смерти. В клетке сидела фигура. Худая до костлявости, неестественно высокая, но сгорбленная, будто невидимая тяжесть придавила её к полу. Фред был облачён в грязные, рваные обноски, которые висели на нём мешком, подчёркивая жуткую худобу. Его когда-то яркие, огненно-рыжие волосы были коротко, почти под ноль, подстрижены, открывая бледную кожу головы и шрамы на черепе. Это лишало его последних следов той беспечности, что была его визитной карточкой. — Оставьте нас, — скомандовал Малфой, и его голос, низкий и не терпящий возражений, отозвался эхом в каменном зале. Стражи, не проронив ни звука, развернулись и скрылись в темноте коридора. Фред повернулся на звук. Движение было медленным, болезненным. Его вид был ужасен. Лицо, всегда такое оживлённое и полное озорных ухмылок, стало серым, землистым, с резко очерченными скулами и впалыми щеками. Глаза, некогда ярко-голубые и полные искр, теперь провалились в тёмные круги, их цвет потускнел, но в них всё ещё теплился огонёк — дикий, испуганный, живой. Всё лицо было испещрено шрамами разной свежести и сине-багровыми садинами. Он выглядел на двадцать лет старше. Его взгляд, скользнув по Малфою с ненавистью и страхом, мгновенно нашел Гермиону. По его измученному лицу пробежала целая буря эмоций: радость узнавания, мгновенная, ослепляющая; затем ужас — понимание, что она здесь не спасительница, а такая же пленница; и наконец — сокрушительная боль от этого открытия. — Гермиона… — его голос был хриплым, почти неузнаваемым. И тут же по его грязным щекам побежали слёзы, оставляя чистые полосы на серой коже. — Нет! Нет! — замотал он головой, словно пытаясь отрицать реальность её присутствия здесь, в этом аду. — Фред! — её собственный голос сорвался с губ воплем, в котором смешались облегчение, боль и отчаяние. Она бросилась к клетке, её руки инстинктивно потянулись сквозь прутья, жажду прикоснуться, убедиться, что это не мираж, что он жив, что он здесь. Её пальцы были в миллиметре от холодного металла, когда чья-то сильная, холодная и властная рука обхватила её запястье и резко оттянула назад, заставив споткнуться. — Не трогай её, Малфой! — рявкнул Фред, с силой вскочив на ноги внутри клетки, его истощённое тело вдруг напряглось, как у загнанного волка. В его глазах вспыхнула первобытная ярость. Драко даже не взглянул на него. Его внимание было приковано к Гермионе, которую он удерживал на расстоянии. — Ты идиот, Уизли, — прошипел он сквозь зубы, и в его голосе звучало не презрение, а почти что раздражённое предостережение. — Клетка бьётся током, когда к ней прикасаются. Ты хочешь, чтобы её швырнуло на стену, или чтобы у неё остановилось сердце? Фред испуганно посмотрел на Гермиону, осознавая, как близко она была к опасности. Малфой, видя, что непосредственная угроза миновала, разжал пальцы и отпустил её запястье. Он молча, с выражением ледяной отстранённости, отошёл к узкому, грязному окну, уставившись в серый просвет неба, демонстративно давая им иллюзию уединения, хотя его присутствие висело в сыром воздухе тяжёлой, невидимой грозовой тучей. — Гермиона, — голос Фреда прозвучал тише, но настойчивее, — что ты тут делаешь? Как ты… — он глотнул, с трудом выговаривая, — как ты попала к нему? — Фред… — её голос сорвался, превратившись в сдавленное рыдание. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули с новой силой. — Мне так жаль… Мы не думали… То есть, Джордж… он всегда верил, что ты жив. Гарри тоже… — слова вырывались беспорядочным потоком, смысл тонул в истерическом коме вины и горя. Она не могла собрать в кучу ни одной связной мысли. — Всё… всё в порядке, — попытался он её успокоить, и на его измученном лице появилось нечто, напоминающее улыбку. Но это было похоже скорее на гримасу боли, искажённую попытку прежнего легкомыслия. — Так даже лучше… что вы меня похоронили. Не стоило рисковать ради меня. — Он замолчал, и