Растаявший лед

Её бегство в небытие было недолгим. На этот раз тьма не была полной — её пронизывали смутные ощущения: приглушённые шаги по ковру, шелест занавесок, щелчок закрывающейся двери. Потом — долгая, напряжённая тишина, нарушаемая только её собственным дыханием и… чужим. Ровным, неглубоким. Кто-то сидел рядом. Затем — прикосновение. Тёплая, немного шершавая ладонь легла поверх её собственной холодной руки, лежащей на одеяле. Сначала просто держала. Потом пальцы осторожно, почти нерешительно, переплелись с её пальцами. Это был якорь, который не давал ей окончательно уплыть. Сквозь сон к ней пробивались другие обрывки — уже не голоса, а чувства. Запах вишни и кожи, смешанный с горьковатым ароматом крепкого кофе. Лёгкое давление на край матраса — вес чьего-то тела, сидящего в кресле, поставленном вплотную к кровати. Тихий, почти неслышный звук перелистываемых страниц, который внезапно обрывался, будто читающий не мог сосредоточиться. Однажды, в момент, когда грань между сном и явью стала тоньше паутины, она почувствовала, как та самая рука отодвигает с её лба непослушные пряди волос. Движение было бесконечно усталым и бесконечно нежным. Потом — сдавленный вздох, полный такого тяжёлого, такого бездонного смятения, что её собственное сердце, даже во сне, сжалось в ответ. Проснулась она не резко. Сознание возвращалось медленно, как прилив. Сначала — осознание собственного тела: тяжесть в конечностях, тупая, далёкая головная боль. Потом — ощущение того самого якоря: её рука всё ещё была зажата в чьих-то пальцах. Она открыла глаза. В комнате царил мягкий, серый свет. И он сидел в кресле, в серой водолазке, теперь ещё более мятой. Его голова была откинута на спинку, глаза закрыты, но сон его был беспокойным — веки подрагивали, губы были плотно сжаты. На столике рядом стоял нетронутый поднос с едой и остывшим кофе. Он не отпускал её руку даже во сне. Гермиона не шевелилась. Она просто смотрела на него, на тени под его глазами, на напряжённую линию челюсти. Он почувствовал её взгляд. Его глаза открылись мгновенно, без намёка на сонливости — рефлекс солдата. Серые зрачки нашли её, сфокусировались. И в них, на долю секунды, мелькнуло что-то незащищённое, почти нежное, прежде чем стены снова воздвиглись с ледяной быстротой. Он резко убрал руку, разорвав их сплетённые пальцы, как будто коснулся раскалённого металла. Движение было настолько отрывистым, что на её коже осталось ощущение внезапной пустоты и холода. Теперь между ними лежала не только физическая дистанция. — Как ты себя чувствуешь? — его голос был ровным, профессионально-бесстрастным, будто он допрашивал пленного или говорил с подчинённым. Ни намёка на ту хриплую взволнованность, что была в коридоре, ни тени той усталой нежности, с которой он, казалось, дежурил у её постели. — Нормально, — автоматически ответила она, заученную формулу выживания в этом доме. Она уже отвыкла, чтобы кто-то искренне интересовался её состоянием. Её разум, всё ещё вялый, начал собирать пазл из обрывков: падение, его лицо, голос лекаря… Горькая правда сложилась в единую, чудовищную картину. — Нормально? — с лёгким, холодным сарказмом повторил он. Его взгляд упал на её руку, бессознательно потянувшуюся к животу. — Ты не приходила в себя несколько часов, у тебя сотрясение, истощение, и ты говоришь, что… — Беременна, — перебила она его, выговаривая слово чётко, как приговор сама себе. Малфой замолк. Его взгляд приковался к её руке, лежащей на ещё плоском животе. Но секундой позже, он уже смотрел не туда, не на возможную жизнь внутри. Он смотрел на неё. Его лицо было каменной маской, но в напряжённой челюсти, в едва заметной пульсации височной артерии читался колоссальный внутренний шок. Ребёнок как факт, как биологическое следствие, казалось, не вызывал в нём ничего, кроме глубокого, ошеломлённого отчуждения. Но она, её бледность, её запавшие глаза — это, видимо, трогало что-то глубже, что-то, с чем он не мог совладать. Гермиона уже успела прокрутить все возможные сценарии. Ему не нужен ребёнок. Особенно не от неё. Это пятно. Ошибка. Они наверняка уже «исправили» эту оплошность, пока она была без сознания. Мысль о том, что лекарь что-то сделал, вызвала не ярость, а леденящую, всепоглощающую пустоту. — …была, — прошептала она, досказывая свою мысль вслух, и голос её дрогнул. Малфой слегка сморщил брови, не понимая. Она лишь миг знала об этом, но уже чувствовала невосполнимую потерю. Её первый ребёнок, которого отняли, даже не спросив её мнения. Это был сон, которого она никогда не осмеливалась допустить до конца: крошечный комочек жизни, её первое дитя. Их дитя. Глубоко в душе, в самых потаённых уголках, жил образ — неважно, мальчик или девочка — с её упрямыми кудрями и его пронзительными серыми глазами. Она всегда гнала эти мысли, как опасную слабость, предпочитая мечты о карьере, о посте министра. Но сейчас, столкнувшись с возможной утратой даже этого призрака, она почувствовала себя выжженной изнутри. Малфой, наблюдавший за сменой выражений на её лице, нахмурился ещё сильнее. — Он… оно… — он поправился, — …защищает тебя. Целительная магия… Поэтому… — Он опустил голову, провёл рукой по лицу, скрывая взгляд. Голос его стал тише, почти беззвучным. — Оно живо. Пока. Она резко подняла на него глаза, широко раскрыв их. Карие, наполненные слезами. Волна дикой, иррациональной радости на миг смыла всю пустоту. Жив. Но следом нахлынула новая, ещё более страшная волна — осознание. Жив? Надолго ли? А что будет, когда это станет известно? Захотят ли они забрать его у неё? Оставят в мире, где его будут ненавидеть за кровь матери, а отец… отец будет смотреть на это как на неудобную, отчуждённую проблему? Слёзы, которые стояли в её глазах, теперь потекли по щекам беззвучно, выражая не просто страх, а целую вселенную новых, чудовищных дилемм. Он сидел напротив, наблюдая за этим потоком эмоций на её лице, сам оставаясь ледяным, непроницаемым островом в бушующем море её хаоса. Его собственная буря была загнана так глубоко внутрь, что не находила выхода. — Чёрт, — выдохнул Драко, не глядя на неё, и резко поднялся, будто его ударило током. Он закатал рукав рубашки нервным, резким движением. — Мне нужно идти. Он не ждал ответа, не предлагал объяснений. Его уход был таким же внезапным и отрезающим, как и его присутствие. Он бросил на неё последний взгляд — быстрый, тяжёлый, в котором смешалось что-то невыносимое — и вышел, мягко прикрыв дверь. Звук щелчка замка прозвучал в тишине не как угроза, а как констатация факта: она одна. И осталась наедине с вихрем мыслей. Но её рациональный ум — её верный союзник, проклятый дар, который теперь превратился в самого беспощадного мучителя, — уже начал свою работу. Складывал факты, как улики на столе следователя. Постоянная, подташнивающая усталость, которую она списывала на недосып в этом аду. Необъяснимая чувствительность к запахам — от духов Нарциссы до запаха жареной картошки из кухни. Та самая, внезапная волна дурноты в тюремном дворе, вонь страха и сырости, от которой у неё потемнело в глазах. Не менструация, а её странное, затянувшееся отсутствие, на которое она не позволяла себе обращать внимания, потому что это было не первый раз. Бессознательно, движимая глубочайшим инстинктом, она свернулась калачиком, в позе эмбриона. Пальцы впились в ткань платья над животом. Она пыталась защитить