Приворотное зелье

Следующие пару дней прошли в напряжённом, почти механическом ритме. Днём Гермиона помогала Нарциссе с бесконечными приготовлениями к празднику. Это была странная форма терапии — рутинная, почти нормальная деятельность, которая на время вытесняла из головы леденящий шёпот из камина и собственные тёмные догадки. Вечерами, а иногда и глубокими ночами, она возвращалась к книгам. Гермиона поглощала знания с жадностью утопающего, понимая, что её разум — последний бастион, и его нужно укреплять. Она решила не вмешиваться. Тайна Астории была похожа на плохо закрученную крышку на шипучем зелье — рано или поздно она сорвётся сама. Но мысль о скором появлении Пэнси Паркинсон, этой ядовитой сплетницы с острым чутьём на слабость, заставляла Гермиону держать ухо востро. Она чувствовала себя так, будто готовится не к празднику, а к минному полю, замаскированному под бальный зал. Драко исчез из её поля зрения. Насколько ей было известно, он пропадал целыми сутками, занимаясь муштрой новобранцев и «воспитанием» провинившихся солдат. Слухи, доносившиеся от слуг, рисовали образ безжалостного, до мозга костей уставшего генерала, в котором не осталось и следа того человека, что сидел в её комнате. Эта мысль вызывала странную, щемящую боль — не страх, а скорее горечь от понимания, какую цену он платит за своё выживание. В день приёма, когда в поместье уже витало предпраздничное напряжение, Нарцисса сама принесла в её комнату платье. Оно было не просто красивым — оно было великолепным. Глубокого, благородного красного цвета, как спелый гранат или старинное вино. Ткань — струящийся шёлк, не кричащий, но роскошный. Фасон был элегантным и сдержанным, идеально подчёркивающим линии её фигуры без намёка на вульгарность. Цвет и крой так соответствовали её вкусу, что сердце сжалось от ностальгической боли. Она бы с радостью надела такое платье в другой жизни — на выпускной бал или на торжественный приём в Министерстве, куда её пригласили бы как героиню, а не как трофей. — Оно прекрасно, — прошептала Гермиона, не в силах оторвать руку от прохладной, шелковистой ткани. Она стояла перед зеркалом, и отражение почти смущало её своей… нормальностью. — Но не будет ли это слишком… — она убрала руку, как от чего-то запретного, — …для меня? Для моего положения? Нарцисса мягко подошла сзади, и её отражение появилось в зеркале рядом с Гермиониным. Женщина положила руки ей на плечи — тёплый, уверенный, почти материнский жест. — Нет, милая. Не будет, — Нарцисса улыбнулась, и в её глазах светилась сложная смесь расчётливости и искренней нежности. — В том, что ты… ценный трофей, — она фыркнула, будто это слово было дурным вкусом на её языке, — есть и свои преимущества. Сегодня ты будешь у всех на виду. И мы, так сказать, подчёркиваем статус. Не только твой. Наш. Этот дом может позволить себе такую роскошь. И такую заботу о своих… активах. — Она подмигнула, превращая циничную реальность в почти шутку. Гермиона встретила её взгляд в зеркале, и на её губах тоже дрогнула улыбка — невесёлая, но настоящая. Она всё больше поражалась этой женщине. Её холодная, отточенная аристократичность, её умение видеть людей как пешки на шахматной доске, сочетались с какой-то глубинною, почти инстинктивной нежностью и пониманием. Она парировала жестокость мира не силой, а изощрённостью, не отрицая ужаса, но находя в нём крошечные островки достоинства и даже красоты. В Нарциссе Малфой была странная, изломанная целостность, и в этот момент Гермиона чувствовала не просто благодарность, а невольное уважение. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона, и это «спасибо» означало гораздо больше, чем благодарность за платье. — Не за что, Гермиона, — ответила Нарцисса, поправляя прядь её волос. — Теперь соберись. Скоро начнётся прием. И помни: улыбайся, даже если внутри всё замирает. Смотри прямо, даже если хочешь отвернуться. И держись подальше от Беллы, да и других Пожерателей, по возможности. С этими словами она вышла, оставив Гермиону наедине с её великолепным красным отражением и с тяжёлым, трепещущим предчувствием вечера, который должен был стать очередной проверкой на прочность. Звук каблуков у двери заставил её обернуться — легкий, но уверенный, не такой, как у Нарциссы. В проеме стояла Дафна. Сегодня она выглядела не просто красиво — а пронзительно, хрупко-прекрасно. Длинные волосы пепельного оттенка, обычно собранные, сейчас ниспадали шелковистым каскадом до самой талии. Розовое платье из воздушного шифона с неброским вырезом подчеркивало её изящную фигуру, делая её похожей на оживший цветок в этой каменной громаде. Но в её глазах, даже при светлой улыбке, таилась привычная тень усталости и тревоги. — Тук-тук, — тихо сказала она. — К тебе можно? — Вообще-то, тут не принято стучать. Тем более — ко мне, — ответила Гермиона, но её улыбка была искренней. Видеть Дафну, не сломленную, а скорее закаленную всеми невзгодами, было отрадой. Девушка вошла, мягко прикрыв за собой дверь. — Да, но я, кажется, плохо усвоила уроки аристократии, — пошутила она, хотя сама была плотью от плоти этого мира. Шутка прозвучала горьковато. — Дафна, ты… прекрасна, — честно восхитилась Гермиона. — Спасибо, — блондинка машинально заправила непослушную прядь за ухо. — И ты… — её взгляд скользнул по стройной фигуре в красном, и на мгновение в её глазах вспыхнуло что-то похожее на радость, тут же погашенное печалью. — Платье великолепное. Малфои одевают тебя, как фарфоровую куклу. Дорогую. И очень хрупкую. — Она скривила губки, будто вкусила что-то кислое. — Тебе не