в его потухших глазах на миг вспыхнула тоска. — Как… мама и отец? «Лучше?» Это слово прозвучало в её голове как пощёчина. Лучше — думать, что он мёртв, чем знать, что он медленно умирает здесь, в этой клетке? — Они живы… — выдохнула она, опустив голову, не в силах смотреть ему в глаза. — Были живы… до того, как я попала в плен. — Она решила не обременять его правдой об Артуре, о его потерянной памяти. Вместо этого в её сознании всплыло другое воспоминание, обрывок прошлой, почти счастливой жизни, которое, как ей показалось, могло стать крохотным лучом для него. — Фред… твоя сестра… Джинни… она беременна. Она не знала, удалось ли Джинни сохранить ребёнка после той битвы, после всех потрясений. Но она отчаянно хотела в это верить. Хотела подарить ему хоть какую-то надежду, пусть и призрачную. Со стороны окна послышался едва уловимый звук. Малфой резко обернулся, услышав её слова. Его лицо оставалось непроницаемым, но между бровей легла резкая, недовольная складка. Но на лице Фреда происходило преображение. Сквозь грязь, синяки и истощение пробилась настоящая улыбка. Слабая, но искренняя. Та самая, в уголках которой когда-то прятались тысяча проказ. На мгновение в его впавших глазах вспыхнул прежний огонёк. — Я… стану дядей? — прошептал он, и его голос дрогнул уже не от боли, а от чего-то тёплого и хрупкого. — Вот это да… — Он покачал головой, будто не веря, и этот жест был полон горькой нежности и странного, неистребимого жизнелюбия, которое даже эта клетка не смогла окончательно убить. Эта новость, крошечная и далёкая, стала для него глотком воздуха из того мира, который он думал, потерял навсегда. — Грейнджер. — Голос Драко прозвучал негромко, но с такой металлической чёткостью, что перерезал воздух между ними. Он подошёл, нарушая хрупкое пространство, которое сам же им предоставил. — Время. Гермиона и Фред синхронно подняли на него взгляды — в её глазах читалась яростная обида, в его — привычная, закалённая ненависть. Но оба молчали. Протестовать было бессмысленно. — Гермиона, — Фред выпрямился во весь свой рост внутри клетки, его голос, хриплый, но внезапно полный твёрдой, неистребимой веры, прозвучал как заклинание. — Держись. Слышишь меня? Держись. Гарри и Рон… они никогда тебя не бросят. Никогда. Они спасут тебя. Они найдут способ. — О, Фред… — её голос сорвался на сдавленное хныканье, полное такой невыносимой нежности и боли, что она сама не могла её вынести. — Идём. — Малфой не стал церемониться. Его рука обхватила её выше локтя — не грубо, но с непререкаемой силой — и потянула от клетки. Она инстинктивно сопротивлялась, упираясь, её взгляд был прикован к Фреду. — Ты забыла? Пять минут! — выкрикнул он ей в лицо. — Даже они опасны! — в его голосе прозвучало нечто похожее на предостережение, но уже лишённое терпения. — Идём! Гермиона бросила Фреду последний взгляд — не прощальный, а клятвенный. Взгляд, в котором было обещание, что она не забудет. Что она не сдастся. Затем она позволила Драко увести себя, её шаги были тяжёлыми, будто её ноги вросли в каменный пол. Холодный воздух снаружи ударил в лицо, но не смог очистить лёгкие от запаха тюрьмы и горя. Драко уже протянул руку, чтобы обхватить её для аппариции. — Почему? — её голос прозвучал тихо, но с какой-то новой, опасной настойчивостью. Она не двигалась. — Почему его до сих пор здесь держат? Если он… если он никому не нужен? Малфой опустил руку. Он выдохнул, и пар от его дыхания рассеялся в морозном воздухе. — Значит, вы и правда надеялись, что он мёртв, — хмыкнул он, но в звуке не было насмешки, только горькая констатация факта. — Мы уж думали, вы просто решили его бросить. — Мы искали его! — вспыхнула она, и её голос зазвенел от возмущённой боли. — Месяцами! Никто не знал о Фреде ничего! Ни одного намёка, ни одного слуха! — Потому что он был личной игрушкой Тёмного Лорда, — холодно пояснил