то, что, возможно, уже было внутри. Или спрятаться — спрятаться от самого факта, от осознания, которое ломало все её представления о себе, о враге, о будущем. Она могла носить ребёнка. Его ребёнка. Мысль перестала быть абстрактной. Она стала физической, осязаемой, всепоглощающей. Она ощущала её не мозгом, а животом — странной тяжестью, которую раньше принимала за страх, каждой клеткой, которая вдруг осознала свою новую, чудовищную потенциальную функцию. Это не было просто страшно. Это был тотальный переворот реальности. Её тело, её оружие и тюрьма, вдруг превращалось в нечто иное. В поле битвы, колыбель и самую сложную ловушку одновременно. Она лежала неподвижно, вслушиваясь в собственное тело. И там, под тонким слоем мышц и кожи, ей почудилось… не движение, конечно, ещё рано. Но ощущение. Маленькое, плотное, инородное присутствие. Её маленький комочек. Чужой и в то же время неотделимый от неё. Она плакала от страха, от безысходности, от ужасающей нежности, которую тут же ненавидела в себе. Перед её внутренним взором всплыло лицо Драко, не то, что было в редкие моменты, когда лед таял, а его обычное — холодное, отстранённое. Ребёнок от грязнокровки — это был бы не просто скандал. Это был бы крах. Позор, навсегда выжигающий его имя из «чистых» свитков, клеймо на его репутации генерала, на всём роде Малфоев, который и так балансировал на лезвии бритвы. Даже Нарцисса, со всей своей скрытой симпатией, не смогла бы поддержать её. Она была чистокровной Блэк. Эти догмы были вбиты в неё с молоком матери. Чистота крови была не идеей — она была костяком её мира, законом природы. Для неё этот ребёнок стал бы не внуком, а мутацией, ошибкой природы, которую благородная семья обязана тихо и бесследно… устранить. И тогда в голову, чёрной, ядовитой змеёй, заползла мысль, от которой её все внутренности свело в болезненный спазм. Избавиться. Найти зелье. Сделать что-то. Пока не поздно. Это был бы логичный, единственно разумный выход из кошмара для всех. Хотя, ей и не нужно искать. Драко, с его ледяным взглядом, уже всё решил. Он ушёл не просто так. Он ушёл, чтобы принять решение. Холодное, практичное, политически верное. А смогла бы она? Сама? Поднести к губам чашу? Убить эту жизнь внутри себя, ещё даже не успевшую стать жизнью? Она не знала ответа. Но мысль об этом вызвала в ней такую острую, рвущую изнутри боль, что она застонала вслух, вжавшись лицом в матрас. Это был не просто страх. Это был физиологический протест всего её существа. Она не могла. Даже представляя весь ужас, который ждал этого ребёнка — ненависть, презрение, издевательства, возможно, смерть от рук самого отца или его хозяина — она физически не могла представить себя совершающей этот акт. Это было бы предательством не только клочка клеток внутри неё, но и какой-то последней, самой глубинной части её самой. Части, которая, несмотря на плен, насилие и отчаяние, всё ещё цеплялась за жизнь как за высшую ценность. Но разве у неё будет выбор? Она была пленницей. Её тело уже не принадлежало ей полностью. Оно было полем битвы, трофеем. Решения за неё будут принимать другие. Он. Его мать. Может быть, даже сам Волан-де-Морт, если это знание дойдёт до него. И её собственная, яростная, отчаянная воля к жизни могла разбиться о каменную стену их законов, их страха и их «благоразумия». Единственное, что у неё оставалось, — это знание. И страх. И эта тихая, безумная, запретная связь с крошечным комочком внутри, который мог стать её величайшим испытанием или… чем-то ещё, о чём она боялась даже думать. Она лежала, прижимая ладонь к животу, чувствуя, как под кожей пульсирует её собственный, учащённый ритм — один на двоих, — и понимала, что всё изменилось навсегда. Время в комнате утратило всякий смысл. Оно тянулось густой, липкой массой, а затем проваливалось в пустоту, пока Гермиона лежала, уставившись в замысловатый узор на балдахине. Она больше не плакала. Слёзы высохли, оставив после себя лишь стянутую, горящую кожу и пустоту, куда более страшную, чем сам страх. Тихий щелчок двери заставил её вздрогнуть. В проёме стояла Нарцисса. Её лицо, как всегда, было безупречной маской светской сдержанности, но глаза — эти пронзительные, слишком проницательные глаза — выдавали бурю. В них читалась не просто тревога, а сложная смесь озабоченности, материнской боли и непреклонной решимости. Гермиона медленно приподнялась на локте. Её собственное лицо, опухшее от слёз, солёное и разбитое, встретилось со взглядом женщины. — Вы… — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Вы уже знаете? Нарцисса не ответила сразу. Она мягко закрыла за собой дверь. Затем она подошла и села на край кровати, её движения были плавными и безмятежными. Тёплая ладонь охватила холодные пальцы Гермионы. — Знаю, милая, — произнесла она тихо, и в этом слове «милая» прозвучала бездна неожиданной нежности. — Конечно, знаю. — Драко сказал вам? — выдохнула Гермиона, цепляясь за эту мысль. — Что он ещё сказал? Что он… что он намерен делать? Уголки губ Нарциссы дрогнули в слабой, почти невидимой улыбке, в которой было больше печали, чем радости. — Он сказал. Но лишь подтвердил то, что я уже давно подозревала. — Она увидела немой вопрос в глазах девушки и мягко продолжила: — Не так уж сложно сложить два и два, Гермиона. Особенно для матери. — Как? — прошептала та, чувствуя, как подступает новая волна паники. — Ложь Астории была очевидна с первого дня, — холодно заметила Нарцисса, и её взгляд на миг стал острым, как лезвие. — Но её истерики не стоили того, чтобы их разоблачать. А вот твоя внезапная бледность, головокружения в саду, усталость, что буквально сквозила в каждом твоём движении… И новость от Драко о том, что на древе Малфоев появился новый лист… Этого было достаточно, чтобы картина сложилась. — Почему? — вырвалось у Гермионы, и в этом слове был и упрёк, и отчаянная потребность понять. — Почему вы не сказали ничего раньше? Не открыли это Драко? Нарцисса вздохнула, и этот вздох был полон многовековой мудрости, тяжести и бесконечного терпения. — Потому что это не моя истина, чтобы её открывать, Гермиона. Это жизнь моего сына. Его крест, его выбор… Он должен сам находить ответы. Нащупывать свой путь в этом хаосе. Моя роль — не вести его за руку, а… убирать с дороги самые острые камни. Подталкивать в нужную сторону, когда он слеп. Не более того. По щекам Гермионы снова побежали слёзы — тихие, бессильные, смывающие остатки гордости и сопротивления. — Ш-ш-ш, — мягко прошептала Нарцисса, и её движения были лишены всякой светской жёсткости. — Иди сюда. Она не просто обняла её. Она обняла её по-матерински — одной рукой обвивая плечи, другой мягко прижимая голову девушки к своему плечу. Пахло лавандой, старым деревом и чем-то неуловимо безопасным. Гермиона сдалась, уткнувшись лицом в дорогую ткань, её тело сотрясали беззвучные рыдания. Она плакала не только от страха. Она плакала от чудовищности нового знания, от потери контроля над собственной судьбой, от ужаса перед тем, что ей теперь предстоит потерять. Рыдания постепенно утихли, сменившись глухими, прерывистыми всхлипами. Гермиона отпрянула от плеча Нарциссы, словно внезапно осознав, в чьих объятиях ищет утешение. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и заглянула женщине прямо в глаза. — Вы пришли, чтобы… — голос снова предательски дрогнул. Она не могла вымолвить слова, но её взгляд, полный животного страха, упал на собственный живот, а затем снова настороженно поднялся на Нарциссу. — Чтобы… «решить» проблему? Глаза Нарциссы на миг потемнели, в них вспыхнула холодная, оскорблённая искра. — Нет, — отрезала она, и её голос приобрёл ту ледяную чёткость, с которой она говорила на светских приёмах. — Не за тем, о чём ты, видимо, подумала. — Она сделала паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро. — В этом доме пролилось достаточно невинной крови. Я не намерена добавлять к ней ещё одну каплю. Она отпустила её руку, выпрямилась, и её лицо вновь приняло выражение сосредоточенной, практичной решимости. — Я пришла, потому что в этом доме бывает слишком много… глаз и ушей, — её губы тронула тонкая, безрадостная улыбка. — Поэтому мне нужно кое-что спрятать. В твоей голове. Гермиона закрыла глаза. Мир рушился, а её просили не бороться, а просто… притвориться ещё искуснее. Сделать свою боль и ужас частью вечного маскарада. — А Драко… — выдохнула она, снова открыв глаза. Лицо Нарциссы на мгновение стало непроницаемым, но в уголках глаз залегли тени беспокойства. — Я не знаю, где он сейчас. Он не в поместье. — Она произнесла это ровно. — И это, пожалуй, к лучшему. Ему нужно время. А нам — действовать. Сейчас. *** Ночь была не временем для отдыха, а растянутой пыткой. Несколько дней она уже не могла нормально спать. Гермиона металось на простынях, сбрасывая одеяло и тут же кутая в него озябшие ноги. Сон приходил урывками, короткими и предательскими, и каждый раз выплёскивал её на берег бодрствования с учащённым сердцебиением и липким холодным потом на висках. А потом пришёл Кошмар. Тот самый. Он был настолько ясным, что граничил с видением. Холодный каменный пол, знакомый до мурашек — зал Темного Лорда, но пронизанный ещё более густым, леденящим мраком. Она не могла пошевелиться, прикованная невидимыми цепями. В центре комнаты, на холодном алтаре, лежал крошечный свёрток — её ребёнок. Не плакал. Просто лежал. А над ним склонилась фигура — высокая, измождённая, с пальцами-когтями. Воландеморт не произносил заклинаний. Он лишь смотрел на младенца с холодным, научным интересом, а затем тонким, бесконечно длинным пальцем коснулся его лба. От прикосновения по тельцу побежали чёрные, как чернила, прожилки. Малыш зашевелился, издав тихий, не детский стон… Она проснулась с горловым, зажатым криком, вцепившись в подушку. Образ не хотел уходить. Он впился в её сознание, как заноза, отравляя каждый следующий проблеск сна. И в эти мучительные промежутки ясности её разум, острый и беспощадный, предлагал чудовищные уравнения. Что лучше? Уберечь эту зарождающуюся жизнь от будущих страданий, пока она ещё лишь часть её самой — без имени, без лица, без боли? Или дать ей шанс, обрекая на мир, где его будут ненавидеть за кровь, презирать за происхождение, где даже его отец может отвернуться от него в страхе и отвращении? Или обречь его на вечное бегство, на жизнь в тени, где каждый шорох за дверью будет звучать как приход Пожирателей? Это была пытка без правильного ответа. Любой выбор казался предательством — либо перед зарождающейся жизнью внутри, либо перед всем, за что она боролась. Проснувшись уже в седьмой раз подряд — она механически вела этот жуткий счёт, — она ощутила не просто голод. Это была животная, всепоглощающая потребность. Организм, раздираемый стрессом и новой, бурной жизнью внутри, требовал своё. Остро, до слюноотделения, захотелось мороженого. Не просто сладкого, а именно его — холодного, сливочного, ванильного. Абсурдное, детское желание в этом аду, но оно было сильнее страха, сильнее усталости. Беременность заявляла о своих правах языком капризов и необъяснимых позывов. С трудом поднявшись с кровати, она накинула на плечи халат, ткань скользила по коже, но не давала тепла. Её ноги, будто сами по себе, понесли её к высокому зеркалу в резной раме. Она остановилась перед ним, отражение уже не казалось чужим: бледное лицо с тёмными кругами под глазами, спутанные волосы. Она привыкла к нему. Затем, движимая непреодолимым импульсом, она медленно приподняла подол ночной рубашки. Повернулась боком. Вгляделась. Живот был почти плоским, лишь чуть мягче, чем обычно, утратил былую упругость. Но в полумраке, в игре лунного света и теней, ей казалось. Казалось, будто там, внизу, уже есть лёгкая, едва уловимая выпуклость. Нарост её новой реальности. Комочек тайны и ужаса. Она знала, что это, скорее всего, игра воображения, вздутие от стресса или просто желание увидеть что-то осязаемое. Но её рука, тёплая и чуть дрожащая, уже легла на это место. Ладонь прижалась к коже ниже пупка, и она замерла, прислушиваясь. Не к звукам — к ощущениям. К тишине внутри, которая уже не была пустотой. Там была жизнь. — Мой малыш, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло от невыплаканных слёз. — Мне так жаль. Что всё так… что твой мир начинается так. И тут, сквозь всю горечь, страх и отчаяние, пробилось чувство, ясное и безоговорочное, как удар колокола. Часть Драко. Его ребёнок. Он уже был в ней. Не «оно», а он или она. Не враг, не оружие, не доказательство её падения. Её ребёнок. И пусть это была лишь тень на животе, плод её воображения — её сердце уже не принадлежало ей одной. Оно разорвалось на части, и одна из них, новая и хрупкая, навсегда ушла туда, под ладонь. Она любила его. Всей растерзанной душой, с материнской яростью и беззащитностью, которую не могло сломить даже это место. Закрыв глаза, она позволила себе миг побега. Не в кошмар, а в мечту. Маленький мальчик. Тёплый, уютный комочек на её руках. Мягкие, шелковистые волосы цвета спелой пшеницы, падающие на лоб. И улыбка — беззубая, безмятежная, направленная на неё. В этом образе не было ни войны, ни Малфоев, ни позора. Были только они двое. Она глубоко вздохнула, отпуская видение. Оно было слишком прекрасным, а значит, слишком опасным. Надежда в этих стенах была ядом. Стянув халат потуже, она беззвучно вышла из комнаты и направилась в сторону кухни, ведомая теперь не только голодом, но и смутной, инстинктивной потребностью накормить, защитить, обеспечить. На кухне царил холодный порядок. Она нашла лишь скудные остатки: хлеб, несколько ломтиков выдержанного сыра и одиночную сладкую булочку с изюмом, припрятанную. Все остальное было закрыто магией. Эта скромная пища казалась ей сейчас пиршеством. Заварив крепкий, почти горький чай с сахаром, она собрала свою добычу на поднос и бесшумно выбралась из кухни. Её ноги сами понесли её в библиотеку. Не в спальню, где ждали кошмары, а туда, где царил порядок знаний, где можно было найти ответ — или хотя бы на время утопить в чужих словах собственный панический внутренний монолог. Разум её, перегруженный и растревоженный, с трудом держался на плаву, и лишь привычка искать спасение в книгах давала слабое направление. Она шла по тёмным коридорам на ощупь, сердце учащённо билось при каждом скрипе половицы. Наконец, найдя знакомую резную дверь, она толкнула её носком туфли, едва удерживая в руках поднос с чашкой, которая звенела о блюдце предательски громко. Внутри царил не полный мрак. На ближайшем к двери массивном столе горела одна-единственная свеча, отбрасывающая пляшущие, тревожные тени на стены из книг. Света едва хватало, чтобы разглядеть очертания бесчисленных полок, уходящих в темноту. Гермиона осторожно поставила поднос на стол, и её взгляд упал