кажется, что… слишком? — спросила Гермиона, снова коснувшись ткани. — Нет. Тебе очень идёт. Тем более, ты ведь… принадлежишь Малфоям. А у них всё должно быть самого высшего сорта. — Улыбка окончательно сошла с её лица, и она потупилась, осознав, как это прозвучало. — Извини, Гермиона. Я не хотела… — Ничего. Ты не сказала ничего, что не было бы правдой, — тихо ответила Гермиона. Она села на край кровати и жестом пригласила Дафну присоединиться. — А Астория… не будет в бешенстве, что ты разговариваешь со мной? — Её ещё нет. Она у нас дома… с отцом, — голос Дафны стал тише, а взгляд снова утонул в узоре ковра. Гермиона молча протянула руку и накрыла её холодные пальцы своими. Это был жест поддержки, немой и простой. — Мне очень жаль, Дафна. — Он… он, конечно, не самый лучший отец в мире, — начала девушка, и её голос задрожал. Она говорила, глядя в пространство, будто излагая давно заученную, болезненную истину. — Он жесткий. Расчетливый. Видел в нас, в дочерях, только политический актив. Но… он мой отец. И я даже люблю его. Как бы странно и ужасно это ни звучало. — Она сжала пальцы Гермионы в ответ, будто ища опору. — Иногда мне кажется, что меня кто-то проклял. Или что сама судьба решила надо мной поиздеваться. Она тяжело вздохнула, сдерживая подступающие слезы. — Сначала — сильнейшая ссора с Блейзом, едва не стоившая мне всего. Потом — война, которая перевернула мир. Отец, узнав о наших чувствах, решил выдать меня за Флинта, только чтобы насолить Забини. Когда с Маркусом… случилась проблема, отец все равно был против. Говорил, что Забини — вырождающийся род, без будущего… — её голос сорвался. — А теперь… теперь он лежит там, и лекари лишь разводят руками. И я смотрю на него и понимаю, что все эти споры, вся эта злость… она такая пустая. И такая страшная. И мне кажется, что эта череда неудач и потерь никогда не закончится. Что я обречена просто… переходить от одного горя к другому. Она наконец подняла на Гермиону глаза, полные отчаяния. В них читалась не просто жалость к себе, а глубокая усталость от бесконечной борьбы в мире, где даже любовь и семья становились оружием и полем боя. И в этом взгляде Гермиона узнала отголосок собственных мыслей — мыслей о том, что, возможно, некоторые жизни с самого начала обречены быть трагичными. — Дафна, вот увидишь, всё наладится, — произнесла Гермиона, и слова эти повисли в воздухе пустой, пусть и доброй, условностью. Она сама в них не верила, но ей так хотелось дать девушке хоть какую-то соломинку. — А сейчас не порть макияж. Уверена, ты потратила не один час, чтобы он выглядел безупречно. — Да, ты права, — Дафна послушно вытерла глаза подушечками пальцев, стараясь не размазать тени. — Сегодня не время для грусти. Мы должны… веселиться. Пока есть редкая возможность. Пока мы ещё можем. — Она натянула на лицо привычную, светскую улыбку, но глаза оставались грустными. Воспользовавшись паузой и моментом откровенности, Гермиона осторожно спросила: — А что стало с Маркусом Флинтом? — Она действительно ничего не слышала. Газеты ей не приносили, а спрашивать Драко или кого-либо ещё не было возможности. Выражение лица Дафны мгновенно изменилось. Грусть сменилась холодным, почти злорадным удовлетворением. — Его больше нет. И я ни капли не сожалею. Даже рада, — её голос стал тише и острее. — Он сам закопал себя, предав… своих. В общем. — Она скривила губы, будто вспоминая что-то отвратительное. — Когда я представляю, что могла бы стать его женой… — Дафна содрогнулась и отвернулась. — Знаешь, я даже думала о том, чтобы наложить на себя руки. Это казалось лучше, чем жить с таким извращенцем и бабником, который видел во мне только инвестицию и будущую родильницу для «чистого» наследника. — Она с силой потрясла головой, отгоняя тёмные мысли. — Я так боялась, что Блейз… что он начнёт действовать. Сделает что-нибудь безрассудное из-за меня. — Его казнил Воландеморт? — уточнила Гермиона, пытаясь понять. — Нет, — Дафна качнула головой, и в её усмешке промелькнуло что-то почти жестокое. — Блейз убил его лично. При попытке к бегству. Говорят, Маркус даже не успел ничего сказать и его не допросили. Просто не успели. В голове у Гермионы словно щёлкнул выключатель. Всё встало на свои места с леденящей ясностью. Это было гениально. Драко расставил фигуры на своей доске идеально. Он дал Забини и Нотту не просто разрешение — он дал им возможность и прикрытие. Устранить политически неудобного, лично ненавистного соперника под благовидным, безупречным с точки зрения режима предлогом — «при попытке к бегству». Никакого шума, никакого публичного суда, который мог бы вызвать вопросы. Чистая, тихая ликвидация с участием «лояльных» соратников. И Тео, и Блейз, несомненно, были в курсе игры. Они были не пешками, а соучастниками, связанными теперь кровью и общей тайной. Но знала ли об этом Дафна? Судя по тому, с каким простодушным, почти наивным злорадством она рассказывала, — вряд ли. Для неё это была просто счастливая случайность, акт возмездия и защиты от возлюбленного. Она видела только результат — монстра, поверженного её рыцарем. Она не видела холодного расчёта, тонких манипуляций и той цены, которую, возможно, пришлось заплатить Блейзу за эту «привилегию» стать палачом. Гермиона смотрела на сияющее теперь облегчением лицо Дафны, и её охватила смесь жалости и трепета. Они все были куклами в этом театре теней, но некоторые, как Дафна, даже не подозревали, кто держит ниточки и какую пьесу на самом деле разыгрывают. Дафна встала, поправляя складки своего розового платья. За секунду её лицо преобразилось — усталая грусть скрылась