Драко, его глаза сузились. — Волан-де-Морт сам проводил с ним… сеансы. Искал в его голове слабости Поттера, ваши планы. Когда он от него устал, то отдал Долохову. Для его… опытов. Над теми, кто считает себя неприкосновенными. Гермиону передёрнуло от отвращения. «Опыты над чистокровными» — даже в её самом страшном кошмаре не было такого извращения. — Но почему здесь? — не отступала она. — Потому что Антонин Долохов проводит в этой тюрьме времени больше, чем у себя дома, — резко бросил Малфой, явно желая поставить точку. — Грейнджер, ты ничего не можешь сделать. Не забивай себе голову. Идём. — Он снова протянул руку. — Нет. — Она отшатнулась, отбросив его ладонь. В её глазах горел странный, почти безумный огонь. — Я не могу. Но ты можешь. Малфой округлил глаза. На его лице мелькнуло чистейшее, неподдельное изумление, быстро сменившееся ледяной, защитной усмешкой. — И зачем, интересно, мне это? Я что, благотворительностью занялся? — Ты не хочешь такой жизни, Драко! — выпалила она, перебивая его, не давая ему надеть привычную маску. — Нет! И не говори мне, что ты чистое зло, я в это уже не верю! Я видела. Ты спас друга! Ты… — Грейнджер! — его голос прошипел, как раскалённый металл, опущенный в воду. Он резко огляделся по сторонам, его взгляд выискивал невидимые угрозы в пустом дворе. — Не здесь. Не сейчас. Поговорим об этом… потом. Гермиона скрестила руки на груди, её поза выражала недоверие и вызов. — Ты не станешь об этом говорить «потом», Малфой. Ты забудешь. Или сделаешь вид, что забыл. Он замер, и в его глазах, устремлённых на неё, бушевала внутренняя борьба. Ярость, страх, усталость и что-то ещё — то самое «что-то», что заставляло его нарушать правила. — Обещаю, — выдохнул он наконец, и слово прозвучало тихо, но с неожиданной тяжестью, как клятва. — Обещаю, что выслушаю. Но не сейчас. Не здесь. Она смерила его долгим, изучающим взглядом, ища ложь. Медленно, всё ещё не веря, но не видя другого выхода, она кивнула. И прежде чем он успел двинуться, она сама шагнула вперёд и схватила его за руку — не как пленница, а как соучастница, затевающая опасную игру. Её прикосновение было холодным и твёрдым. В следующее мгновение мир сжался в тугой узел, вырвав их из ледяного ада тюрьмы. Они материализовались в полумраке одной из малых гостиных на втором этаже. Резкий переход с ледяного ветра в затхлую, неподвижную теплоту дома заставил Гермиону пошатнуться. От недосыпа, стресса и глубокой, подтачивающей усталости ноги буквально подкашивались. Она повернула голову в сторону Драко, уже открывая рот, чтобы потребовать выполнения обещания, продолжить тот опасный разговор, — но её остановил тихий, зловеще знакомый звук. Лёгкий плеск жидкости, льющейся в хрусталь. В самом тёмном углу комнаты, в кресле у потухшего камина, сидела Астория. Лунный свет, пробивавшийся сквозь штору, выхватывал лишь бледный овал её лица и блеск бокала в руке. Её взгляд, острый и неподвижный, как взгляд змеи, был прикован точно к тому месту, где были соединены их руки. Драко резко, почти отшвырнув, освободил свою руку из захвата Гермионы. Движение было настолько стремительным и грубым, что та отшатнулась. Он сделал шаг вперёд, заслоняя её собой, его тело напряглось. — Астория, — его голос прозвучал низким, опасным шёпотом, — что ты забыла здесь среди ночи? Блондинка медленно поднялась с кресла. Её движения были неестественными, словно она играла роль. В руке она держала почти полный бокал тёмно-рубинового вина. — А что мне ещё делать, — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций, — когда мой муж исчезает в неизвестном направлении… со своей… — её взгляд, полный ненависти и триумфа, сверкнул поверх его плеча в сторону Гермионы, — …шлюхой? — последнее слово она выплюнула, как отравленную конфету. — Ты заставляешь меня переживать, — она театрально провела ладонью по едва заметному изгибу своего