на книгу, лежащую прямо в круге света. «Симбиоз и связь душ: жизнь и смерть». Кровь застыла в жилах. Кто-то был здесь. Сейчас. Или только что. Книга лежала не на своём месте, её уголок был загнут. Чьи-то пальцы только что перелистывали эти страницы в поисках ответов на вопросы, возможно, не менее мучительные, чем её собственные. Из темноты, из-за дальнего стеллажа слева, сначала удлинилась, поползла по полу тень — искажённая, неясная. Потом послышался тихий, едва уловимый звук — лёгкий скрип кожи о дерево. И лишь затем в полосу света вошли глаза. Серые, холодные, как зимнее море. Они уставились на неё, сканируя, оценивая, вычитывая каждый её испуг, каждую морщинку на опухшем от слез лице, её бесформенный халат и скромную трапезу на столе. Из мрака материализовался Драко. Он стоял, прислонившись плечом к стеллажу, замерший, будто хищник, застигнутый в своем логове. Он был одет в ту же черную рубашку и брюки, но они выглядели как после битвы. Безупречная ткань была смята, на локте темнело пятно, похожее на грязь или… пепел. Рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, обнажая ключицы и бледную кожу груди. Его волосы, обычно уложенные с безупречной небрежностью, были всклокочены. Но больше всего её поразили его руки. Длинные, бледные пальцы были сжаты в кулаки, а на костяшках, ясно видимых в свечном свете, красовались ссадины и запёкшаяся, тёмная кровь. Несколько дней назад он сбежал от неё, от этой правды, хлопнув дверью. А теперь он стоял здесь, в их общем ночном убежище, израненный и потерянный, с книгой в руках. Драко медленно, будто сквозь сопротивление невидимой силы, оторвался от стеллажа. Положил книгу обратно на полку, движение было точным, почти механическим. Затем развернулся и направился к ней. Его походка была не той уверенной, военной поступью, к которой она привыкла. Она была шаткой, неровной, как у человека, который слишком много выпил или не спал несколько суток. Он шёл через библиотеку, и тень от его фигуры, огромная и зыбкая, накрывала её, поглощая свет свечи. Он остановился по другую сторону стола. Молчал. Его дыхание было чуть слышным, неровным. Запах донёсся до неё — алкоголь, пот, металлический привкус крови и что-то ещё, горькое и отчаянное, чего она не могла определить. Он смотрел на неё. На чашку с чаем. На булочку. На её руки, инстинктивно скрещённые на животе под толстой тканью халата. — Почему ты не спишь? Голос прозвучал неожиданно глухо, без привычного яда или насмешки. Он был хриплым, усталым. Словно он говорил сквозь пелену дыма. Гермионе донёсся слабый, но узнаваемый запах огневиски, смешанный с чем-то горьким. — Глупый вопрос, — она опустила глаза на свои руки, теребя край халата. — Думаю, это тебе стоит пойти спать. Ты пьян. — Девушка отвернулась и увидела на дальнем столе открытую коробочку от подарка. Она не видела Драко в его праздник до момента с Асторией. Гермиона заставила себя поднять на него взгляд, встретив его мутноватые, но невероятно острые серые глаза. — Кстати… я так и не поздравила тебя с днём рождения. Грейнджер не знала о чем с ним говорить. Как быть после того знания,которое повисло между ними. Он фыркнул, коротко и беззвучно, и провёл окровавленной рукой по лицу, оставляя на щеке чуть заметный бурый след. — Я не пьян. Недостаточно, — он усмехнулся, и эта усмешка была кривой, горькой, полной саморазрушения. — И мне плевать на этот идиотский праздник. Я рад, что он закончился. Она медленно опустилась на стул, словно её ноги подкосились. Её пальцы автоматически нашли браслет на запястье — холодный, гладкий металл, вечное напоминание о плене, о статусе, о границах этого нового мира, в котором она оказалась заперта с его ребёнком под сердцем. Она теребила его, чувствуя, как под кожей пульсирует собственная кровь. — Твоя мама очень старалась, — тихо сказала она, глядя не на него, а на пламя свечи. — Праздник вышел… хорошим. — Брось, Грейнджер, — он резко отмахнулся, и его движение было раздражённым, нервным. — Это последнее, о чём я сейчас думаю. Последнее в чёртовом длинном списке. Он тяжело опустился на стул напротив, через стол от неё. Не сел — рухнул. И снова, с глухим стоном, закрыл лицо ладонями. Пальцы с засохшей кровью впились в волосы у висков. В его позе было столько отчаяния и усталости, что у Гермионы к горлу снова подкатил ком. Она потянулась к чашке с чаем — ей отчаянно нужно было чем-то занять руки, почувствовать хоть какую-то опору. Фарфор был тёплым, почти обжигающим. Она обхватила чашку обеими ладонями, будто пытаясь согреть ледяные пальцы, и поднесла её к губам, но не пила. Просто смотрела сквозь лёгкий пар на его согнутую спину, на напряжение в его плечах. Она сделала маленький, осторожный глоток. Чай обжёг язык, но это было хоть какое-то ощущение, кроме всепоглощающего онемения. — Твои руки, — тихо произнесла она, не в силах больше молчать. Голос её прозвучал хрипло. Он медленно опустил ладони со своего лица. В тусклом свете свечи его черты казались измождёнными, вырезанными из бледного мрамора. Глубокие тени лежали под глазами. Он посмотрел на свои сбитые в кровь костяшки, будто видя их впервые, затем перевёл этот мутный, тяжёлый взгляд на неё. — Стенка в старом флигеле оказалась прочнее, чем я думал, — пробормотал он с плоской, безжизненной иронией. — Или просто удар был слабее. — Это… это не решение, — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Он резко поднял на неё глаза, и в них на миг вспыхнула знакомая, опасная искра. — А что, по-твоему, является решением, Грейнджер? — его голос приобрёл металлический, ледяной оттенок. — Есть волшебное заклинание, которое сотрёт последние несколько месяцев? Или, может, ту самую ночь? Она сжала чашку так сильно, что пальцы побелели. — Я не знаю, — честно прошептала она. Слова выходили с трудом. — Я не знаю, что является решением. Но саморазрушение — это точно не оно. — Она посмотрела прямо на него, сквозь туман его отчаяния. — И я знаю, что ты не хочешь быть отцом. Не хочешь ребёнка от… грязнокровки. Что ты бы хотел забыть меня и ту ночь! Он фыркнул — короткий, резкий, почти болезненный звук — и откинулся на спинку стула, будто отшатываясь от её слов. Его взгляд, мутный и острый одновременно, скользнул по её фигуре, задержавшись на её руках, инстинктивно сомкнувшихся на животе. — Грейнджер, — прошипел он, и в его голосе не было злобы, а лишь бесконечная, клубящаяся усталость. — Дело вообще не в этом. Они снова сидели молча, он был напряжен, пока не выдохнул, и в этом выдохе, казалось, ушла последняя преграда. — Я ненавижу этот день, — начал он неожиданно, голос низкий и разбитый. — Ненавидел его каждый год, с тех пор как понял, что он значит. Что я — всего лишь ещё одно звено. Преемник. Функция. И каждый год этот праздник мне только напоминает об этом. — Но ты продолжаешь жить в этом мире, — выдохнула она, и выдох получился сдавленным, будто из неё выходил не воздух, а последняя надежда. — Ты не просто поддерживаешь этот режим, ты строишь его. Драко, ты не пытаешься ничего поменять… Ты просто… плывёшь по течению, которое ведёт в пропасть. Он медленно перевёл на неё взгляд, и в серой глубине его глаз плескалась не просто горечь — целое море выжженных земель, саморазрушения и усталой ярости. Свет свечи играл на его острых скулах, отбрасывая глубокие, скорбные тени. — Это твоя правда, Грейнджер, — его голос был низким, почти