Свидетель

Гермиона нехотя открыла глаза. Сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман глубокого, тяжёлого сна. Она была плотно закутана в тёплое одеяло, словно кто-то позаботился о том, чтобы она не замёрзла. Яркий солнечный свет, пробиваясь сквозь теперь открытые шторы, заливал комнату, предвещая безмятежный, почти насмешливый, солнечный день. В голове пронеслись обрывки вчерашнего дня. Мысли вызвали привычную тяжесть в груди. Она потянулась, разминая затекшие мышцы, и повернулась набок — чтобы резко вскрикнуть, задохнувшись от неожиданности. В кресле у холодного камина сидел Драко Малфой. Вернее, не сидел — он дремал, откинув голову на спинку, его обычно безупречные волосы были слегка растрёпаны, а лицо в расслабленном состоянии выглядело моложе и… уставше. От её крика он вздрогнул и открыл глаза. Серые зрачки были затуманены сном, но быстро прояснились. — Грейнджер, — пробурчал он хриплым, сонным голосом, морщась от яркого света. — Зачем так орать?  — Не каждый же день я просыпаюсь и обнаруживаю тебя в своей комнате! — выпалила она, сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Она приподнялась на локте, прижимая одеяло к груди. — Что ты тут делаешь? И… как давно? Малфой зевнул, широко, по-кошачьи, и медленно поднялся, поправяя смятую рубашку. На его лице не было ни смущения, ни объяснений, только привычная, слегка раздражённая усталость. — Я зашел проверить, как ты, — он повернулся к камину, щёлкнул пальцами, и пламя вспыхнуло, отбрасывая тёплые блики на его профиль. — Мама волновалась. Ты уже спала, когда я пришёл. — И поэтому ты уснул в моём кресле? — она не могла скрыть недоумения, граничащего с лёгкой паникой. Эта близость, эта беззащитность его сна были опаснее любой его ярости. — Грейнджер, — он подошёл к самой кровати, и его тень накрыла её. — Не заваливай меня вопросами. — На его губах появилась слабая, усталая усмешка. — Снова. Неловкое молчание повисло между ними, наполненное потрескиванием огня и её учащённым дыханием. Первой нарушила его Гермиона, её голос стал тише. — А как… как ты, Драко? — Она смяла край одеяла в кулаке, не глядя на него. — После вчерашнего… И как Нарцисса? Что с ней? Парень устало выдохнул, и в этом выдохе было столько тяжести, будто невидимый груз на его плечах вдавил его в пол. — Мама… — он опустил голову, его пальцы нервно постучали по деревянной спинке кровати. — Я не могу тебе этого сказать. Просто… не могу. — Но она же… — голос Гермионы задрожал от внезапного, леденящего предчувствия. Она подняла на него глаза. — Она не… не умирает? — Надеюсь, что нет, — ответил он тихо, и наконец встретился с её взглядом. В его глазах не было лжи, только горькая, бездонная усталость и ответственность. — Но сейчас… всё зависит от меня. Не думая, движимая порывом сострадания, которое было сильнее всякой осторожности, Гермиона протянула руку и охватила его ладонь. Его пальцы были холодными.  — Драко, ты так много несешь на себе… — прошептала она. — Позволь помочь тебе хоть чем-то… Он не отдернул руку сразу. Замер на мгновение, будто взвешивая её слова, её прикосновение. Но затем мягко, но неуклонно высвободил свою руку. — Не нужно, — сказал он, и в его голосе не было отказа, а скорее была… защита. Защита её от чего-то, во что он не хотел её втягивать. — Я ужасно хочу есть. Думаю, ты тоже. — Он кивнул в сторону стола у окна.— О, о тебе уже позаботились.  Парень встал и направился туда, его движения были резкими, будто он пытался переключиться на что-то простое, бытовое. Он откинул салфетку, покрывавшую поднос, и его лицо исказила гримаса неподдельного отвращения и удивления. — Что это? — он поднял бровь, указывая на скудное содержимое. Гермиона, уже встав с кровати и взяв в руки расчёску, пожала плечами, отвернувшись к камину. — Пф, сойдёт за завтрак, — пробормотала она, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида. — Всё как «приказала» твоя жена. — Почему ты не сказала? — его голос прозвучал резко, почти сердито. Она резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнули искры. — Драко, — произнесла она чётко, отчеканивая каждое слово, — я не стала бы просить еду. Ни у тебя, ни у кого другого в этом доме. Меня и так достаточно унизили. В её тоне была не просьба о жалости, а оскорблённая гордость, та самая, которую не могли сломать ни плен, ни угрозы. Драко не стал больше задавать вопросов. Вместо этого он обернулся и его голос, громкий и властный, разрезал утреннюю тишину: — Морвенна! Домовиха материализовалась практически мгновенно, с тихим, почти бесшумным хлопком. Сегодня она красовалась в нелепом, но чистеньком бежевом платьице с рюшами, что странно контрастировало с мрачной атмосферой комнаты. Она низко поклонилась и уставилась на хозяина своими большими, выпученными глазами, полными готовности. — Принеси сюда завтрак, — произнёс Малфой, и его тон был вежливым, но не допускающим промедления. — И передай Бризите, — он сделал паузу, давая значимости словам, — что отныне Грейнджер получает еду того же качества, что и я. Если она вновь позволит себе слушаться кого-либо кроме моих прямых приказаний, или приказов моей матери, я лично займусь её перевоспитанием. И напомни ей, в чьём доме она теперь имеет честь обитать. На лице Морвенны расплылась радостная, почти торжествующая улыбка. Она даже подмигнула Гермионе — быстрый, почти незаметный жест солидарности и злорадства по отношению к ворчливой Бризите. — С великой радостью, мистер Малфой, — проскрипела она и, ещё раз поклонившись, исчезла с тем же бесшумным хлопком. Гермиона, всё ещё стоявшая в центре комнаты в помятом вчерашнем платье, с запахом страха, тюрьмы и вина, исходящим от неё, чувствовала себя неловко. Ей отчаянно хотелось смыть с себя этот день и эту ночь, но мысль пойти в ванную, пока он здесь, казалась невероятно интимной и уязвимой. Её взгляд беспокойно скользил к двери в ванную, а пальцы нервно теребили браслет на запястье. Драко, стоявший у окна и наблюдавший за ней краем глаза, усмехнулся — на этот раз усмешка была менее усталой, в ней промелькнула тень знакомой насмешки, но без злобы. — Я буду только рад, если ты, наконец, переоденешься, Грейнджер, — произнёс он, и в его голосе звучала лёгкая, почти что дружеская издёвка. — И, возможно, воспользуешься душем. От тебя до сих пор пахнет вчерашним спектаклем и тюремным воздухом. Это не лучший аромат для начала дня. Гермиона, покраснев от его прямолинейности, кивнула и, не говоря ни слова, поспешила в ванную, чтобы смыть с себя остатки прошлого дня под струями почти обжигающе горячей воды, в то время как он оставался в её комнате, дожидаясь завтрака. Посмотрев в зеркало над раковиной, она не увидела своё собственное отражение. На миг в запотевшем стекле мелькнуло другое лицо — изможжённое, с впалыми глазами и коротко остриженными рыжими волосами. Фред. Её сердце болезненно сжалось, как будто её снова ударили в грудь. Это видение, этот безмолвный укор, укрепил её решимость. Нужно было говорить. Сейчас. Пока Драко, казалось, был в редком, относительно спокойном расположении духа, пока не вернулись его ледяные стены. Приняв горячий, почти обжигающий душ, который смыл остатки тюремного холода и запах страха, она надела простое, но изящное голубое платье — один из недавних подарков Нарциссы. Цвет был спокойным, не вызывающим, но он напоминал ей о небе и свободе. Вернувшись в комнату, она застала Драко уже сидящим за небольшим столиком, накрытым на две персоны. Он читал свежий выпуск Ежедневного пророка, но его поза выдавала его: плечи были неестественно напряжены, линия челюсти зажата. Расслабленность от утра испарилась без следа. — Что-то случилось? — спросила она, садясь напротив и пытаясь разглядеть заголовки перевёрнутой газеты. Малфой резко отодвинул газету, скомкав её в руке. На его лице была маска холодного контроля. — Мелочи, Грейнджер, — отрезал он, его голос был ровным, но под ним чувствовалось напряжение стальной струны. — Завтракай. На тебя уже без слёз не посмотришь, — добавил он без прежней издёвки, скорее как констатацию факта. Гермиона решила не давить. У них и так впереди был тяжёлый разговор. Она молча принялась за еду — горячую, сладкую молочную кашу с корицей и свежий, крепкий кофе. Каждый глоток возвращал ей ощущение реальности и сил. Когда тарелка опустела, а в чашке осталась лишь гуща, она отпила последний глоток и посмотрела на него. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство за её спиной. — Драко, — начала она осторожно, тихо. — Вчера… ты пообещал мне… Он медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было ни злости, ни мягкости. Была лишь усталая готовность исполнить долг. — Я пообещал тебе, что выслушаю тебя, — поправил он её, отчеканивая каждое слово. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Не более того. Гермиона кивнула. Она не ждала чудес. Выслушать — это уже было больше, чем она могла ожидать от генерала Малфоя. Это был крошечный, но значимый пролом в стене между ними. Этого было достаточно для начала. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, готовясь выложить свои доводы, свою отчаянную просьбу, зная, что от того, как она её преподнесёт, может зависеть жизнь Фреда Уизли. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как спрессованный хлопок, наполненный невысказанным и витающим над пропастью решением. Гермиона отставила чашку, её пальцы, бледные от напряжения, слегка дрожали. Она смотрела не на него, а на свои руки, сплетённые на столе, будто пытаясь найти в них ответ. — Ты прав, — её голос прозвучал тише, но в нём появилась новая, хрупкая твёрдость. — Ты обещал выслушать. И я… я прошу тебя об этом. Фреда мучали достаточно долго. Если бы из него можно было что-то выбить — уже выбили. Судя по всему, продолжать его пытки нет никакого смысла. Только… трата сил и ресурсов. Драко не шевелился. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине серых глаз, пристально наблюдавших за ней, мелькнула тень внимания, острая и аналитическая. Он слушал. Не как враг, а как стратег, оценивающий доклад. — Я не прошу тебя его освобождать, — продолжила она, и её голос надломился, когда одинокая слеза прокатилась по её щеке, оставив влажный след. Она смахнула её тыльной стороной ладони с раздражением. — Я понимаю, что это невозможно. Но может быть… может быть, есть какой-то призрачный шанс просто… переместить его. В другое место. Где о нём забудут. Или хотя бы перестанут… пытать.  Она так волновалась, что её руки начало потрясывать. Чтобы унять дрожь, она рвала в клочья бумажную салфетку на столе.  — Возможно… здесь, в подвалах поместья… ему могло бы найтись место. В твоей темнице. — Она судорожно выдохнула, словно выпуская из себя последнюю надежду вместе с воздухом. Она замолчала, давая ему переварить её слова. Тишину нарушало только потрескивание углей в камине, звук, казавшийся сейчас оглушительным. — Я знаю, что это риск, — добавила она уже почти шёпотом, но каждое слово было отчеканено с отчаянием. — Я знаю, что прошу невозможного. Но ты… ты уже сделал невозможное. Спасая Тео. Пытаясь уберечь Дафну и Блейза. Спасая каждый день свою семью от пропасти. И… — её голос стал совсем тихим, — …ни раз спасая меня от чего-то более ужасного. Он продолжал молчать, его взгляд был прикован к разорванной салфетке в её руках. Казалось, он взвешивает каждое слово, каждый оттенок смысла. Наконец, он медленно поднял глаза и встретился с её взглядом. В его глазах не было ни гнева, ни одобрения. Была лишь невыносимая, ледяная ясность. — Ты просишь меня совершить акт, Грейнджер, — произнёс он тихо, но с такой чёткостью, что слова будто врезались в воздух, — который, в случае раскрытия, будет расценен не как гуманность, а как государственная измена. Со всеми вытекающими. Для меня. Для моей матери. — Он отодвинул стул и встал, и его тень снова накрыла её, холодная и властная. — Ты предлагаешь мне рискнуть всем, что у меня ещё есть, ради призрака твоего друга, который, возможно, уже давно мёртв душой, даже если тело ещё дышит. — Я прошу лишь подумать, — выдохнула она, не отводя взгляда. — Не больше. Он стоял, глядя на неё поверх сложенных на груди рук. Прошло ещё несколько секунд мучительного молчания. — Я не дам тебе никаких обешаний. Никаких гарантий. Но я… подумаю. Это всё, что я могу сказать сейчас. Он развернулся, собираясь уходить, его движение было резким, будто он хотел поскорее покинуть поле этой опасной беседы. Но на пороге замер и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Скоро я пойду с докладом к Тёмному Лорду. Нам необходимо возобновить наши… сеансы. Поэтому сегодня вечером я зайду. Мне нужно будет… заглянуть в твою память.  Он не стал ждать ответа и вышел, мягко закрыв за собой дверь. Гермиона осталась сидеть за столом, её руки всё ещё дрожали, но теперь к страху и надежде примешалась новая, леденящая мысль. Он согласился подумать. Это было что-то.  *** Девушка не думала о бесконечных списках и украшениях. Как только Морвенна, убирая стол, сказала, что «господин Люциус отбыл в Министерство», Гермиона сорвалась с места. Ей нужно было видеть Нарциссу. Слова Драко — «всё зависит от меня» — горели в её сознании раскалённым железом, сея леденящую тревогу. Что он имел в виду? Что могло зависеть от него в вопросе здоровья матери? Пока она шла по бесконечным, холодным коридорам, её шаги отдавались эхом в тишине, а в ушах звенел его голос, смешиваясь со вчерашними криками и звуком разбитого хрусталя. Уже на подходе к покоям Малфоев, она почти столкнулась с самой Нарциссой, выходившей из дверей. Сегодня женщина выглядела безупречно. Кожа снова имела здоровый, розоватый оттенок, волосы были уложены в элегантную, но простую причёску, платье — изящное и свежее. Только глаза, чуть более глубоко посаженные, с едва заметными тенями, выдавали недавнюю болезненную слабость. — Дорогая, доброе утро, — её голос звучал ровно и тепло. — Если ты идёшь ко мне, то пойдём лучше в сад. — Она лёгким жестом указала на окно, залитое солнцем. — Сегодня восхитительная погода. Вместе они вышли через стеклянные двери в зимний сад, а оттуда — на освещённую солнцем террасу. Теплота, живая и щедрая, окутала их мгновенно, контрастируя с вечным холодом каменных стен. — Как ваше здоровье? — спросила Гермиона, она немного замялась, подбирая слова. — Вчера вы… Вы были такая бледная. Я испугалась. Нарцисса мягко улыбнулась, глядя на цветущие кусты роз. — Пустяки, милая. Уже всё в порядке. Но Гермиона не могла отделаться от навязчивой мысли. Это были не «пустяки». Это было что-то серьёзное, если Драко, проявил такую голую тревогу. Спросить об этом прямо у Нарциссы было бы некорректно. — Тебя что-то беспокоит? — внезапно спросила Нарцисса, обернувшись к ней. Её взгляд, проницательный и спокойный, скользнул по лицу Гермионы, вычитывая растерянность, которую та пыталась скрыть. — Ты вся в напряжении. Это из-за вчерашнего с Асторией? Или… что-то ещё? — В её тоне не было допроса, лишь внимательная готовность выслушать, та самая, что делала её таким опасным и таким неожиданным союзником. Гермиона заколебалась. Говорить ли о своих страхах за неё? Или перевести разговор… — На самом деле, меня беспокоит то, что сказал Драко… — Гермиона отвернулась, делая вид, что рассматривает ближайшую розу, но её пальцы нервно теребили край платья. — Он дал понять, что ваше здоровье… зависит от него. Но что это может значить, я не понимаю. Нарцисса не ответила сразу. Она мягко взяла Гермиону под локоть и повела её к каменной скамейке под раскидистым старым дубом, чья тень была густой и прохладной. — Гермиона, — её голос был тихим, но твёрдым, — некоторые вещи он должен рассказать тебе сам. Если сочтёт нужным. — Она увидела, как плечи девушки поникли, и добавила мягче: — Не подумай, что я хочу тебя обидеть или оттолкнуть.