живота, — когда мне нельзя этого делать! Малфой провёл рукой по лицу, в жесте предельной, измотанной усталости. — Вот я. Я дома. Если это всё — убирайся в свою комнату. Спи. — Его взгляд упал на бокал в её руке, и в его глазах вспыхнула новая, холодная искра. — Разве тебе можно пить, дорогая? — произнёс он с подчёркнутой, ледяной вежливостью, которая была страшнее крика. — Поставь. Немедленно. Астория явно была уже изрядно выпившей. Её равновесие было шатким, движения — покачивающимися, нелепыми, лишёнными привычной ей изящной жёсткости. — Немного… можно, — она буркнула в ответ и нарочито, вызывающе, отпила из бокала. — И вообще… когда это тебя стало так интересовать моё здоровье? И здоровье твоего ребёнка? — Она прыснула коротким, истеричным смешком, в котором слышались слёзы и ярость. В комнате повисло тяжёлое молчание. Гермиона, чувствуя, как её присутствие лишь разжигает этот отвратительный спектакль, попыталась бесшумно проскользнуть к двери. Но Астория, словно обладая радаром на её движения, резко шагнула в сторону, преградив путь. Её глаза, остекленевшие от алкоголя и ярости, сверлили Гермиону. — Куда ты собралась, грязнокровка? — её голос был сиплым, полным презрения. — Тебе же, наверное, нравится смотреть, как ты уродуешь нашу семью! — Не дожидаясь ответа, она с размаху швырнула бокал в стену рядом с головой Гермионы. Хрусталь разбился с оглушительным треском, брызги вина и осколков обрызгали стену и край платья Гермионы, заставив её инстинктивно дёрнуться и отпрянуть. — Прекрати! — рёв Драко прозвучал не как приказ, а как взрыв. Он шагнул вперёд, но Астория уже не слушала. — О! Как всегда! Ты как всегда защищаешь её! — она выкрикнула это, повернувшись к мужу, а затем снова к Гермионе, подступая так близко, что та почувствовала запах вина и безумия. — Хотя я — твоя жена! Я — твоя законная жена! И мать твоего ребёнка! — Каждое слово было ударом молотка. — А она — мусор! Безродная грязь… И прежде чем кто-либо успел среагировать, Астория, собрав всю силу, что у неё была, со всего размаху ударила Гермиону по лицу. Удар был оглушающим. Не столько по силе — ослабленная алкоголем, Астория не могла ударить по-настоящему сильно, — сколько по неожиданности, по наглости, по унижению. Звон в ушах, вспышка боли, и Гермиона, потеряв равновесие, отшатнулась назад, её спина ударилась о косяк двери. Но следующее движение было ещё быстрее. Драко молниеносно оказался между ними. Его рука, как стальная ловушка, впилась в запястье Астории, сжимая так, что останется след. Он притянул её к себе, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Что ты, блять, творишь?! — заорал он, и его голос был не человеческим, а звериным рыком, от которого задрожали стёкла в окнах. Его лицо, обычно бледное, побагровело от чистейшей, неконтролируемой ярости. — Посмотри на себя! Ты пьяная! Ты беременная! И ты распускаешь руки?! Твою мать, ты совсем с ума сошла?! Астория, под воздействием его крика и дикой силы его хватки, сжалась. Алкогольная бравада испарилась, обнажив первобытный, животный страх. Она осознала, что натворила. — Не смей, — прошипел он уже тише, но от этого каждое слово било, как плеть, — никогда. Трогать её. Поняла меня? Если ты ещё раз поднимешь на неё руку, или даже взглянешь в её сторону со своим бредом, я собственноручно закрою тебя в твоих покоях до самых родов. А теперь — убирайся. Пока я не сделал того, о чём мы оба потом будем жалеть. Он резко отпустил её руку, будто отшвыривая что-то грязное. Астория, пошатываясь, отступила на шаг, её глаза были полы слёз стыда, ярости и паники. Она бросила на Гермиону полный ненависти взгляд, но слова застряли у неё в горле. Драко стоял, тяжело дыша, спиной к Гермионе, сжав кулаки. Воздух в комнате вибрировал от его нерастраченной ярости. Гермиона, прижимая ладонь к горящей щеке, смотрела на его напряжённую спину. — Что