монотонным, но каждое слово било, как молот. Он опустил взгляд на собственное предплечье. Пальцы с бессознательным, почти болезненным движением начали тереть рукав водолазки там, где под тканью скрывалось клеймо. — Прекрасная, чёрно-белая правда с твоей стороны баррикад. Ты не жила с этим всю жизнь. Ты не родилась в клетке, которую называют традицией. У тебя… — он задохнулся, звук был хриплым, — …был выбор. Просто его у тебя отняли. А у меня его не было никогда. — Выбор нельзя отнять, — мягко, но настойчиво протестовала она. Её собственные пальцы сжали край стола, костяшки побелели. — Он всегда есть. Даже когда кажется, что его нет. Он коротко, устало прыснул — звук, полный презрения, но направленного, казалось, больше на себя. — Грейнджер, ты чёрт возьми, даже не знаешь, о чём говоришь. Ты понятия не имеешь. Он говорил не зло, а с каким-то бесконечным, леденящим душу знанием. — Так расскажи мне! — её голос сорвался, стал выше, в нём зазвенела давно копившаяся фрустрация. Она сделала шаг к нему через полумрак, и тень от её фигуры накрыла его. — Расскажи, почему ты так преданно служишь этому… змею? Я же вижу, что это причиняет тебе боль. Каждый раз, когда он зовёт, ты сжимаешься. Я вижу это в твоих глазах, когда ты возвращаешься. Так почему? Почему ты делаешь это? Боишься потерять свой блестящий статус? Свой особняк и свою фамилию на каких-то пыльных свитках? Его глаза, до этого потухшие, вспыхнули. Не просто огнём — целым адским пламенем, в котором смешались ярость, обида и что-то дико ранимое. Он резко встал, кресло с грохотом отъехало назад. — Блядь, ты думаешь, мне важен статус?! — прорычал он, и его голос, сорвавшийся на низкий, опасный рёв, заставил содрогнуться пламя свечи. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума. От него пахло теперь не только огневиски, а яростью, порохом и холодным потом отчаяния. — Мне важна жизнь, Грейнджер! И не только моя! Ты думаешь, это игра? Перейти на другую сторону и получить медальку «за храбрость»?! — Ты можешь перейти! — парировала она, не отступая, подняв подбородок. Его гневная близость обжигала, но она впилась в его взгляд. — Орден… он не убьёт тебя. Не станет. — Она на секунду замялась, глотая ком в горле, прежде чем выдохнуть опасное, сокровенное знание. — Я знаю, Драко. Волан-де-Морт слаб. Его власть не вечна. Ты можешь… ты можешь сбежать от этой жизни. И сражаться. За что-то светлое. Он замер, и в его оцепенении было что-то страшное. Казалось, её слова не вселили надежду, а ударили по открытой ране. — Не начинай… — его голос внезапно стал тихим, шелестящим, как лезвие по коже, — …не начинай мне рассказывать про эти великолепные сказки, где генерала Пожирателей смерти, лично отдававшего приказы о пытках, с распростёртыми объятиями принимают в Орден Феникса. Они будут обязаны убить меня.Я для них — главный враг. Не союзник. — Они не убьют тебя, если ты захочешь по-настоящему перейти! — настаивала она, но в её голосе уже прозвучала трещина. Трещина сомнения, которую он так искусно расколол. Он ничего не ответил. Просто медленно, с бесконечной усталостью, покачал головой. Весь его гнев, вся ярость, казалось, мгновенно испарились, оставив после себя лишь пустую, обугленную оболочку. Он был не просто уставшим. Он был разбитым. Человеком, который видел слишком много входов и ни одного выхода. И в этой его тихой капитуляции перед невозможностью выбора было больше правды, чем во всех его предыдущих яростных речах. Он снова опустился в кресло, спрятав лицо в ладонях, и это было красноречивее любых слов. Гермиона почувствовала, как сердце упало и замерло. Она ступила на тончайший лёд над бездной, но отступать было некуда. — Драко, — её голос звучал тихо, но с новой, хрупкой твёрдостью. — Я знаю, как для твоей семьи важен род, чистота крови. Но… — она заставила себя говорить, глядя прямо в его потерянные глаза, — разве ты стал бы ненавидеть этого ребёнка? Своего ребёнка? Только потому, что в его жилах течёт и моя кровь? Позволил бы ему… или ей… жить в таком мире, как наш? — Она медленно, будто боясь спугнуть, протянула руку через стол и накрыла его окровавленные пальцы своей ладонью. — Хотел бы ты, чтобы твою дочь в будущем выдали замуж за какого-нибудь… старого извращенца, как скот на аукционе? Только потому, что так «положено»? Она обошла стол и опустилась перед ним на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Её руки, тёплые и уверенные, мягко взяли его лицо, заставляя его смотреть на себя. В его глазах она увидела не гнев, а детскую растерянность, ту боль, которую он так тщательно прятал все эти годы. — Я повторю это снова, — прошептала она, и её пальцы ласково провели по его лицу, стирая следы усталости. — Ты не монстр. У тебя есть выбор. Ты можешь не повторять судьбу отца. Ты можешь быть… другим. Что-то в нём надломилось. Не резко, а медленно, как трескается лёд под невыносимым давлением. Его плечи содрогнулись. Он не выдержал — ни тяжести её слов, ни её прикосновения, ни этого ослепительного и ужасающего видения другого будущего. С тихим, сдавленным стоном, который был похож на крик, он наклонился вперёд, и его голова упала ей на плечо. А потом его тело сотрясла первая, глухая судорога рыдания. Они сползли на пол, на холодные каменные плиты библиотеки, в круге света от одинокой свечи. Он плакал, как ребёнок — беззвучно, отчаянно, всем телом, а она крепко обнимала его, гладя по взмокшим от пота и слёз волосам. Тот лёд, что годами сковывал его настоящие эмоции, рухнул окончательно. Когда рыдания стихли, он отпрянул от неё. Его глаза, красные от слёз, но теперь ясные, встретились с её взглядом. В них была оголённая, невыносимая правда. — Ты сказала, что устала жить в этом аду, — произнёс он, и его сорванный голос звучал с пугающей чёткостью. — А я… я устал быть для тебя этим адом, Гермиона. От этих слов её сердце сжалось, а затем забилось с такой силой, что казалось, вырвется из груди. Слёзы хлынули потоком — но теперь это были слёзы не от страха, а от ослепительного, болезненного прозрения. Она видела его. Не генерала Малфоя, не пьяного наследника, не тюремщика. Она видела его — сломленного, испуганного, настоящего. И это знание, эта уязвимость, выставленная напоказ только для неё, была самым интимным, самым запретным даром, который он мог ей преподнести. В эту секунду он принадлежал только ей. Её губы сами потянулись навстречу его губам. Не было расчёта, не было желания что-то доказать или получить. Была лишь непреодолимая потребность соединиться, запечатать эту невыносимую, святую правду, коснуться того человека, что прятался за всеми масками. Поцелуй был не таким, как все предыдущие — не яростным, не властным, не отчаянным. Он был самым нежным. Дрожащим. Солёным от слёз — её и его. Это было прикосновение двух израненных душ, нашедших друг в друге не спасение, а просто понимание, что они не одиноки в своём аду. В этом тихом, мокром от слёз соприкосновении было больше истины и близости, чем во всех их прошлых столкновениях. Они оставались на полу, прижавшись лбами друг к другу, их дыхание — тяжёлое, неровное, влажное от слёз — смешивалось в маленьком пространстве между ними. Мир за пределами этого круга света перестал существовать. — Почему ты не ненавидишь меня? — его шёпот был грубым, полным искреннего недоумения. Он погладил её щеку большим пальцем, движение было неуверенным, почти