под безупречной, блестящей маской светской улыбки. Она снова стала мисс Гринграсс, дочерью древнего рода. — Что ж, мне пора вниз. Пока не появились… ненужные вопросы, — сказала она, и в её голосе снова зазвучала привычная лёгкость, хотя глаза оставались серьёзными. На прощание она бросила Гермионе быструю, ободряющую улыбку. — Удачи тебе сегодня, Гермиона. *** Вечер встретил Гермиону волной звуков, света и приторных духов. Зал был переполнен. Воздух гудел от смешанного гула голосов, звона хрусталя и сдержанного смеха, который всегда звучал немного фальшиво в этих стенах. Нарцисса, сияющая в платье цвета холодных бриллиантов, стояла у входа, принимая гостей с безупречным, царственным достоинством. Каждый входящий тянулся к ней, как растение к солнцу, — за одобрением, за намёком на благосклонность, за подтверждением своего статуса в этой новой иерархии. Гермиона двигалась между гостями с подносом, предлагая напитки. Её красное платье было одновременно и доспехами, и клеймом. Она ловила на себе взгляды — любопытные, оценивающие, презрительные, жаждущие. Лица многих мужчин были ей знакомы по тому борделю, куда её водил Драко. Теперь же они приходили сюда с жёнами — изящными, бледными женщинами в дорогих платьях — и обнимали их за талии с показной нежностью, которая вызывала у Гермионы физическую тошноту. Это был театр самой отвратительной постановки, где насилие и разложение прятались под маской семейных ценностей и аристократических манер. И тут её взгляд выхватил из толпы тень в бледно-голубом. Астория. Она стояла недалеко от входа, движения её были резкими, скованными, будто каждое сухожилие было натянуто до предела. Она не улыбалась, лишь нервно теребла жемчужное ожерелье на шее, её глаза беспокойно метались по залу. Затем она направилась к парадному входу и встала чуть поодаль от Нарциссы, но так, чтобы её было хорошо видно. Она ждёт, — поняла Гермиона. И дождалась. Через несколько минут в дверях появилась Пэнси Паркинсон. Она была, как всегда, безупречна — в огненно-красном платье в пол, которое кричало о деньгах и уверенности, с длинными, бряцающими серьгами и сложной укладкой, в которой не было ни одного выбившегося волоса. Но больше всего Гермиону заинтересовал её спутник. Мужчина с кожей цвета тёмного мёда, одетый не в классические мантии, а в богато расшитый камзол восточного кроя. Его глаза, спокойные и внимательные, медленно скользили по залу, будто оценивая обстановку на рынке. Гермиона никогда его не видела. Он явно не был местным — возможно, иностранный гость, дипломат или… поставщик каких-то эксклюзивных услуг для новой элиты. Пэнси, не теряя ослепительной улыбки, что-то быстро прошипела своему кавалеру на ухо. Тот лишь слегка кивнул, его лицо осталось невозмутимым. Затем Паркинсон бросилась к Астории, обняла её с преувеличенной театральностью, и, взяв под руку, повела прочь от посторонних глаз, вглубь дома, вероятно, в какие-нибудь приватные покои. Её спутник остался стоять у входа, его непривычная фигура вызывала лёгкий ажиотаж и шёпот среди гостей. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Гермиона затаила дыхание. Мысль о том, чтобы следить за ними, была безумной, но инстинкт самосохранения и желание понимать игру, в которую её втянули, оказались сильнее. Девушки скрылись за резной дверью библиотеки — идеальное место для тайных разговоров среди шумного веселья. Сердце колотилось, Гермиона бесшумно проскользнула внутрь следом и прикрыла дверь, оставив лишь тонкую щель. В огромной, погружённой в полумрак комнате они были почти невидимы среди высоких стеллажей. Она прижалась к холодным корешкам книг и замерла. Голоса доносились из дальнего угла, где стоял массивный дубовый стол. — Не будь дурой, Астория! — это был сдавленный, но резкий шёпот Пэнси, полный раздражения. — Ты сама загнала себя в этот угол. — Но если он узнает… он убьет меня, Пэнси! Я знаю, он сможет! — голос Астории был хриплым от слёз и паники. В нём не было истерики, только животный, леденящий страх. — Какие у тебя, по-твоему, ещё есть варианты? Не надо было врать на весь свет! — Пэнси выдохнула со злым шипением. — Слушай. Зелье работает безотказно. Пока он под ним… он будет влюблён в тебя по уши. Каждое твоё слово для него будет важно. Его поведение не изменится кардинально для посторонних — он не станет писать тебе стихи при всех. Но наедине… он будет твоим. И если не пропускать порции, он даже не вспомнит, что когда-то смотрел на тебя иначе. — Сколько… сколько ты привезла? — голос Астории дрогнул, но в нём уже прозвучал интерес, жадная, отчаянная надежда. — Этого хватит на несколько месяцев. Думаю, вы успеете… ну, сделать маленького Малфоя, — Пэнси усмехнулась, и в этом звуке было что-то гадкое и циничное. — Влюблённый мужчина — куда более сговорчивый партнёр. — Но что будет потом?! — вырвалось у Астории. — Мне нужно больше! Навсегда! — А потом, дорогая, ты уже будешь матерью его ребёнка. Он не тронет тебя. Или… — Пэнси сделала театральную паузу, — можно просто воспользоваться старым добрым «Обливэйт». Стереть этот конкретный кусок памяти. Аккуратно. Он даже не заподозрит. — Нет! — Астория почти вскрикнула, но тут же понизила голос. — Нет, мне нужно зелье. Постоянно. Я не могу рисковать. — Давай сначала решим проблему с твоей нынешней беременностью, а? — Пэнси фыркнула. — Ты хоть представляешь, как тяжело было достать эту партию? Я привезла её из самого Абу-Даби! У одного старого торговца, который никому не доверяет. Это не клубничный сироп, Астория! Это одна из самых охраняемых и запретных субстанций в мире! Гермиона, прижав