здесь происходит? — голос Нарциссы, тихий, но пронизывающий, разрезал тяжёлый воздух. Она стояла в дверном проёме, запахнувшись в тёмный шёлковый халат. Её лицо, всегда такое безупречное, было неестественно бледным, почти прозрачным в лунном свете. Глаза, острые и всевидящие, за секунду обвели комнату, выстраивая картину: разбитый хрусталь, пятно вина на стене, Гермиона у двери с прижатой к щеке рукой, Драко, застывший в позе неостывшей ярости. — Что за шум среди ночи? — Мама, уже всё нормально, — отрезал Драко, но его голос потерял прежнюю свирепость. Взгляд, встретившийся с материнским, мгновенно смягчился, сменив гнев на острую, немедленную тревогу. Вслед за Нарциссой, как тень, появился Люциус. На нём был строгий ночной халат, но лицо выражало не сонливость, а глубокое, нехарактерное беспокойство, направленное явно не на сына и не на скандал. — Какое шоу вы устроили в ночи? — произнёс он, и его ледяной взгляд скользнул по Драко, а затем прилип к жене, к её бледности, к чуть заметной дрожи в руках. — Милая, идём обратно в постель, — сказал он, и в его голосе, обычно таком надменном, прозвучала неприкрытая забота и желание её уберечь. Он мягко, но властно обнял её за талию, словно пытаясь передать ей часть своей устойчивости. Астория, ещё не остывшая от унижения и ярости, развернулась к старшим Малфоям. Её лицо было искажено гримасой обиды. — Ничего нового не происходит! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визгливую ноту. — Ваш сын в очередной раз доказал свою «преданность»… своей настоящей жене! С этими словами, брошенными как последнюю, жалкую стрелу, она, рыдая, выбежала из комнаты, оставив за собой эхо своих слёз. Но Драко уже не обращал на неё внимания. Его взгляд был прикован к матери. — Мама, — его голос стал тихим, почти детским в своей обеспокоенности. Он сделал шаг к ней. — Что с тобой? Ты выглядишь… — Ничего такого, о чём стоит беспокоиться, милый, — мягко перебила его Нарцисса. Она подняла руку и нежно, с непривычной нежностью провела ладонью по его щеке, смахивая невидимую пыль его гнева. — Просто недомогание. Люциус, идём, — она повернулась к мужу, — если уж здесь всё в порядке. Гермиона тоже не сводила с Нарциссы глаз. Она выглядела не просто уставшей, а больной. Бледность была нездоровой, восковой. Она стояла прямо только потому, что Люциус почти держал её, его рука на её спине была не просто жестом, а опорой. — Драко, — голос Люциуса прозвучал с непривычной усталой резкостью, когда они уже поворачивались к выходу. Он обвёл Гермиону холодным, оценивающим взглядом, полным явного неодобрения. — Пожалей свою мать. Хватит этих истерик твоей капризной жены, спровоцированных… — он не договорил, но смысл был ясен, — из-за неё. Если ты не забыл, Астория носит твоего наследника. Будь к ней внимательнее. И дай всем нам, наконец, выспаться. Гермиона, поймав последний взгляд Драко — растерянный, отстранённый, погружённый в тревогу за мать, — тихо удалилась. Вмешиваться сейчас было бы жестоко и бесполезно. Ему нужно было остаться наедине с этим новым витком беспокойства и с обломками ночного скандала. К тому же, её собственное тело подавало неумолимые сигналы. Усталость, более глубокая, чем просто недосып, давила на плечи, сковывала мышцы. Веки налились свинцом. Даже шум в ушах от удара и адреналин от пережитого конфликта не могли перебить всепоглощающее, животное желание спать. Оно было похоже на побег, на единственное доступное убежище. Она прошла по тёмным коридорам, её шаги были беззвучными. В своей комнате она, не раздеваясь, рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Сознание отключалось стремительно, унося с собой образ впалых глаз Фреда, багровое от ярости лицо Драко и восковую бледность Нарциссы, — сплетая их в один безысходный, тяжёлый клубок, который она понесёт с собой и в мир снов, где не было спасения от реальности.