робким, как будто он боялся, что его прикосновение причинит боль. — Ты должна. После всего… ты должна. Гермиона закрыла глаза, чувствуя тепло его ладони на своей коже. Горькая, кривая улыбка тронула её губы. — Не могу, — выдохнула она, и в этих двух словах была вся её борьба, вся её потерянная с ним гордость и вся необъяснимая, порочная правда её сердца. — Как бы ни старалась. — Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. — А ты… ты должен ненавидеть меня. Грязнокровку…Трофей, который превратился в проблему. Он медленно покачал головой, не отрываясь от её взгляда. В его глазах не было ни гнева, ни отвращения. Была лишь та же самая, зеркальная, невыносимая правда. — Не могу, — повторил он её слова, и в его голосе прозвучало то же самое горькое признание в поражении. — Как бы ни старался. В этой тишине, в этом простом эхо их слабости, заключалась целая вселенная. Они были пойманы не только обстоятельствами войны и плена, но и этой тиранической, необъяснимой связью, которая оказалась сильнее ненависти, сильнее принципов, сильнее всего, во что их учили верить. Это было падением для них обоих. И в то же время — единственной нитью, за которую они ещё могли держаться в полном хаосе их жизней. Они замерли в этом признании, как два солдата, сложившие оружие перед неведомой силой, что оказалась могущественнее их воли. Тишина в библиотеке была теперь не пустой, а насыщенной — их общим дыханием, биением сердец, теплом от прикосновений лба и щек. — Что мы будем делать? С нами? С ребенком? — прошептала Гермиона, и её голос в этой тишине прозвучал не как вопрос, а как констатация невозможности выбора. Слова повисли в густом воздухе библиотеки, смешавшись с запахом воска, старой бумаги и его кожи. Он не ответил сразу. Его пальцы медленно, будто на ощупь, продвинулись от её щеки в волосы, запутавшись в спутанных прядях. Жест был одновременно и властным, и бесконечно усталым. Он глубоко вдохнул, и она почувствовала, как вздрогнула его грудь под её ладонью. — Я не знаю, — признался он на выдохе, и в этих словах не было привычной надменности или цинизма. Была лишь голая, пугающая честность, обнажённая, как свежая рана. — Я не знаю, что значит быть отцом. Всё, чему меня учили… это продолжать род. Обеспечить наследника. Но не… — он замялся, подбирая слова, — не любить его. Не бояться за него каждую секунду. Он оторвал взгляд от её волос, устремив его куда-то в тёмный угол библиотеки, будто видя там призраков будущего. — Но я знаю, что не позволю им причинить… — он сделал паузу, его взгляд стал отстранённым, стратегическим, будто он мысленно расставлял фигуры на шахматной доске угроз. — Вам вред. Он произнёс это слово — «вам» — не как множественное число, а как нечто целое. Её и то, что внутри. Понял ли он это сам? Кажется, да. Потому что следом его голос, уже беззвучный, прошептал: — Они назовут его выродком. Полукровкой. Пятном на крови. Мой отец… — он резко замолк, челюсть свело судорогой. — Он будет видеть в нём лишь проблему. Угрозу репутации. Он отстранился, создав между ними холодную пустоту. Его лицо, освещённое свечой, было пепельно-серым. — Если ты… решишь по другому…лекарь… — начал он, глядя куда-то мимо её плеча, — …он может решить проблему. Без последствий. — Каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал из себя осколки стекла. — Нет! — её ответ вырвался мгновенно, без тени сомнения. Она даже удивилась сама себе, этой яростной решимости. — Я не смогу. Я… — её голос дрогнул, и она прижала ладонь к ещё плоскому животу, как бы защищая его от его же слов. — Я уже чувствую его. Я… я уже люблю его. Хоть и не понимаю, как защитить в этом аду. — Она подняла на него взгляд, и в её глазах стояли слёзы, но горели они не страхом, а вызовом. — Но я буду. Чего бы мне это ни стоило. Я буду бороться за эту жизнь. Даже если буду бороться одна. Он замер, наблюдая за ней. За этой хрупкой девушкой в измятой одежде, которая сжималась вокруг своего будущего ребёнка с силой и отвагой, достойной легендарной Гриффиндорки. В его лице что-то дрогнуло. Не раздражение. Не презрение. Что-то глубже. Уважение? Признание силы, которой у него самого сейчас, кажется, не было? — Ты не будешь одна. — Это не было обещанием. Это было констатацией нового, чудовищно сложного факта. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он поднялся на ноги и протянул ей руку. Его лицо уже начало собирать знакомые маски — напряжение вернулось в челюсть, тень легла в глубину глаз, соткав привычную непроницаемость. Но это уже была не прежняя, ледяная стена, отгораживающая его ото всех. Это была броня. Мрачная, беспощадная, но направленная теперь вовне. На защиту. На войну, которую только что, в этой тишине, они объявили всему своему миру. Гермиона взяла его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони крепко, почти болезненно. — Ты настоящая львица, — произнёс он, и в его сорванном голосе прозвучала не насмешка, а некое усталое, горькое признание. Почти восхищение. — Ладно. Давай уйдём отсюда. Не самое подходящее место для таких… разговоров. Он не повёл её по коридору. Он, не отпуская её руки, резко развернулся на месте. Воздух сжался с тихим хлопком — и они исчезли, чтобы тут же материализоваться в его спальне. Комната встретила их тишиной и холодом. Камин был чёрным и пустым, в нём не тлело ни единого уголька. Лунный свет, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы, выхватывал из мрака лишь очертания массивной мебели и серебрил пыль на каминной полке. Здесь пахло холодным камнем, воском и им — кожей, древесиной, отголосками вишни. Он всё ещё держал её руку. В темноте его прикосновение казалось единственной точкой опоры, тёплой и реальной. — Подожди здесь, — его голос прозвучал тихо, почти приглушённо в этой пустоте. Он отпустил её руку, и она почувствовала внезапный холод на коже. Он щёлкнул пальцами, и несколько свечей в подсвечниках на каминной полке зажглись, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на стены. Затем он повернулся к камину, наклонился, и через мгновение в очаге с тихим потрескиванием разгорелся огонь. Пламя было маленьким, но его живое тепло начало медленно прогонять ледяную сырость комнаты. Он не спешил поворачиваться. Стоял спиной к ней, глядя на огонь, его плечи под тонкой рубашкой были слегка напряжены. Он давал им обоим время прийти в себя, собраться с мыслями в этой новой, шаткой реальности. Гермиона не стала садиться. Она стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи, и смотрела на его спину, на мягкий свет, окутывавший его. В этой простой, бытовой заботе — зажечь свет и огонь — было что-то такое неожиданно интимное, что тронуло её сильнее любых слов. Наконец он обернулся. В тёплом свете свечей и камина его лицо казалось менее изрезанным тенями, но не менее серьёзным. Он снял свой мундир, оставшись в простой тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, и бросил его на спинку кресла. Это был небрежный, почти домашний жест, который она никогда от него не видела. — Холодно? — спросил он, его взгляд скользнул по её тонкому халату. Прежде чем она успела ответить, он снял с вешалки у стены тёмный, мягкий шерстяной плед и, подойдя, накинул его ей на плечи. Ткань была тяжёлой, тёплой и пахла им — тем же запахом, что витал в комнате, только более сконцентрированным. — Спасибо, — прошептала она, кутаясь в