— Она положила руку поверх её. — Лучше расскажи, как ты сама себя чувствуешь? Сегодня ты выглядишь бледной и… уставшей больше обычного. Гермиона поняла — тема закрыта. Нарцисса, при всей своей скрытой поддержке, оставалась прежде всего матерью, защищающей сына и его секреты. Она отступила, приняв правила игры. — Всё хорошо, я просто мало сплю в последнее время, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Я не хотела сильно загружать тебя работой, дорогая, — с искренним беспокойством заметила Нарцисса. — Нет! — воскликнула Гермиона слишком быстро и заставила себя улыбнуться. — Я просто зачитываюсь в библиотеке допоздна, а потом весь день хожу сонная. Недавно даже уснула прямо в гостиной. Нарцисса не отвела взгляда. Её глаза, острые и аналитические, просканировали Гермиону, будто пытаясь прочесть между строк. — Уверена, что ты ничем не больна? — спросила она, и в её тоне прозвучала не просто вежливость, а настоящая озабоченность. — Может, тебе стоит отдохнуть после праздника? — Нет, думаю, всё в порядке, — поспешно ответила Гермиона, чувствуя, как под этим проницательным взглядом её щёки начинают нестерпимо гореть. Она уткнулась взглядом в розу, будто та могла дать ответы. — Просто недосып, не более. А что с… Асторией? Она вчера была… не в себе. Нарцисса вздохнула, и это был не просто вздох лёгкой досады, а тяжёлый, озабоченный выдох. — Гермиона, милая, перестань обращать на её истерики внимание. Драко предельно ясно дал ей понять её место и границы дозволенного. — В её голосе прозвучала сталь. — Ей сейчас не до тебя. Да и не до кого, по правде говоря. Она сделала паузу, словно взвешивая, стоит ли делиться новостью. — Сегодня ночью… случился инцидент. Был тяжело ранен Кирк Гринграсс. Отец Астории и Дафны. Гермиона резко подняла на неё глаза, забыв на мгновение о своём собственном смятении. Война шагнула прямо в гостиную их дома. — Он… он жив? — спросила она, и в её голосе прозвучала не притворная, а самая что ни на есть настоящая тревога.  — Он у себя дома. Наши целители делают всё возможное, — ответила Нарцисса, но её лицо оставалось напряжённым. — Но его состояние… крайне нестабильно. Магические раны сложной природы. «Орден. Это работа Ордена», — пронеслось в голове у Гермионы. Или жестокое выяснение отношений среди самих Пожирателей? В любом случае, это меняло расстановку сил. Астория, и без того балансировавшая на грани срыва из-за беременности, Драко, самой Гермионы, теперь получила удар в самое больное место — семью. Она могла стать ещё опаснее, как загнанный, раненный зверь. — Это… меняет ситуацию, — тихо сказала Гермиона, уже мысленно анализируя последствия. — Всё всегда меняется, дорогая, — с горькой мудростью ответила Нарцисса, её взгляд снова стал отстранённым, аналитическим. — Особенно сейчас. Нарцисса молча наблюдала, как по лицу Гермионы пробегают тени — от тревоги до холодного аналитического расчета. Она видела, как работает этот ум, даже в плену, даже под гнетом страха. — Орден? — наконец выдохнула Гермиона, не в силах сдержаться. Вопрос повис в воздухе между ними, опасный и прямой. Уголок губ Нарциссы дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но лишенной всякой теплоты.  — Кто знает. У Кикса было достаточно… неосторожных инвестиций и личных врагов даже среди Пожерателей. Но точность удара… — она слегка наклонила голову, — …действительно, говорит о профессионализме, выходящем за рамки обычной мести. Воландеморт воспринял это как личное оскорбление. И поручил расследование Драко. Она произнесла это ровно, но Гермиона уловила подтекст: «Еще больше давления. Еще больше опасности для него. И, следовательно, для всех нас». — А где… ваша сестра? — тихо спросила Гермиона, не в силах сдержать любопытство, смешанное с отвращением. — Я давно не видела её в поместье. Вопрос Гермионы, казалось, на секунду заморозил воздух вокруг них. Воспоминание о сумасшедшей волшебнице, её диком хохоте и жажде крови, заставило мурашки пробежать не только по коже Гермионы, но и, казалось, отозвалось холодком в позе Нарциссы. Миссис Малфой не ответила сразу. Она отломила один лепесток, не разминала его, а просто держала между пальцев, глядя на увядшую бархатистость. — Она за границей, — наконец сказала она, и её голос звучал устало и необычайно ровно. — На континенте. Там… вспыхивают очередные очаги сопротивления. Маггловские правительства, подогреваемые остатками беглых волшебников. И она, конечно же, рвётся в самый эпицентр. — Нарцисса слабо, почти призрачно усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого, лишь глубокая, знакомая горечь. — Её стихия — хаос. Чем он безумнее, тем она… счастливее. Если это слово к ней вообще применимо. Гермиона молчала, не зная, что сказать. Сострадать ярой стороннице Того-Кого-Нельзя-Называть? Это было невозможно. — Я понимаю твои чувства к ней, милая, — продолжила Нарцисса, как будто читая её мысли. Она повернулась к Гермионе, и в её глазах была не защита, а сложная, болезненная честность. — Я видела, что она с тобой сделала. И что хотела бы сделать. Но… она моя сестра. Мы выросли вместе. Делили один дом, одни страхи, одни… безумные мечты о величии нашего рода. Она замолчала, и её взгляд стал отстранённым, будто смотрел сквозь время. — Она не всегда была такой. Вернее, семя было всегда, но… почва, на которую оно упало, взрастила именно такой цветок. И я, — её голос стал чуть твёрже, — я не могу просто вырвать её из своей памяти. Из своей истории. Она любит нас. По-своему, искажённо, ужасно… но любит. Особенно Драко. Для неё он… не просто племянник. Он — продолжение её идеи о чистоте, о будущем, о котором она так мечтает. Иногда её «забота» пугает меня больше, чем её ненависть к врагам. В этих словах был целый мир трагедии — трагедии семьи, связанной узами крови, любви и безумия, которые было невозможно распутать, не истекая кровью самому. — Я не прошу тебя понять или принять это, — закончила Нарцисса, сбрасывая лепесток на землю. — Я просто прошу помнить: в этой войне у каждого своя пропасть, в которую он смотрит. Белла спасла Драко от самого себя, — миссис Малфой устало наклонила голову, и её взгляд стал отстранённым, обращённым в прошлое. — Когда он был мальчиком, после того… как всё случилось. После того как мы все оказались в ловушке. Она была единственной, кто не смотрел на него с осуждением или страхом, а увидел в нём инструмент для выживания. Жестокий, опасный инструмент. Она тренировала его, калеча и закаляя. Укрепляла его позицию у Тёмного Лорда лестью, интригами и демонстрацией его «успехов». И… да, защищала. От его же гнева, когда это было в её силах. Она спасла даже Люциуса от окончательной расправы, хоть и презирает его слабость. Для неё семья — это крепость. Пусть и та, из которой стреляют по всем, кто снаружи, и где пытки — обычный метод воспитания. Гермиона слушала, и её внутренний образ Беллатрисы — монстра в чистом виде — дал трещину, обнажив нечто ещё более пугающее: чудовище с мотивацией, с извращённой, но неумолимой логикой. Это не оправдывало её, но делало картину мира ещё более мрачной и сложной. И тогда, почти не думая, поддавшись порыву, Гермиона спросила: — А ваша сестра… Андромеда?.. Она резко замолчала, почувствовав, как воздух вокруг Нарциссы изменился. Не стало холоднее — он стал тоньше, будто её вопрос прорезал в реальности дыру, ведущую в запретную, давно запечатанную комнату. Нарцисса замерла. Её пальцы, лежавшие на скамейке, сжались так, что костяшки побелели. Она долго молчала, глядя куда-то вдаль, за пределы сада, туда, где когда-то проходили границы её прежнего мира. — Андромеда, — наконец произнесла Нарцисса. Она не смотрела на Гермиону. Её взгляд был устремлен куда-то вдаль, в сад, но видел он явно не розы. Голос её был ровным, низким и лишённым всякой эмоции — именно эта механическая ровность и была самым страшным признаком боли. Она повернула голову, и её глаза, холодные и ясные, наконец встретились с глазами Гермионы. — В этом доме, милая, есть имена, которые не произносят вслух. Как и в твоём прежнем мире, я полагаю, есть свои табу. «Андромеда» — одно из них.— она произнесла имя сестры с лёгким, горьким акцентом, — Белла сохранила верность. Даже в своём безумии. Даже в своей жестокости. Она — плоть от плоти нашего дома. Андромеда же отрезала себя от нас сама. И мы — от неё. Она сделала паузу, дав Гермионе прочувствовать всю глубину этой вековой, непримиримой раны. — Пропасть Беллы — её одержимость. Пропасть Люциуса — его гордыня. Моя… моя пропасть — это тихий сад воспоминаний, где три девочки смеялись вместе, не зная, что однажды их пути разойдутся навсегда: одна в безумие, одна в изгнание, а одна… останется здесь, чтобы хранить осколки того, что они когда-то называли семьёй… Не возвращайся к этой теме, Гермиона. Ни со мной, ни с кем-либо ещё в этих стенах. Некоторые могилы лучше не тревожить. Ради твоего же блага. Они ещё некоторое время обсуждали последние детали предстоящего праздника — расстановку цветов, проверку поставки вин, мелкие корректировки в рассадке гостей.  Нарцисса встала, смахивая невидимые соринки со своего безупречного платья. Она дала Гермионе и информацию, и предупреждение, и еще один тяжелый груз для ее и без того переполненной чаши тревог. — Отдохни, Гермиона, — сказала Нарцисса уже уходя, и на миг в ее тоне снова мелькнула та самая, опасная, почти-материнская забота. — Через несколько дней начнется подготовка к празднику. Тебе понадобятся силы, чтобы улыбаться и делать вид, что в этом мире все в порядке. Даже если это не так. Она удалилась легкой, неслышной походкой, оставив Гермиону одну под сенью дуба. *** Гриффиндорка, стоя на коленях, пыталась нащупать рукой закатившийся за ножку массивного шкафа хрустальный стакан. Пыль щекотала нос. Внезапный оглушительный хлопок захлопнувшейся двери за её спиной заставил её вздрогнуть всем телом и удариться головой о нижнюю полку. — Ой! — О, Гермиона, черт возьми, я не хотел тебя пугать! — раздался живой, чуть насмешливый голос. Она, потирая макушку, обернулась. В дверном проеме, непринужденно прислонившись к косяку, стоял Теодор Нотт. Не в мрачных одеждах Пожирателя, а в элегантном синем костюме, верхние пуговицы рубашки которого были небрежно расстегнуты. Он выглядел так, будто только что сошел со страниц светской хроники. — А что это ты вообще делаешь в таком почтительном положении у подножия шкафа? — он подошел ближе, и в его светлых глазах заплясали веселые искорки. Наклонившись, он театрально понизил голос до шепота: — Неужели Малфои теперь заставляют тебя кланяться не только им, но и своей мебели? Новый уровень этикета? Несмотря на все, уголок губ Гермионы дрогнул. Эта дерзкая, почти нормальная шутка прозвучала так неожиданно в этих стенах, что на мгновение рассеяла привычный страх. Но она быстро поймала себя и сделала лицо беспристрастным. Тео махнул палочкой почти не глядя, и стакан сам выплыл из-под шкафа, плавно зависнув в воздухе, а затем беззвучно встал на свое место на столе. — Гермиона, расслабься, — сказал он, разглядывая ее с преувеличенным сочувствием. — Понимаю, оставаться наедине в комнате с таким ослепительным красавчиком — испытание для нервов. Но, уверяю тебя, я не из тех извращенцев, — он подмигнул ей так вызывающе, что это могло быть как шуткой, так и проверкой. — Вообще-то, я не знаю, на кого ты похож, — холодно парировала она, поднимаясь с пола и отряхивая колени. Голос ее звучал ровнее, чем она чувствовала. — Я вообще тебя не знаю. Он снова рассмеялся — легким, непринужденным смехом, который, казалось, не признавал мрачности особняка Малфоев. Облокотившись о шкаф, он скрестил руки на груди. — Да ладно тебе, — он закатил глаза с преувеличенной театральностью. — Ну что ж, хорошо. Исправим это досадное упущение. Давай знакомиться заново. — Он сделал паузу для драматизма. — Как тебе уже известно, я — Теодор Нотт... — он посмотрел на ее каменное лицо и махнул рукой, — а, знаешь что? Забудь. Фамилию забудь. Она у тебя, ясное дело, не в почете. Просто Тео. — Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была чуть менее игривой, чуть более прямой. — Мы учились с тобой в Хогвартсе. Ты — на Гриффиндоре, я — на Слизерине... — он снова помотал головой, словно отгоняя назойливую муху. — Хотя нет. К черту факультеты. Они только все портят. Так что давай еще проще: я — просто Тео. А ты — просто Гермиона. И мы когда-то давно учились на одном курсе в одной школе. Вот и все, что имеет значение прямо сейчас.  Он был таким легким и смешным, что вокруг него будто рассеивался тяжёлый, пропитанный страхом воздух поместья. На секунду могло показаться, что он — островок безопасности, призрачное напоминание о нормальной жизни. Но Гермиона крепко держала свой разум на замке. Нельзя верить никому. Особенно тем, кто ходит в синем костюме в доме, полном чёрных мундиров. Особенно тому, кто выжил и процветает при этом режиме. — Учту это, — сухо сказала она, оставляя дистанцию в голосе. — А что ты здесь делаешь? — А, по плану у нас с Драко была встреча. Он должен был вернуться в три часа, — Тео развёл руками с преувеличенным сожалением, скорчив комическую гримасу. — Но, как видишь, его всё нет. Ох уж эти ненасытные трудоголики, поглощаются работой с головой! Я решил его подождать. И, признаться, ужасно хотел выпить. В таких интерьерах без стакана чего-нибудь крепкого как-то… сиротливо. — Конечно, сейчас принесу, — автоматически отозвалась она, включая режим «послушной прислуги». Этот навык стал её второй натурой. Пока она доставала графин с коньяком и чистый бокал, Тео развалился в кресле из тёмной кожи, обивка мягко вздохнула под ним. Он наблюдал за её движениями не как надсмотрщик, а скорее с ленивым, почти эстетическим любопытством. Когда она подошла, чтобы налить, он мягко, но настойчиво остановил её руку, взяв бокал из её пальцев. Его прикосновение было быстрым и безличным. — Спасибо, Гермиона, я сам о себе позабочусь. Не будем нарушать твои… должностные инструкции, — сказал он, и в его тоне не было насмешки, а лишь лёгкая, самоироничная усталость от всех этих неписаных правил. Он налил себе немного тёмно-янтарной жидкости, отпил, задумчиво растягивая вкус. Он не торопился, наслаждаясь моментом, будто это был обычный визит к другу, в обычном мире. — Будешь? — спросил он, просто из вежливости, уже зная ответ. — Нет, — она покачала головой, отступив на шаг, создавая физическую дистанцию. — Понимаю, — кивнул он, снова делая глоток. — Слишком плотное расписание. Слишком… требовательный хозяин. — Он произнёс последнее слово без привычного для Пожирателей презрения, но и без одобрения. Констатация факта. Усмешка, мелькнувшая на его губах, была направлена не на неё, а скорее на абсурдность всей ситуации. И в этом была самая большая странность. Он не издевался. Не смотрел на неё сверху вниз, как на грязь или вещь. Он вёл себя с ней почти как с равной — в рамках этих сумасшедших обстоятельств. И эта неестественная, подозрительная нормальность была одновременно приятной отдушиной и новой, более тонкой опасностью. Потому что такую ловушку распознать гораздо сложнее, чем открытую жестокость. — Хотя требовательный — это мягко сказано, — проворчал Тео, делая ещё один глоток. — У него, кажется, два режима: «ледяной генерал» и… что-то вроде «загнанной в угол совести, которая всё ещё пытается его кусать». — он махнул рукой — Скучаешь по Хогвартсу? По нашим милым, невинным школьным склокам? Помнишь, как ты вмазала ему? — Тео засмеялся, откидывая голову на спинку кресла. — Казалось, это был пик драмы.  