ладонь ко рту, чувствовала, как её собственный страх сменяется ледяным ужасом. Они говорили о приворотном зелье. Не о простом, школьном варианте, а о чём-то мощном, опасном и явно имеющем ужасные побочные эффекты или зависимость. И самое страшное — они планировали не просто обмануть Драко. Они планировали подчинить его. Сделать его марионеткой, лишить воли, использовать его тело и статус для производства наследника. Это было хуже любого насилия. Это было уничтожение личности. И Астория, загнанная в угол своей же ложью, была готова на это пойти. — Прости меня, Пэнси, — вздохнула Астория, и в её голосе теперь слышалась усталая, почти детская беспомощность. — Я сама не своя в последнее время. Мне кажется… мне кажется, он что-то чувствует к этой мерзкой грязнокровке. Но это же полный бред! Этого не может быть. Это же Драко. Я это понимаю, но… я не могу с собой ничего поделать. — Она перешла на сдавленный, ядовитый шёпот. — И ещё эта его мамочка… Она всё ещё ведёт себя как полновластная хозяйка этого дома. Смотрит на меня, как на… неудачную покупку. — Выдохни, Астория, — отмахнулась Паркинсон, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти снисходительная усмешка. — Ты же знаешь, меня сложно обидеть. Но слушай, ты убиваешь сразу двух зайцев, а то и трёх. Станешь матерью наследника, укрепишь свою позицию раз и навсегда… и разберёшься с мусором в собственном доме. — Она хихикнула, и звук этот был леденяще холодным. — Всё в твоих руках. Буквально. Гермиона, услышав это, почувствовала, как внутри всё сжимается от ярости и страха. Мусор. Это была она. И план был отвратительно прост и эффективен. Она больше не могла просто слушать. Нужно было действовать. Нарцисса. Или сам Драко. Кто-то должен знать. Осторожно, стараясь не производить ни звука, она стала отступать к двери, отрываясь от стеллажа. Но в темноте, в панике, её локоть задел массивный, старинный фолиант на самом краю полки. БУМ. Звук падения книги на каменный пол прозвучал в тишине библиотеки как выстрел. — Здесь кто-то есть, Пэнси! — вскрикнула Астория, и в её голосе вновь зазвучала чистая, неконтролируемая паника. — Тссс! — резко зашипела Паркинсон. Адреналин ударил в виски. Гермиона бросилась в сторону, пытаясь скрыться в лабиринте стеллажей и добраться до выхода. Сердце колотилось так бешено, что звенело в ушах, заглушая всё остальное. Голова закружилась, ноги стали ватными. Она потеряла из виду их силуэты, но чувствовала их присутствие — два хищника, затаившихся в темноте. — Остолбеней! — раздался резкий, высокий голос Астории прямо сбоку. Магия ударила в спину, не больно, но сокрушительно. Гермиона почувствовала, как её мышцы мгновенно застывают, превращаясь в камень. Она не упала — она застыла в полуповороте, потеряла равновесие и рухнула на пол, как мешок с костями, не в силах даже вытянуть руку, чтобы смягчить удар. Голова болезненно стукнулась о ковёр, и мир поплыл. В её поле зрения вошли изящные туфли на каблуке, а затем и лицо Пэнси Паркинсон, склонившееся над ней. На её губах играла тонкая, насмешливая улыбка. — Как нехорошо подслушивать, Грейнджер, — протянула Пэнси, и её голос был сладок, как сироп. Она выпрямилась. — Астория, нам пора. Она не создаст нам проблем. Особенно после того, как наш именинник выпьет свой… особый коктейль. Уверена, у него после этого не будет ни времени, ни желания на кого-либо отвлекаться. Пэнси развернулась и направилась к выходу, её шаги отдавались чёткими, безмятежными ударами. Астория задержалась на секунду. Она наклонилась так близко, что Гермиона почувствовала запах дорогого, крепкого алкоголя от её дыхания — сладковатый, тяжёлый, отталкивающий. — Ты за всё ответишь, грязнокровка, — прошипела она. В её глазах, налитых ядом и страхом, не было ни капли человечности. — За всё. Она резко выпрямилась и, немного пошатываясь, побежала догонять подругу, её бледно-голубое платье мелькнуло в дверном проёме и исчезло. Тишина. Гробовая, давящая тишина библиотеки. Гермиона лежала на полу, не в силах пошевелить даже мизинцем. Заклятие паралича сковывало каждую мышцу, каждый нерв, оставляя в рабочем состоянии лишь разум. И этот разум металился, как пойманная в ловушку птица. Они собираются дать ему приворотное зелье. Сегодня. Сейчас. Мысли неслись с ужасающей скоростью. Её собственная, шаткая безопасность рушилась на глазах. Астория, загнанная в угол, становилась смертельно опасной. Но хуже всего было другое. Драко. Они собирались украсть у него самое главное — его волю. Превратить в послушную куклу, влюблённого раба. И он, с его гордостью, с его внутренней борьбой… даже не узнает об этом. Он просто станет другим. Удобным. Управляемым. Нужно что-то сделать. СРОЧНО. Но как? Она лежала парализованная, в пустой библиотеке, в то время как часы тикали, приближаясь к моменту, когда Драко поднимет бокал. Отчаяние начало подниматься, тёплой, удушающей волной. Она была беспомощна. Совершенно, абсолютно беспомощна. Чувства возвращались мучительно медленно, словно кровь пробивалась через застывший лёд. Сначала — жгучее покалывание в кончиках пальцев, затем — слабая дрожь в предплечьях. Заклятие, наложенное пьяной, истеричной волшебницей, оказалось таким же нестабильным, как и она сама. Оно не продержалось долго, но и этих минут могло хватить с лихвой. Мысль о том, что в это самое время Астория уже могла поднести Драко тот самый «особый» бокал, заставляла сердце бешено колотиться в ещё частично скованной груди. Гермиона отчаянно пыталась подняться, но её тело не слушалось. Ноги были тяжёлыми, неподвижными булыжниками. Сжав зубы, она