плед. Его забота, тихая и практичная, обезоруживала её. Он кивнул, отвёл взгляд и подошёл к небольшому столику у стены, где стоял графин и два бокала. Он налил не вино, а просто воды и протянул один из бокалов ей. Она взяла бокал, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Вода была прохладной и чистой. Она сделала несколько мелких глотков, и тут её желудок предательски урчал — громко и отчаянно, нарушая торжественную тишину комнаты. Гермиона смущённо заморгала, чувствуя, как жар разливается по щекам. Бокал Драко замер на полпути к его губам. Он повернул голову, изучая её. Его взгляд скользнул по её бледному лицу, темным кругам под глазами, чуть запавшим щекам. — Когда ты в последний раз ела? — спросил он, и в его голосе не было упрёка, только плоская, констатирующая интонация. Она пожала плечами, избегая его взгляда. Он медленно поставил свой бокал на каминную полку. Молчание повисло между ними, но теперь оно было наполнено его пристальным, анализирующим наблюдением. — Тебе нужно есть, — сказал он наконец, как если бы озвучивал очевидный тактический просчёт. — Даже если не хочется. Это не обсуждается. — Он сделал паузу, его глаза сузились. — Чего бы тебе… хотелось? Что-нибудь… особенное? Вопрос застал её врасплох. Она вспомнила свое абсурдное в данных обстоятельствах желание. — Мороженого, — прошептала она, почти извиняясь. — Ванильного. Очень холодного. Он уставился на неё секунду, его бровь поползла вверх. Затем он коротко, беззвучно фыркнул — не смеясь, а скорее признавая абсурдность бытия. — Мороженого.— Он провёл рукой по лицу, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на решимость. — Ладно. Подожди. Он щёлкнул пальцами. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем с тихим хлопком появилась Морвенна. Домовиха выглядела сонной, в смешном ночном колпаке. — Прошу прощения, что разбудили тебя. Принеси нам мороженое, — мягко попросил Драко. — Ванильное. И что-нибудь… питательное ещё. Морвенна широко раскрыла глаза, её взгляд метнулся от хозяина к Гермионе, укутанной в его плед, но она не проронила ни звука. Просто кивнула и исчезла. Через минуту она вернулась, держа в руках серебряную креманку с идеально круглым шариком мороженого, посыпанным крошечной стружкой ванили, и небольшую тарелку с тёплыми, только что испечёнными бисквитами. Поставив всё на низкий столик перед диваном, она снова исчезла. Гермиона взяла прохладную креманку в руки. Запах ванили, сладкий и детский, ударил в нос, вызвав неожиданный приступ тошноты, который тут же сменился острым, всепоглощающим желанием. Она зачерпнула немного, поднесла ко рту. Холод, сладость, кремовая текстура — это был самый восхитительный вкус, который она когда-либо ощущала. Она закрыла глаза на секунду, сдерживая нелепые слёзы облегчения. Когда она открыла их, он всё ещё смотрел на нее. Его выражение было нечитаемым. — Ну что? — спросил он. — Идеально, — честно выдохнула она, и крошечная, почти неуловимая улыбка тронула его губы прежде, чем он смог её сдержать. Он молча взял один из бисквитов и отломил кусок, протянув ей. Она, не переставая есть мороженое, взяла его другой рукой. Они сидели так в тишине: она — поглощая свою нелепую, сладкую еду, он — наблюдая, изредка отламывая кусок бисквита для неё или для себя. Когда креманка опустела, а тарелка стала пуста, в комнате воцарилась новая, более спокойная тишина. Напряжение в её теле немного отпустило, уступив место сытой, почти сонной тяжести. Неожиданно для себя, в этой странной, новой атмосфере, у неё вырвался вопрос, далёкий от стратегий и угроз. — Почему ты никого не пускаешь в свою комнату? — осторожно спросила она, глядя на него поверх края пустой креманки. Малфой отвёл взгляд, поставил свой бокал на каминную полку. Вместо ответа он присел на край широкого дивана, стоящего спиной к огню, и мягко потянул её за руку, приглашая сесть рядом. — Почему же? — поднял он бровь, но в его глазах не было прежней насмешки, скорее усталое любопытство. — Твоя мама так сказала. Что даже она редко здесь бывает. — Гермиона позволила себе маленькую, почти неуверенную улыбку, укутываясь плотнее в его плед. — Я боялась, что Астория увидит меня здесь, когда ты… оставил меня тогда. Муж и жена же должны делить одну комнату, одну кровать. — Мама… иногда она слишком много болтает обо мне, — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Здесь я чувствую себя спокойно. Не хочу, чтобы этот покой кто-либо нарушал. Или трогал мои вещи, например. — Он бросил на неё быстрый взгляд с лёгкой ухмылкой, явно намекая на неё. — Тогда почему же привёл меня сюда? — в шутку возмутилась она, сама удивляясь, насколько легко сейчас было с ним разговаривать. Ледяная стена растаяла, открыв того самого Драко, которого она лишь урывками видела все эти месяцы. — Сам не знаю, — он откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — Ты точно нарушаешь мой покой. Вечная проблема. Она пихнула его локтем. Он не отстранился, лишь глубже ушёл в мягкую кожу дивана, и уголок его рта дрогнул — почти улыбка, та самая, настоящая, которую она видела так редко. В тёплом, оранжевом свете камина, среди этой невероятной, хрупкой тишины, в её голове всплыл образ — рыжий, озорной, полный жизни. Груз реальности, от которого они только что пытались сбежать, снова навалился на плечи. — Драко… — мягко, почти виновато начала она, не поднимая головы. — Ты не… не думал насчёт моей просьбы? О Фреде? Он вздохнул — глубоко, устало. Не зло, а с какой-то обречённостью. — Грейнджер… — его голос прозвучал прямо у неё над ухом, низко и тепло. — Давай оставим хотя бы эту ночь нам. Без тайн, без войны, без пленных, без приворотных зелий и прочей херни. — Его рука, лежавшая на спинке дивана, мягко обвила её плечи, притягивая ближе. — Хотя бы на пару часов. Гермиона хотела бы забыться. О, как она хотела. Но совесть и тревога грызли изнутри. Она молчала, её тело было податливым в его объятиях, но напряжение в нём он, должно быть, чувствовал. — Хорошо, — наконец сдался он, его пальцы слегка сжали её плечо. — Завтра. Мы поговорим об этом завтра. Обещаю. Не пустое обещание генерала. А слово, данное ей, Гермионе, здесь, в этой комнате. Этого пока было достаточно. Она не ответила словами. Вместо этого она позволила себе полностью расслабиться, прижалась щекой к его плечу и улыбнулась — маленькой, усталой, но искренней улыбкой. Она закрыла глаза, вдыхая его запах, смешанный теперь с дымом камина, и наслаждаясь этим украденным у вселенной моментом тишины и простого человеческого тепла. Тяжесть сытой пищи, теплота чая и убаюкивающее потрескивание огня опускались на них мягким, тягучим покрывалом. Усталость — не только физическая, но и душевная, после всей бури эмоций — накрывала с головой. Гермиона почувствовала, как её веки тяжелеют. Она сидела, всё так же прижавшись к нему бочком, и её голова потихоньку сползала с его плеча ему на грудь. Он не отстранился. Наоборот, его рука, лежавшая на её плече, медленно, почти нерешительно, начала гладить её руку через ткань пледа и халата. Движения были медленными, ритмичными, успокаивающими. — Ты засыпаешь, — констатировал он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Только констатация факта. — М-м, — промычала она в ответ, даже не пытаясь это отрицать. В его присутствии, в этой странной безопасности его комнаты, её защитные барьеры таяли, как воск у огня. — Спать сидя — идиотизм, — пробормотал он скорее для себя. Потом, словно приняв решение, осторожно поднялся, вынудив её оторвать от него голову.  