Гермиона не ответила, но уголок её губ снова дрогнул. Эти воспоминания из другого мира были одновременно болезненными и какими-то сюрреалистично-милыми. — А помнишь его ферретоподобную фазу? — Тео оживился, явно наслаждаясь возможностью поностальгировать с кем-то, кто был там. — Амбридж и её указ? Драко с его бейджем «Инквизиторской дружины»… Боже, он так важничал, словно ему вручили ключи от Министерства, а не разрешение забирать у первокурсников конфеты. Ты тогда чуть не оторвала ему голову, кажется. — У меня были веские причины, — наконец отозвалась Гермиона, не в силах сдержаться. Это было так далеко и так странно близко одновременно. — О, ещё бы! — Тео поднял бокал в её сторону, как в тосте. — Ты всегда была на высоте. Это даже бесило. Интересно, он сейчас из-за этого так на тебя зол? Просто не может простить, что ты на курсе была умнее него, а теперь… — Тео внезапно оборвал себя, осознав, куда зашёл разговор. Он махнул рукой, отмахиваясь от неловкости. — Ладно, ладно. Забудь. Плохая тема. Давай лучше о чём-нибудь приятном. О погоде! Или о… эээ… качестве коньяка в этом доме. Он, кстати, великолепен. У Малфоев всегда был безупречный вкус на всё, что можно выпить или выставить напоказ. Иногда я думаю, что Люциус спас бы страну, если бы вёл колонку о винах, а не политику. Гермиона не могла не фыркнуть — тихо, почти неслышно. Тео поймал этот звук и его глаза весело блеснули. — Прогресс! Я слышал саркастический хмык! Я почти разморозил легендарную Грейнджер! В этот момент дверь в кабинет распахнулась без предупреждения. В проёме застыл Драко. Он был в своём генеральском мундире, но выглядел так, будто только что вышел из битвы — не физической, а какой-то внутренней. Напряжение исходило от него волнами. Его волосы были резко зачёсаны назад, лицо — бледное и заострённое, а в серых глазах бушевала буря, которую он с трудом сдерживал. Его взгляд пронзил комнату, мгновенно перескочив с расслабленной фигуры Тео на замершую у стола Гермиону. Атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Лёгкая, почти нормальная беседа испарилась, её место занял привычный леденящий холод. — Нотт, — его голос был ровным, без эмоций. — Мой кабинет.  Тео вздохнул, как ребёнок, у которого отняли игрушку, и неспешно поднялся. — Видишь? Никакого чувства к прекрасному. Никакого «Привет, Тео, как дела, извини, что опоздал». Только приказы. — Он поставил бокал на стол и бросил Гермионе последнюю, быструю улыбку. — Спасибо за компанию и коньяк, мисс Грейнджер. Он направился к двери, но, поравнявшись с Драко, на мгновение задержался. — И, Драко, ради всего святого, вытри ноги. Даже портреты возмущаются. Драко не удостоил его ответом. Его взгляд, холодный и тяжёлый, на секунду задержался на Гермионе — быстрая, безмолвная проверка, всё ли в порядке, — прежде чем он развернулся и вышел вслед за Тео, плотно закрыв за собой дверь. Лёгкая, почти невесомая атмосфера, которую создал Тео, мгновенно испарилась, сменившись привычной, давящей тишиной поместья. *** Девушка уже лежала в кровати, стараясь заглушить бесконечный поток мыслей о Фреде, Нарциссе, Астории и Драко, но сон не шёл. Его нарушили не шаги — а грохот. Тяжёлые, решительные удары каблуков о каменный пол, не скрывающие своего приближения. Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. Гермиона резко поднялась на локте. В проёме стоял Драко, но это был не тот человек, к которому она немного привыкла. Это была сама суть Пожирателя — не только в чёрном мундире, но и в позе, во взгляде, в энергии, что исходила от него волнами почти осязаемой жестокости. — Грязнокровка, немедленно вставай, — его голос был ледяной сталью, лишённой даже намёка на что-то человеческое. Он резал тишину и душу. — Займись тем, для чего тебя ещё терпят в этих стенах. Гермиона, ошеломлённая, лишь уставилась на него, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле, а в животе всё сжимается в ледяной комок. — Малфой, что… — Никаких вопросов! — он одним стремительным движением оказался рядом, его пальцы впились ей в предплечье с такой силой, что она вскрикнула от боли. Он грубо выдернул её из кровати, так что она едва устояла на ногах. — За мной. И если у тебя есть хоть капля того ума, которым ты так кичишься, не вздумай проронить ни звука. Он поволок её за собой, не оглядываясь. Гермиона, в одном тонком ночном платье, поспешала за его широкими шагами по ледяным коридорам. Страх был таким густым, что им можно было подавиться. Он привёл её к дверям большого зала. Перед тем как толкнуть створку, он на мгновение обернулся. Его губы растянулись в ухмылке — не насмешливой, а хищной, почти обезумевшей. В его глазах, холодных и пустых, она прочитала предупреждение и что-то ещё, что было хуже ярости: абсолютную отрешённость. По её спине пробежала ледяная дрожь. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в гигантском камине. В центре длинного стола, на месте главы семьи, восседал он — Темный Лорд. Его бледная, змеиная голова была склонена, длинные пальцы постукивали по дереву. Вдоль стола, как мрачные тени, сидели остальные Пожиратели. Не было ни пира, ни разговоров. Воздух был спёртым от страха и ожидания. Лишь Белатриса Лестрейндж, увидев их, подскочила на месте. Её лицо исказила восторженная, безумная гримаса. — Грязнокровка Грейнджер! — пропела она, вертя свою палочку между тонких пальцев, как нож. Её взгляд, полный немого обещания боли, заставил Гермиону внутренне сжаться. Остальные Пожиратели не поднимали глаз. На их лицах читался не просто страх — животная, почти паническая покорность. Они сидели, как приговорённые. И лишь трое в комнате сохраняли видимое спокойствие: сам Тёмный Лорд, Белла и Драко, чьё лицо теперь было безупречной маской холодного служения. — Драко, — прошипел Волан-де-Морт, не поднимая головы. Его голос, похожий на шипение, наполнил зал. — Хватит прятать от нас свою… золотую девочку. Поделись с гостями. Драко поклонился, движение было безупречным и глубоким. — Я и не думал прятать, мой лорд. Ваш неожиданный визит — величайшая честь для нашего дома. Я лишь не ожидал, что вы соблаговолите провести совет именно сегодня. — Он выпрямился и резко обернулся к Гермионе. В его взгляде не было ни капли того, что она видела раньше. Только приказ. — Немедленно разнеси напитки моим гостям. И помни — одно неверное движение, одна пролитая капля будет стоить тебе дорого. Он холодно указал на боковой столик, где стояли графины с огневиски, и тяжело опустился на стул по правую руку от Воландеморта. Его поза была расслабленной, но каждый мускул, как Гермиона чувствовала, был напряжён до предела.  