перекатилась на бок и, уперевшись локтями в холодный паркет, начала ползти. Движения были неуклюжими, судорожными, больше похожими на конвульсии. Каждый сантиметр давался ценою невероятных усилий, но страх за за свою относительную безопасность, и даже за Драко гнал её вперёд. Вскоре она смогла шевелить головой и челюстью. Горло было пересохшим от ужаса, но она попыталась крикнуть, вернее, прохрипеть: — Морвенна… Мор-вен-на… Тишина. Никого. Домовиха, её единственный, призрачный союзник среди прислуги, не отозвалась. Возможно, она была на кухне, заваленная заказами гостей. А может, её просто не было в поместье. Одиночество внезапно стало таким же осязаемым, как и каменный пол под её телом. Царапаясь ногтями о полированное дерево, она доползла до массивной дубовой двери. Последняя надежда — увидеть в коридоре кого-то, кого можно было бы позвать. Но дверь была закрыта. Она подняла голову. Латунная ручка блестела в полумраке, казалась невероятно далекой, до неё было целых полметра вверх. Для её парализованного тела это была непреодолимая стена. Внезапно вся чудовищная нелепость ситуации обрушилась на неё с новой силой. Она, Гермиона Грейнджер, одна из самых способных волшебниц своего поколения, девушка, пережившая битвы, пытки и потери, сейчас ползала по полу, как раздавленное насекомое, не в силах даже открыть дверь, чтобы предотвратить чудовищное преступление. Отчаяние, горькое и беспомощное, подкатило к горлу. Тёплые, солёные слёзы потекли по её щекам, смешиваясь с пылью на полу. Она уронила голову на скрещенные руки и тихо, бессильно зарыдала, её тело сотрясали беззвучные судороги. Казалось, этот дом окончательно победил, выжав из неё всё, даже право на сопротивление. Но сдаться — значило подписать им приговор. Мысль об этом, остервенелая и ясная, пронзила отчаяние, как молния. Как только в ногах появилось хоть какое-то подобие чувствительности — больше мурашек и жжения, чем реальной силы, — она заставила себя двигаться. Цепляясь за резные полки, она медленно, с хрустом в суставах, подтянула своё тело вверх. Вес казался неподъёмным, слабые руки дрожали от напряжения. Сделав последнее, отчаянное усилие, она оттолкнулась от стеллажа и, шатаясь, встала на ноги, мгновенно схватившись за дверную ручку, чтобы не упасть обратно. Тяжёлая дубовая дверь с трудом поддалась, открывшись с низким стоном. Гермиона облокотилась о косяк, её взгляд метнулся по пустому, освещённому лишь факелами коридору. Ирония была горькой: в доме, полном людей, в этот критический момент не было видно ни души — ни слуг, ни гостей. Все были там, в эпицентре праздника. Сделав несколько глубоких, дрожащих вдохов, она отпустила опору и, всё ещё ощущая слабость в коленях, побрела в сторону главного зала. Её план был прост и отчаян: найти Нарциссу. Только ей она может доверять. Зал встретил её стеной звука, тепла и чужих духов. Пробираясь сквозь толпу, она чувствовала на себе взгляды — любопытные, презрительные, голодные. Её глаза лихорадочно сканировали комнату, выискивая знакомые силуэты. Сначала она увидела платье — холодное сияние бриллиантового шёлка. Нарцисса. Но её порыв застыл на полпути. Рядом с хозяйкой дома, вальяжно опираясь на камин, стояла Беллатриса Лестрейндж. Рядом — её муж, Рудольфус, с привычным выражением скучающей жестокости на лице. В этот момент сходство сестёр Блэк было поразительным и пугающим. Белла, в своём вызывающем серпентиновом платье с высоким разрезом, с волосами, ниспадающими дикими, но уложенными волнами, излучала ту же хищную, абсолютную уверенность, что и Нарцисса, но искажённую до карикатуры безумием и кровожадностью. Подойти к ним сейчас означало броситься в пасть львицы. Беллатриса не воздержалась бы устроить сцену, а Рудольфус с удовольствием присоединился бы. У неё не было времени на пытки и унижения. Гермиона отпрянула в тень колонны, продолжая искать. Ни Астории, ни Пэнси, ни самого Драко она не видела. Слишком много времени прошло. Он уже мог выпить зелье… Паника снова начала сжимать горло, но она заставила себя думать. Зелье. Приворотное зелье — это яд для воли. Яд. У неё не было палочки, чтобы сделать противоядие по всем правилам, но ей не нужен был совершенный вариант. Нужен был контр-агент, нечто, что могло бы нарушить магический баланс зелья, вызвать отторжение. В теории, универсальное противоядие, даже могло сработать как нейтрализатор.Бизоар. Волшебный безоаровый камень, нейтрализующий большинство ядов. Он был в спальне Драко, она видело его там. Но как ей справиться с Асторией? Все зелья в лаборатории и на кухне были для неё под замком и заперты чарами после попытки побега. Однако… был сад. Живая аптека, которую Нарцисса так лелеяла. Не раздумывая больше, она выскользнула из зала и почти побежала по знакомой дорожке в сад. Руки дрожали, когда она срывала нужные листья, растирая их в порошок на камне прямо там же, в темноте, под смутным светом волшебных светлячков. Получилась горькая, пахнущая пыль. Затем — на второй этаж, к его комнате. Она молилась, чтобы дверь не была заперта сложными чарами. На удивление, ручка поддалась с тихим щелчком. Комната была погружена в полумрак, пахла кожей, древесиной и его одеколоном. Сердце бешено колотилось, пока она на ощупь искала противоядие на полках. Вот он. Тёмный, тёплый камень лег в её ладонь. Теперь у неё был примитивный, но потенциально действенный набор. Оставалось найти самого Драко и заставить его это принять — и всё это под носом у Астории, Пэнси и десятков врагов. Сжав свои скудные запасы в потной ладони, она выскользнула из комнаты и помчалась обратно в