Пока Гермиона с дрожащими руками разливала напитки по бокалам, стараясь не смотреть в лица сидящих, змей начал собрание. Его голос, вначале обманчиво спокойный и почти медоточивый, разрезал ледяную тишину. — Мои верные… друзья. Вы — элита. Цвет волшебного мира, — он начал, медленно обводя стол своим безжалостным взглядом. Каждый, на ком останавливался этот взгляд, внутренне съёживался. — Вы — те, кто должен править. Он поднялся, и его высокая, сухощавая фигура замерла во главе стола. Тишина стала абсолютной. — А на деле… — его голос внезапно превратился в ледяной, шипящий шёпот, полный презрения, — вы не лучше тех мерзких маглов, которых топчете. Не лучше самых жалких грязнокровок, которых истребляете. Вы — позор. Он начал медленно обходить стол, и его плащ бесшумно шел за ним по полу. Зловещие шаги эхом отдавались в высоком зале. — За последние несколько месяцев Орден захватил шесть тюрем. Они вскрыли наши хранилища, как консервные банки! — он резко остановился за спиной Долохова, наклонившись так, что его дыхание, казалось, должно было обжечь кожу на шее смертника. — Они пробрались в дом Антонина. Пока он спал, как младенец. Беллатриса, до этого с наслаждением наблюдавшая за каждым движением Гермионы, теперь тоже опустила голову, пряча безумие в глазах перед лицом чистого, рационального гнева своего повелителя. — А сегодня… — Волан-де-Морт выпрямился, и его голос зазвучал громко, яростно, заполняя всё пространство, — сегодня они сожгли дотла твой бордель, Макнейр! Он был полон моих солдат! Солдат, которые не смогли справиться с кучкой грязнокровок, полукровок и одного жалкого оборотня во главе! — Он с размаху ударил сжатым кулаком по столу. Звон хрусталя заставил всех вздрогнуть. — КАК?! Как вы, моя избранная элита, могли допустить такое?! Как позволили им увести тех самых шлюх, которых я милостиво позволил вам иметь в награду за службу?! Его ярость висела в воздухе плотной, удушающей пеленой. Никто не дышал. Даже пламя в камине, казалось, притихло. Гермиона, замершая с графином в руках, чувствовала, как её собственный страх смешивается с дикой, запретной надеждой: Орден действует. Они сильны. — Мой Лорд… — голос Беллатриса прозвучал хрипло, с почтительным заискиванием. — Мы отомстим. Мы найдём мальчишку. — Её взгляд снова скользнул к Гермионе, и в нём вспыхнула жажда. — Мы можем использовать её. Драко медленно поднял голову и устремил взгляд на Воландеморта. На его лице не было ни тени сомнения, страха или личной заинтересованности. Только холодная, отточенная решимость солдата, ожидающего приказа. В его глазах читалась лишь абсолютная услужливость. — Не сейчас, Белла, — отрезал Тёмный Лорд, даже не глядя на неё. Его шипящий шёпот заставил её мгновенно смолкнуть и опуститься на стул. — Вы все доказали свою бесполезность. Свою ничтожность. Он сделал паузу, давая каждому ощутить тяжесть этого приговора. — Драко, — прошипел он, обращаясь к тому, чьё спокойствие, казалось, было единственным, что он ещё ценил в этой комнате. — Ты видишь провалы этих некомпетентных кретинов. Ты отвечаешь за дисциплину среди командиров. Удвой тренировки. Утрой патрулирование. — Он снова обвёл взглядом стол, и в его красных глазах вспыхнул холодный огонь. — И за каждую ошибку, за малейшее промедление, за любой промах… наказывай смертью. Немедленной и показательной. Понятно? Это был не вопрос. Это был приговор, вынесенный всем присутствующим. — А ты, — он остановил свой безжалостный взгляд на Макнейре, который уже был бледен как полотно. — Ты просто жалок. Бесполезный, идиот. Ты позволил сжечь своё развлечение, как спичку. Палочка Воландеморта плавно описала в воздухе короткую дугу, нацелившись прямо в грудь дрожащего Пожирателя. Все присутствующие инстинктивно отпрянули, будто от удара током. Сам Макнейр сжался в комок, зажмурился. — Круцио! — прозвучало чётко и холодно. Тело Макнейра взметнулось в неестественной судороге, словно по нему ударили молнией. Глухой, животный стон вырвался из его горла, прежде чем он рухнул со стула на каменный пол, бьющийся в беззвучных конвульсиях. Удивительно было не само заклятие, а то, что Тёмный Лорд сам снизошёл до наказания в его состоянии, которое он старательно скрывал. Именно в эту секунду, когда тело Макнейра ещё дёргалось на полу, а в зале стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь его хрипами, Гермиона не выдержала. От резкого, животного страха её пальцы разжались сами собой. Хрустальный графин с остатками напитка выскользнул из её рук и разбились о каменные плиты с оглушительным, кощунственным грохотом. Звон разлетевшихся осколков прозвучал как выстрел. Все головы резко повернулись к ней. Взгляды, полные отвращения, злорадства и страха, впились в неё. Лишь Драко оставался неподвижным. Его лицо было каменной маской, а глаза — пустыми, как два куска льда в тёмных впадинах. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — пронзительный крик Беллатрисы разорвал тишину. Она вскочила, её пальцы сжались на рукояти палочки. — Ты, поганая, неуклюжая грязнокровка! Я вырву тебе… — Тише, — шипящий приказ Волан-де-Морта заморозил её на месте. Он медленно поднял руку, и Белла, скрипя зубами, умолкла, её грудь вздымалась от ярости.  Сам Тёмный Лорд теперь смотрел на Гермиону. Он не злился. В его красных глазах светилось холодное, почти академическое любопытство. Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала леденящий холод, исходящий от него. — Ай-яй-яй, мисс Грейнджер, — прошипел он, и его голос был сладок, как яд. — Вы хоть представляете, сколько стоит этот графин? А уж тем более его содержимое? — Он покачал головой с наигранным сожалением. — Думаю, это всё же дороже, чем вся ваша… грязная кровь. Он протянул длинный, бледный палец и провёл им по её щеке, от виска к подбородку. Прикосновение было сухим и холодным, как чешуя. Гермиона застыла, не дыша, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — Драко, — Темный Лорд повернулся, отводя руку. — Кажется, твоя служанка сегодня слишком… растеряна. Её руки дрожат. Это непрофессионально. Это был не упрёк. Это был прямой приказ, отточенный и ясный, брошенный на потеху собравшимся. Адресованный Драко. Змей медленно вернулся к своему креслу и устроился в нём, как зритель в ложе. Пожиратели за столом замерли в предвкушении. Их собственный унижение и страх на мгновение были забыты — теперь они жаждали увидеть, как страдает другая, как чужое унижение отвлечёт от их собственного позора. Драко медленно поднялся со своего места. Его движения были лишены суеты, почти церемонны. Он направился к ней, и с каждым его шагом воздух вокруг Гермионы становился холоднее. Его взгляд, который он устремил на неё, был лишён даже намёка на ярость или раздражение. В нём была лишь пугающая, абсолютная пустота. Он смотрел на неё как на задачу. Как на предмет. От этого ледяного взгляда по её коже побежали мурашки, а внутри всё сжалось в комок леденящего ужаса. — И, кстати, Драко, — добавил Волан-де-Морт, небрежным жестом поправляя складки своей мантии. — Покажи нашим… друзьям то новое заклятие, о котором мы говорили. Пусть учатся у лучшего. Наглядный урок всегда полезнее слов. Драко остановился прямо перед ней, заслонив собой свет от камина. Он был так близко, что она видела мельчайшие детали его безупречного, застывшего лица. — С удовольствием, — произнёс он голосом, холодным и чистым, как сталь. В нём не было ни угрозы, ни злобы. Была лишь безупречная готовность выполнить приказ.  Его рука плавно поднялась, и пальцы обхватили рукоять его палочки. — Фибриллус. Заклятие прозвучало не как проклятие, а как научный термин. Крайне спокойно. Эффект был немедленным и чудовищным. Гермиона не успела вскрикнуть. Это было не похоже на боль от «Круцио», которая обрушивалась волной, ломая сознание извне. Это было иначе. Её тело будто забыло, как быть единым целым. Каждая мышца, каждый нерв, каждое сухожилие внутри неё вдруг начало жить своей собственной, бешеной жизнью. Они не просто сокращались в судороге — они будто пытались вырваться наружу, свернуться в отдельные, дрожащие узлы под кожей. Боль была не жгучей, а разрывающей изнутри, как будто её скелет пытался раскрошить плоть, а плоть — стряхнуть с себя кости. Она рухнула на колени, но не упала — её тело изгибалось в немыслимых, вывернутых позах, дергаясь в такт этой внутренней, невидимой агонии. Но «Фибриллус» был хитрее «Круцио». Его истинный ужас был не только в боли. Заклятие нацеливалось на самую примитивную, животную часть мозга — на центр страха. Пока тело корчилось в муках, разум тонул в чистом, неразбавленном ужасе. Перед её внутренним взором, поверх реальности зала, проносились самые тёмные кошмары: не просто боль, а полное предательство тела. Она видела, как Гарри и Рон, их лица искажены отвращением, указывают на неё палочками. Как Фред умирает от бесконечных пыток. Как Драко сам, со своей ледяной ухмылкой, душит её, и в его глазах — лишь холодный расчёт. Это было хуже любой физической пытки — ощущение абсолютной, беспросветной изоляции и обречённости в момент наивысшей физической слабости. Драко держал заклятие ровно семь секунд. Для Гермионы это длилось, как вечность в аду. Когда он опустил палочку, она просто обмякла на холодном полу, как тряпичная кукла. Из её горла вырывался тихий, прерывивый звук, даже не плач, а скорее хрип выброшенной на берег рыбы. Она не могла пошевелиться. Каждая клетка её тела горела и онемела одновременно, а в ушах стоял звон панического страха. В зале воцарилась мёртвая тишина. Даже Белла смотрела с почтительным, жадным интересом. Эффект был очевиден: «Круцио» ломал волю, но «Фибриллус» растворял саму личность в боли и панике, оставляя после себя лишь пустую, дрожащую оболочку. Волендеморт медленно кивнул, его тонкие губы растянулись в подобие улыбки. — Эффективно, — оценил он. — И… элегантно. Боль и растворение воли в одном флаконе. Запомните этот урок. Так выглядит современный подход к дисциплине. А теперь… — он махнул рукой в сторону Гермионы, — убери свою испорченную вещь, Драко. Вид её мне опротивел. Драко не глядя на неё, щёлкнул пальцами. Морвенна появилась мгновенно. — Перенеси её отсюда, — бросил он бесстрастно, его голос снова был гладким и ровным, будто ничего не произошло.  Он повернулся спиной к её лежащему телу и вернулся к столу, к ожидавшим его Пожирателям, к своему повелителю. Представление окончилось. Урок был усвоен. А в тени, на холодном полу, оставалась лишь дрожащая фигура, в чьей душе, поверх физической боли, теперь навсегда поселился леденящий ожог нового страха — страха, что даже в моменты кажущейся близости, в нём всегда может проснуться этот холодный, безжалостный мастер «Фибриллуса». *** Морвенна перенесла их в покои девушки со звуком, похожим на сдавленный вздох самой магии. Она не просто уложила Гермиону на кровать — она осторожно, почти с благоговением, разместила её измученное тело на прохладной ткани, будто боялась, что оно рассыплется в прах от неосторожного движения. Гермиона лежала, не в силах пошевелить ни пальцем. Физическая боль от «Фибриллуса» была не острой, а глубокой, всепроникающей — как будто каждый мускул, каждое сухожилие в её теле было перекручено, перерастянуто и затем отпущено, оставив после себя лишь тупое, ноющее эхо агонии. Её конечности были тяжёлыми, словно отлитыми из свинца, и в то же время странно не принадлежащими ей, будто связь между мозгом и телом была перерезана. Внутри всё горело — не огнём, а ледяным, разъедающим жжением, будто её нервы были посыпаны колотым стеклом. Но хуже физического состояния было состояние души. У неё не было сил даже на слёзы. Они стояли в глазах огромными, мутными лужами, переполняя веки и скатываясь по вискам в безмолвных потоках, смешиваясь с потом и пылью с пола. Её уши, обычно чутко улавливающие каждый звук, были плотно заткнуты густым, звенящим гулом — отголоском собственного панического крика, который так и не вырвался наружу. Всё её существо было пустым, выжженным изнутри. Воспоминание о ледяной пустоте в глазах Драко, о том, как он произносил заклятие тем же ровным тоном, каким отдавал приказ домовихе, было острее любой боли.  — Мисс… ой, бедная, бедная моя мисс, — захныкала Морвенна, её большие, как блюдца, глаза наполнились собственными, искренними слезами. Она беспомощно теребила краешек своей накидки. — Морвенна сейчас, сейчас всё исправит. Принесёт успокаивающее зелье, самую сильную мазь из корня бадьяна и листьев подорожника, она снимет напряжение, залепит все трещинки внутри… вы только не двигайтесь, мисс, не двигайтесь… С этими словами она исчезла с тихим хлопком, оставив Гермиону одну в тишине комнаты, которая теперь казалась одновременно и тюрьмой, и единственным убежищем. Когда она вернулась, её движения были сосредоточенными и бережными. Она не задавала вопросов. Лишь всхлипывая и бормоча под нос утешительные слова, она принялась за работу. Сначала — мазь. Прохладная, почти ледяная субстанция с травяным запахом. Морвенна натирала ею кожу Гермионы лёгкими, круговыми движениями, и под её прикосновениями адское внутреннее жжение начало понемногу отступать, сменяясь онемением и мурашками. Потом она аккуратно вытерла тёплую, липкую кровь, выступившую у Гермионы из носа — тихий, физический отзвук того, что творилось у неё в голове. Затем — зелья. Двойная доза успокаивающего, горьковатая и вязкая, заставила судорожно сжатое где-то под рёбрами сердце наконец замедлить свой бешеный бег. А следом — зелье сна без сновидений. Не просто снотворное, а мощный, почти что наркотический состав без побочных снов и кошмаров. Морвенна осторожно приподняла её голову, помогая сделать глоток. Жидкость обожгла горло, но почти мгновенно по жилам разлилась волна тяжёлого, тёплого свинца. Сознание Гермионы не уплыло — оно рухнуло. Обрушилось в тёмную, бездонную пучину, где не было ни боли, ни ледяных серых глаз, оценивающих её как расходный материал.  Она провалилась в небытие. И это небытие, было милостивым, в нем не было боли. *** Разомкнув веки, преодолевая липкую плёнку тяжёлого, безсновного сна, она увидела их первыми. Серые глаза. Они не были пустыми или ледяными, как в зале. Они были затянуты дымкой — усталости, напряжения и чего-то ещё, что заставило её сбитое сознание на мгновение проясниться: в них читался страх. Драко сидел в том самом кресле у её кровати, но казался другим человеком. Никакого мундира, никакой напускной холодности. На нём была простая серая водолазка из мягкой шерсти. Его волосы, обычно безупречно уложенные, были беспорядочно взъерошены. Тени под глазами были глубокими, а поза выдавала не отдых, а полное истощение. Он не спал этой ночью. — Как ты себя чувствуешь? — его голос был тихим, без привычной резкости или насмешки. Почти хриплым от усталости. Гермиона медленно, с осторожностью жертвы, проверяющей свои раны, пошевелила пальцами, затем рукой. Ни зажимов, ни острой боли, оставленной «Фибриллусом», не было. Была лишь глубокая, всепроникающая усталость, будто каждую мышцу в её теле выкрутили, а затем собрали обратно, но не совсем правильно. Голова была тяжёлой и пустой. Его взгляд, острый и неотрывный, следил за каждым её микродвижением, словно он боялся увидеть новый приступ боли. — Лучше, — сказала она, отвернувшись к окну, где за стёклами царил серый, равнодушный день. Говорить, глядя на него, было невыносимо. Видеть в нём того, кто причинил боль… — Гермиона… — он произнёс её имя, и оно прозвучало непривычно, почти неловко, сорвавшись с его языка. — У меня не было выбора. Я не знал, что он прибудет.  — Тебе незачем это говорить, — выдохнула она, сжимая пальцы в кулак под одеялом. Голос её предательски дрогнул. — Я знаю. Я видела их лица. Я понимаю правила этой игры. Но понимание разумом не отменяло боли в душе. Слезы, горячие и солёные, медленно потекли по её вискам. — Но от этого не становится легче, понимаешь? — её шёпот был полон сдавленной муки. — Драко, я так устала… Почему он просто не убьёт меня? Это было бы… проще. Он резко встал с кресла, будто её слова были физическим ударом. Подошёл к окну, спиной к ней, и замер. Его плечи под тонкой тканью водолазки были напряжены, как каменные глыбы. В его молчаливой фигуре читалось тяжкое бремя — не просто генерала, а человека, разрывающегося между долгом и чем-то, что он сам боялся назвать. — Потому что ты нужна ему живой, — его голос из-за спины звучал глухо, уставше-практично, но под этой практичностью сквозила горечь. — Ты — идеальная разменная монета. И не только для торга с Орденом. — Он обернулся, и его лицо было жёстким, но в глазах по-прежнему плескалась та же тревожная тень. — Он одержим. Твоими знаниями о старце. О Николе. Он рыщет по твоим воспоминаниям, как голодный пёс, и пока не выцедит всё до капли, пока не найдет хоть намёк, ведущий к нему или к вечной жизни… ты в относительной безопасности. — Он устало провёл рукой по лицу. — Скорее всего. — Вечной жизни? — её голос прозвучал хрипло от недавних слёз, но в нём явно читалось изумление. Она медленно, опираясь на локоть, приподнялась на кровати, не отрывая от него взгляда. — Да, — ответил Драко, и в его голосе прозвучала короткая, безрадостная усмешка. — Ты что, не в курсе, сколько лет твоему… благодетелю? Старец — не просто прозвище. Он старше этого поместья точно. Брови Гермионы поползли вверх. С Николем — если это действительно был он — их общение было сжатым, прагматичным. Он был источником знаний, щитом, учителем в искусстве выживания. Разговоры крутились вокруг магии, защиты, стратегий против Пожирателей. О его личной жизни, о его возрасте, о его прошлом … эти темы никогда не поднимались. Это была тихая, взаимная договорённость: он даёт инструменты для войны, она не спрашивает о цене. — Нет, — честно призналась она, и её голос звучал почти растерянно. — Я мало что знаю о нём лично. Мы… не обсуждали подобное. Так что можешь передать своему господину, что он зря тратит силы. Он не найдёт в моей голове карты к бессмертию. Драко покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то, похожего на досаду или усталое превосходство. — Ты не понимаешь, Грейнджер. Он не ищет твоих знаний. Он ищет следы. Эхо его магии, привкус его присутствия в твоих воспоминаниях, манеру речи, намёк на локацию — всё, что он сам мог упустить. И пока он верит, что в тебе ещё есть невыжатые крохи… ты жива.  Она резко откинула одеяло и встала. Ноги дрожали, но выдержали. Она не могла больше лежать под его испытующим взглядом, под тяжестью этой правды. Она отвернулась и направилась к двери ванной, как к единственному доступному убежищу. — Может быть, я и не хочу этой отсрочки, Драко, — её слова, брошенные через плечо, прозвучали не гневно, а с ледяной, истощённой пустотой. — Может быть, я не хочу жить на таких условиях. Вечно быть твоей проблемой и его… недораскрытым ресурсом. Она не ждала ответа. Её рука уже легла на ручку. — Может быть, смерть — не худший исход в мире, где чтобы выжить, нужно каждый день смотреть в глаза человеку, который может в одну секунду стать твоим палачом, а в следующую — сидеть у твоей кровати. И не знать, какое из этих лиц настоящее. Она толкнула дверь и скрылась за ней, спасаясь от его присутствия. *** Позавтракав, Грейнджер направилась на третий этаж. Ей предстояла рутинная уборка нескольких неиспользуемых комнат. Это было её спасение от мыслей. Гермиона, присев на корточки, чтобы стереть пыль с нижней полки книжного шкафа в гостиной, собиралась уже встать, когда её внимание привлекло негромкое, но отчётливое потрескивание в камине. Не пламя — огня не было. Это был звук магической связи, знакомый ей по школьным годам и встречам Ордена. Кто-то использовал каминную сеть. Она замерла, спрятавшись за высоким креслом, её сердце заколотилось. Подслушивать было опасно и недостойно, но инстинкт самосохранения и острая потребность понимать интриги этого дома заставили её притаиться. — Астория, как ты могла? — из камина донёсся возмущённый, знакомый визгливый голос. Пэнси Паркинсон. — Ты беременна от Драко Малфоя и не сказала об этом своей лучшей подруге? Я случайно узнала об этом от твоей матери! В камине послышался вздох, полный нервозности. — Пэнси, мне нужно срочно поговорить с тобой, — голос Астории звучал сдавленно, она явно старалась говорить тихо. — Возвращайся в страну. Приезжай сюда. — Ты можешь сначала объяснить, зачем? — парировала Пэнси, и в её голосе слышалось не только любопытство, но и обида. — Чтобы я могла тебя поздравить лично? После того как ты меня проигнорировала? Наступила тяжёлая пауза. Гермиона, затаив дыхание, слышала, как Астория на этом конце связи мучительно выдыхает, будто с неё срывают повязку. — Я… я не беременна, — прошептала Астория, и в её голосе прозвучала такая отчаянная, горькая правда, что у Гермионы похолодело внутри. — Я сказала это, чтобы хоть как-то… взять контроль. Чтобы перестать быть пустым местом в этом доме! Чтобы избавиться от этой грязнокровки! Чтобы он посмотрел на меня! Но он… — её голос сорвался на сдавленный, почти рыдающий шёпот, — он даже не прикасается ко мне, Пэнси. Я не знаю, что делать. Я запуталась. Если это раскроется… — Не паникуй! — закричала Пэнси, её голос сквозь связь звучал уже более собранно, в нём проснулся азарт интриги. — Скоро же день рождения Драко, я приеду, и мы решим, что делать. А сейчас — ни слова никому больше. Слышишь? Никому! Связь оборвалась с тихим шипением. Послышались быстрые, нервные шаги — Астория вышла из комнаты, где был камин. Гермиона, всё ещё сидящая на корточках за креслом, мельком увидела её силуэт в дверном проёме — в одной руке она снова сжимала бокал с вином, её поза была сгорбленной, полной отчаяния. Гермиона не двигалась ещё несколько долгих минут. Воздух вокруг будто сгустился от услышанного. Информация, которую она случайно подхватила, была подобна взведённой бомбе. Опасной не только для Астории, чья ложь теперь висела на волоске. Она была смертельно опасна для неё самой. Если Астория заподозрит, что Гермиона знает, и, что хуже, если та передаст это знание Драко… ярость и страх этой женщины не знали бы границ. Её могли убить до того, как она успела бы открыть рот, обвинив в клевете или просто «устранив проблему». Мысли в голове Гермионы гудели роем ос, и коридоры поместья казались бесконечным лабиринтом. Она лишь хотела добраться до своей комнаты, чтобы наконец рассыпаться, дать выход дрожи, что сводила пальцы. Но тело будто действовало отдельно от воли. Ноги, ватные и непослушные, сами принесли её к кровати. Она лишь хотела прилечь, укрыться, закрыть глаза от давящего света и жуткой ясности открывшейся ей лжи. А потом — провал. Густой, беспросветный, как смола, сон, в котором не было ни кошмаров, ни покоя, лишь пустота полного истощения.