ад праздника, на поиски своей, возможно, самой безнадёжной и самой важной цели. Ей не пришлось идти далеко. В дальнем конце коридора мелькнули две тени. И знакомый, слащавый, неестественно звонкий смех Астории, который сейчас звучал как триумф. Сердце Гермионы ёкнуло. Она прижалась к стене, увидев их: Драко шёл чуть впереди, его походка была… странно ровной, почти механической. Астория висела у него на руке, прижимаясь всем телом, её лицо сияло победной, пьяной от счастья улыбкой. Не раздумывая, Гермиона выскочила из укрытия и бросилась вперёд. Звук её шагов заставил пару обернуться. Улыбка Астории сползла с лица, сменившись гримасой чистого, животного ужаса. Её пальцы впились в рукав Драко. — Драко! — завизжала она, и её голос, обычно такой надменный, сейчас срывался на истерический визг. — Убери её! Она снова здесь, чтобы всё испортить! Мне нельзя переживать! Все наши проблемы — из-за неё! Заставь её страдать! Гермиона не стала ждать, пока он, одурманенный зельем, исполнит этот приказ. Она уже держала в руке свёрток из платка — горсть приготовленного ею на скорую руку порошка с сильным снотворным эффектом. Он не усыпит надолго, но даст драгоценные секунды. Она рванула вперёд и, резко взмахнув рукой, высыпала пыль прямо в лицо Астории. Но Драко двинулся с нечеловеческой, рефлекторной скоростью. Не думая, не оценивая, он рывком развернулся и встал между женой и летящим облаком порошка, приняв удар на себя. Его глаза, мутные и невидящие, на миг встретились с её полными ужаса, прежде чем он рухнул на пол, как подкошенный, погрузившись в мгновенный, тяжёлый сон. — НЕТ! — завопила Астория, но её крик был полон не страха за мужа, а ярости от сорванного плана. Её рука метнулась к складкам платья, где, очевидно, была спрятана палочка. Гермиона оказалась быстрее. На последнем издыхании своих сил она бросилась вперёд, её пальцы впились в запястье Астории с такой силой, что та вскрикнула от боли. Последовали короткие, грязные звуки — рывки, царапины, хриплое дыхание. И вот — палочка, тёплая от чужого прикосновения, уже в её руке. Астория отпрянула, её глаза округлились от шока. Она знала, что Грейнджер не сможет использовать её по-настоящему, но сам факт того, что оружие оказалось в руках грязнокровки, был для неё осквернением. — Как ты СМЕЕШЬ?! — её крик оглушительно прозвучал в каменном коридоре. — Вырвать палочку у чистокровной волшебницы! Ты…Отдай немедленно! Но за яростью уже сквозила паника. Её план рушился на глазах. И тогда Астория накинулась на Гермиону. Не магией — голыми руками, ногтями, зубами. Она вцепилась ей в волосы, рванула на себя. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. Гермиона выронила палочку, и та со звоном покатилась по полу. Теперь это была примитивная, грязная драка. Астория не была сильным противником. Её удары были беспорядочными, движения — неуклюжими, отягощёнными алкоголем и истерикой. Но у Гермионы почти не осталось сил. Ноги подкашивались, дыхание сбивалось, в висках стучало. Каждый блок, каждое движение давались с невероятным трудом. Она пыталась ухватить бьющуюся в истерике Асторию за руки, оттолкнуть, но та впивалась в неё, царапала лицо, рвала платье. Они сцепились, спотыкаясь, и рухнули на пол рядом с бездвижным телом Драко. Гермиона оказалась снизу, её прижали к холодному камню, и сквозь туман в голове она понимала, что проигрывает. Физически. Дыхание Астории, горячее и злое, обжигало её лицо. Гермиона пыталась вырваться из-под её веса, но руки были как ватные. В глазах темнело от усталости и боли. И тут — движение в её периферийном зрении. Драко. Его пальцы дрогнули, сжались в кулак. Он медленно, мучительно повернул голову набок, и его веки заволоклись, пытаясь сфокусироваться. Снотворное ослабляло свою хватку. — Дра…ко? — выдохнула Астория, на миг оторвав взгляд от своей жертвы. Её внимание, целиком сосредоточенное на Гермионе, дрогнуло. Этого мига хватило. Адреналин ударил в кровь, проясняя сознание. Гермиона не пыталась нанести удар — на это не было ни сил, ни времени. Вместо этого в её памяти, ярко и чётко, всплыл образ: Гарри на тренировке по защите. Не магия, а простая физика и знание анатомии. Пока Астория смотрела на Драко, Гермиона резко ослабила сопротивление. Затем, используя её же вес как рычаг, она рванула в сторону, высвободив одну руку. Не замахиваясь, а с короткого, резкого завода, она с силой ударила основанием ладони — не в челюсть, а в точку под ухом, где проходил важный нервный узел. Удар был точным и жёстким, как научил её когда-то Гарри. Эффект был мгновенным. Астория не успела даже вскрикнуть. Её глаза закатились, тело обмякло, как тряпичная кукла, она потеряла сознание от шока нервной системы. Гермиона встала на подкашивающиеся ноги, её тело протестовало против каждого движения мучительной усталостью. Рядом с ней Малфой медленно поднимался, пошатываясь, будто плыл против сильного течения. Его мутный взгляд упал на лежащую без движения Асторию, и что-то в нём содрогнулось. Злоба, смешанная с защитным инстинктом, исказила его черты. — Что ты сделала с моей женой, грязнокровка?! — его голос прозвучал низким, опасным рыком. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. В его глазах не было ничего от того человека, что она успела узнать за последние недели — только ярость одурманенного зверя. — Драко, пожалуйста… выслушай меня, — она отступала к холодной стене, её спина наткнулась на резной камень. — Это не ты. В тебе говорит приворотное зелье. Она подмешала его тебе! — Ты лжешь! — он был уже в сантиметрах от неё. — Она бы не посмела. Я… я и так люблю её. — Эти слова прозвучали странно, как заученная мантра, лишённая чувства. — Нет, не любишь! — выдохнула Гермиона, и её голос сорвался на хрип. Одной рукой она тщетно пыталась ослабить его хватку, которая вдруг сомкнулась на её горле. Другой рукой она лихорадочно искала в складках платья гладкую, тёплую поверхность камня. — Разве ты любил её сегодня утром? Или тогда… тогда, когда целовал меня? Его лицо дернулось, будто по нему ударили током. В глубине мутных глаз что-то шевельнулось — вспышка памяти, обрывок чувства, тут же задавленное волной магического принуждения. — Нет! Нет! Молчи! — зарычал он, но в его голосе прозвучала трещина. Его пальцы впились в её шею сильнее. Воздух стал тягучим и густым. В ушах зазвенело. Гермиона чувствовала, как её сознание начинает уплывать, окрашиваясь в чёрные пятна по краям. — Ты… можешь посмотреть… мои воспоминания… — она выдавила из себя шёпот, и слёзы, горячие и горькие, потекли по её щекам, смешиваясь с потом страха. — Пожалуйста… Драко… Ты делаешь мне больно сейчас… но столько раз… защищал меня… от других… Просто… посмотри… Хотя бы ради того, странного, что происходит между нами… Она перестала бороться. Её руки обмякли. Она смотрела ему прямо в глаза, в эту бурю ярости и смятения, предлагая ему последнее, что у неё было — свою правду, свою незащищённую память. Это был отчаянный прыжок в пропасть. Её зрение сузилось до тоннеля, в конце которого его искажённое яростью лицо расплывалось в чёрно-белых пятнах. В ушах стоял гул. Лёгкие, обожжённые нехваткой воздуха, судорожно хватали пустоту. Она уже почти не чувствовала его пальцев на своей шее — только нарастающую, светящуюся пустоту. И тогда… хватка ослабла. Струя ледяного, невероятно сладкого воздуха ворвалась в её лёгкие, вызвав мучительный, спазматический кашель. Прежде чем она успела понять, что происходит, его сознание врезалось в её. Это было не проникновение, как раньше, а штурм — грубый, яростный, сокрушительный. Боль вспыхнула в висках, будто череп пытались расколоть изнутри. Он рыскал по её воспоминаниям с отчаянной, лихорадочной скоростью, вырывая куски. И остановился. На том самом. На тёмной библиотеке. На шёпоте Пэнси. На словах о зелье. На собственном, безвольном образе, который они планировали создать. Он вырвался из её разума так же резко, как и ворвался. Когда его глаза сфокусировались на ней снова, в них бушевала настоящая буря. Боль, ярость, предательство, и сквозь них — туманное, но яростное сопротивление магии зелья, которое пыталось всё это затоптать, заставить забыть, вернуть обратно в сладкий обман. Он смотрел на Асторию, на её безжизненное тело, и снова на Гермиону. Его мышцы напряглись, как у зверя перед прыжком. И приворот, отчаянно цепляясь, нанёс ответный удар. Драко, сдавленно рыча, ударил ее о стену, боль пронзила голову и спину, вырвав короткий стон. — Драко, борись! — её голос был хриплым, но в нём зазвучала не мольба, а команда. Она подняла дрожащую руку, которую только что держала на его руке, и прижала ладонь к его щеке. — Слышишь меня? Окклюменция… она может помочь. Отсечь это. Закрыть. Пожалуйста… — она молила, глядя в его безумные, мечущиеся глаза. Другой рукой, движением, полным последней надежды, она подняла перед его лицом бизоар. Тёмный камень, казалось, впитал в себя весь тусклый свет коридора. — Ты ничего не потеряешь, приняв его, — шептала она, заглядывая в самую глубину его смятения. — Только ложь. Только яд. Прошу тебя… доверься мне в последний раз. Он колебался. Это было написано в каждом мускуле его лица, в дрожи его рук, в нерешительном, потерянном взгляде, который метался между камнем и её глазами. Война внутри него достигла пика. Это был миг абсолютной, хрупкой незащищённости. И Гермиона воспользовалась им. Не думая, движимая чистейшим инстинктом выживания — для него, для себя, для той правды, что только что вспыхнула между ними, — она рванулась вперёд. Её пальцы обхватили его челюсть, заставив приоткрыть рот. В следующее мгновение тёплый, гладкий камень был у него на языке. Его глаза расширились от шока, тело напряглось, чтобы выплюнуть инородный предмет. И она поцеловала его. Это был не поцелуй любви или страсти. Это был акт спасения. Отчаянный, властный, физический барьер, чтобы удержать камень внутри. Её губы прижались к его, её руки вцепились в его волосы, не давая оторваться. В этом поцелуе была вся её ярость на мир, который их сломал, вся её боль, вся её непоколебимая, безумная решимость не дать ему исчезнуть. Она целовала его, пока чувствовала, как под её ладонью бьётся его бешенее сердце, пока магия бизоара начинала свою тихую, очищающую работу против яда, который украл у неё того Драко, которого она… которого она не могла позволить себе потерять. Время, которое остановилось, снова потекло — тягучее, наполненное биением двух сердец, стучавших в унисон от адреналина и чего-то невыразимо большего. Гермиона почувствовала, как его тело, бывшее твёрдым как камень, вдруг дрогнуло. Не судорогой, а глубоким, внутренним содроганием. Он не оттолкнул её. Его губы под её губами были холодными, но хватка, вцепившаяся было ей в плечи, чтобы оторвать, ослабла. Его пальцы разжались, превратившись из когтей в просто руки, которые всё ещё держались за неё, но теперь будто искали опоры, а не пытались причинить боль. Она почувствовала горьковатый привкус на его губах — не зелья, а чего-то чистого, минерального. Бизоар работал. Она медленно, с опаской, оторвалась от него, готовая в любой момент снова стать мишенью для его ярости. Но его глаза… Они были другие. Туман и безумие отступали, как вода после шторма, обнажая дно — глубокое, израненное, полное шока и проясняющегося ужаса. Он смотрел на неё, не мигая, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он отступил на шаг, его взгляд упал на Асторию, всё ещё лежащую без сознания на полу. В его глазах не было больше слепой ярости или притворной любви. Был холодный, пронзительный анализ. И отвращение. — Салазар! — прошипел он сквозь зубы. Гермиона медленно сползла по стене на пол. Силы, державшие её на ногах всё это время, внезапно иссякли. Острая необходимость больше не сжимала её в кулак. Она сделала это. Спасла себя. Спасла их от кошмара. И теперь, когда адреналин отступил, на его место хлынула волна абсолютной, всепоглощающей опустошённости. Держаться больше не было нужды. — Грейнджер… — его голос прозвучал прямо над ней, ближе, и в нём не было привычной стали. — Не закрывай глаза. Нет…— Тон был сломанным, взволнованным. Тёплые, сильные руки осторожно обхватили её, подхватили на руки. Его запах — вишня, холодный воздух и теперь ещё горьковатый оттенок зелья — на секунду окружил её. Это было последнее, что она осознала в этом тёмном коридоре. Сознание плыло, граница между бодрствованием и небытием истончилась до предела. Потом — ощущение мягкости под спиной. Шёлковая прохлада простыней. Она была в постели. Сквозь тяжёлую пелену на грани сна она уловила его силуэт, склонившийся над ней, и два пятна серого света в полумраке — его глаза. — Посмотри на меня, Гермиона, — его голос был тихим, настойчивым, почти умоляющим. Он гладил её щёку, пытаясь вернуть её обратно. Она хотела. Всем сердцем хотела открыть глаза, встретиться с ним взглядом, увидеть в нём подтверждение того, что он вернулся, что он здесь. Но веки были свинцовыми, а тело — чужой, непослушной массой. Ей удалось лишь едва дрогнуть ресницами. Она почувствовала, как к её губам прикоснулся прохладный флакон. Горьковатая, но освежающая жидкость полилась ей в рот. Боль, стучавшая в висках, тут же отступила, сменившись приятной тяжестью. Но паралич усталости был глубже, чем любая боль. — Я позову лекаря, — прошептал он, и его губы на мгновение коснулись её лба. Это прикосновение — стремительное, почти невесомое, полное немого обещания или отчаяния — было последним, что она ощутила. Потом она провалилась. Не в сон, а в тёмные, тёплые, бездонные воды полного забытья, где не было ни боли, ни страха, ни этих прекрасных, мучительных серых глаз, требующих от неё невозможного — оставаться с ним, когда все силы были уже потрачены. *** Тьма вокруг не была абсолютной. Это была густая, вязкая субстанция, сквозь которую пробивались звуки — приглушённые, искажённые, словно доносящиеся из-под воды. — ...мистер Малфой, учитывая обстоятельства... не думаю, что... — мужской голос, старческий, осторожный, пропал в гуле. — Так сделайте же что-нибудь! Я не прошу…— Это был его голос. Ближе. Резкий, как удар кнута, но под ним — напряжение натянутой струны. — ...всё, что нужно... не важно... — Но это были лишь обрывки, смысл ускользал, не складываясь в картину. Её сознание, словно утопающий, пыталось вынырнуть на звук этого голоса. Она изо всех сил пыталась открыть глаза, пошевелить пальцем — что угодно, чтобы подать знак, что она здесь, что слышит. Но её тело было каменной глыбой, погружённой в тёплый ил. Слабость была тотальной, всепоглощающей. И вдруг — тепло. Не внешнее, а идущее изнутри. Чистое, золотистое ощущение целебной магии, которая разливалась по её конечностям, как горячий чай, сгоняя онемение. Но в одном месте — глубоко внизу живота — тепло было не просто сильнее. Оно было... сосредоточенным. Ярким точкам, пульсирующим в такт её затихающему сердцу. Магия не просто лечила её — она концентрировалась там, образуя невидимый щит, защитный кокон. — ...интересно... — снова голос старика, теперь с оттенком клинического любопытства. — ...она не была подвергнута стерилизации… — Какое это, чёрт возьми, имеет отношение к её состоянию сейчас?! — голос Драко прорвался сквозь пелену, низкий и опасный. — Я прошу вас её вылечить, а не составлять историю болезни! Тяжёлая, давящая пауза. Гермиона почти слышала, как старик пьёт воду, поправляет очки. — ...имеет самое прямое, мистер Малфой, — наконец прозвучал ответ, тихий и неумолимо чёткий. — Девушка беременна…Это... осложняет картину. Организм истощён стрессом, обезвожен… полученная травма головы стала последней каплей… оно ввергло его в защитную кому. Тело пытается сохранить ресурсы. В первую очередь — для плода...но плод защищает себя и ее…Защитный механизм. Молчание, которое последовало, было не просто отсутствием звука. Оно было физической материей — тяжёлой, ледяной, наполненной невысказанным шоком. Оно висело в воздухе, как лезвие гильотины, готовое обрушиться. Гермиона металась внутри своего парализованного тела. Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Не сейчас. Не здесь. Не после всего этого. Это кошмар наяву, галлюцинация истощённого мозга. Она умоляла себя проснуться, вернуться в ту бездумную тьму, откуда пришла. Но паника, дикая и всепоглощающая, уже накрыла её с головой. Это была не та адреналиновая ярость, что помогала драться. Это был чистый, неконтролируемый ужас, парализующий душу. От этой внутренней бури, от невыносимой тяжести услышанного, её и без того хрупкое сознание не выдержало. Оно сжалось в тугой узел, а затем — оборвалось. Она снова провалилась. Не в сон, а в бездну, на этот раз ещё более глубокую и безмолвную, куда не долетали даже обрывки голосов, где не было ничего, кроме всепоглощающего, отрицающего всё чёрного шума.