Он взял её за руку и помог подняться. Плед соскользнул с её плеч на пол. Он не стал его поднимать. Вместо этого он повёл её не к двери, а вглубь комнаты, к огромной кровати с тяжёлым балдахином. — Ложись, — сказал он просто, откинув край покрывала.  Гермиона, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, забралась на прохладный шёлк простыней. Она ждала, что он развернётся и уйдёт. Но он погасил свечи одним щелчком пальцев, оставив гореть только камин, окутал комнату в тёплый, подвижный полумрак. Потом с другой стороны кровати послышался мягкий шорох — он снимал сапоги, ремень. Сердце Гермионы забилось чаще. Но это был не страх. Скорее… трепетное, острое ожидание. Кровать прогнулась под его весом. Он лёг на спину, оставив между ними почти целую подушку расстояния. Они лежали рядом, глядя в темноту балдахина, слушая, как их дыхание постепенно выравнивается, смешиваясь в общем ритме. Первым нарушил молчание он. — Это безумие, — прошептал он в темноту. Но его рука, лежавшая между ними, медленно сдвинулась, пока его мизинец не коснулся её мизинца. Просто касание. Едва ощутимое. — Полное, ебаное безумие. Она не ответила. Просто повернула ладонь и накрыла его руку своей. Её пальцы осторожно вплелись между его пальцами. Его рука была крупнее, сильнее, со шрамами и свежими ссадинами. Её — тонкой и холодной. Но в этом сплетении было больше тепла и понимания, чем во всех их прошлых столкновениях. Он перевернулся на бок, чтобы смотреть на неё. В свете от камина его зрачки расширились, превратив серые радужки в тёмные, почти чёрные кольца вокруг бездонных центров. Он медленно поднял руку, и тыльная сторона его пальцев, шершавая от заживающих ссадин, скользнула по её щеке, уводя прядь за ухо. Прикосновение вызвало дрожь, которая пробежала не по коже, а где-то глубоко внутри. В Гермионе что-то сорвалось с цепи. Острое, жгучее, животное желание быть ближе не просто душой, а плотью. Не держать его руку, а ощутить его всего, без остатка, без барьеров из ткани и приличий. Она потянулась к нему, закрывая последние сантиметры, и её губы снова нашли его. На этот раз поцелуй был не вопросом, а началом. Тёплым, влажным, настойчивым. Она почувствовала вкус огневиски и чего-то сугубо его, мужского, и этого было мало. Его ответ был немедленным и всепоглощающим. Он не просто ответил — он впился в её губы с подавленной до этого мгновения яростью, но яростью не гнева, а голода. Его рука, большая и горячая, впилась ей в талию, прижимая её живот к своему боку так плотно, что она почувствовала твёрдые мышцы и рёбра под тонкой тканью. Они дышали друг в друга, воздух стал густым и обжигающим, но ни один не мог оторваться. Её голова закружилась от нехватки кислорода и переизбытка ощущений. Инстинкт повёл её дальше. Она закинула ногу через его бедро, пытаясь стереть последние преграды. Его рука молниеносно скользнула вниз, обхватила её бедро под тонким шелком ночной рубашки, пальцы впились в мягкую плоть. Это был не жест нежности, а жест утверждения, одобрения, взаимного требования. Задыхаясь, она оторвалась от его губ и опустила голову к его шее. Кожа там была горячей, пульсировала под её губами. Ей безумно хотелось исследовать, попробовать, пометить. Её пальцы, дрожащие от нетерпения, нашли подол его рубашки и потянули вверх, обнажая полоску кожи на животе — бледную, с чёткими линиями мышц. — Стой, — его голос прозвучал хрипло, прерывисто, прямо у неё в ухе. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с её взглядом. Его глаза пылали в полумраке, дыхание срывалось. — Ты… уверена? В ответ она не стала тратить слова. Снова набросилась на его губы, поцелуй стал ещё более властным, зубы слегка задели его нижнюю губу. Её руки, теперь более уверенные, продолжили свою работу, стаскивая рубашку с его плеч. Ткань поддалась с тихим шорохом. И тогда инициатива перешла к нему. С низким, одобрительным рычанием, он схватил её за бёдра, его пальцы почти обхватывали их полностью, и одним сильным, плавным движением перевернул их, усадив её сверху на себя. Неожиданность заставило её ахнуть, но волна жара, прокатившаяся от самого низа живота до самых щёк, была столь сладостной, что она прошептала его имя. Сквозь слои ткани она ощутила его твёрдое, мощное напряжение под собой. Это было одновременно пугающе и невероятно возбуждающе. Он лежал под ней, его руки лежали на её бёдрах, сжимая их, а его взгляд, полный неподдельного, дикого желания, ждал её следующего шага. Вызов и позволение одновременно. Гермиона замерла на мгновение, ошеломлённая новым положением и интенсивностью его взгляда. Вес его рук на её бёдрах был твёрдым, якорным, но не сдерживающим. Это был контроль, отданный ей. Вызов, брошенный прямо в глаза. Её собственное дыхание стало неровным. Она медленно, будто в трансе, провела ладонями по его обнажённой груди, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, шрамы, учащённый стук сердца. Его кожа была горячей, почти обжигающей. Она наклонилась, и на этот раз её губы коснулись не его губ, а ключицы, затем — выпуклости грудной мышцы. Её поцелуй был мягким, исследующим, но когда её язык коснулся его кожи, почувствовав солёный вкус пота, он издал сдавленный стон, и его пальцы впились в её бёдра сильнее. — Гермиона… — её имя на его губах звучало как заклинание, полное страсти и предупреждения. Она подняла на него глаза, её собственный взгляд был тёмным, полным решимости. Не отвечая, она снова поцеловала его, уже властно, пока его руки тянули вверх подол её собственной ночной рубашки. Тонкий шёлк скользнул по её коже, и вот она уже сидела на нём, ощущая грубую ткань его брюк на внутренней стороне своих бёдер, а его голые ладони — на её обнажённой талии. Контраст заставил её вздрогнуть. Его руки немедленно отреагировали, скользнув с её талии вверх по спине, прижимая её голый торс к своей груди. Кожа к коже. Жар стал почти невыносимым. Он приподнялся, чтобы захватить её губы в ещё более глубоком поцелуе, а одна его рука запуталась в её волосах, слегка откинув её голову назад, открывая шею для его губ и зубов. Он не кусал, а покусывал, оставляя горячие, влажные следы на её коже, и каждый его прикосновение отзывался острым спазмом желания где-то в самой глубине её живота. Она застонала, её бёдра инстинктивно двинулись, потеревшись о него. Он резко замер, его дыхание вырвалось со свистом. — Не торопи события, — прошептал он против её кожи, его голос был густым от желания. Но его руки, одна на её затылке, другая скользящая по позвоночнику к пояснице, говорили об обратном. Он перевернул их снова, теперь оказавшись сверху, но не всей тяжестью — он опирался на локти, глядя на её расплывшееся в темноте лицо, на растрёпанные по подушке волосы, на полуоткрытые губы. — Я хочу видеть тебя, — прошипел он, и в его словах была не просьба, а заявление. Его рука соскользнула между ними, ее пальцы нашли застёжку его брюк. Звук молнии прозвучал в тишине оглушительно. Затем он помог ей снять последнюю преграду, и вот они — совершенно обнажённые друг перед другом в колеблющемся свете огня. На секунду всё замерло. Он смотрел на неё, его взгляд был тяжёлым, пылающим, впитывающим каждую деталь — растрёпанные волосы на подушке, вздёрнутую линию груди, тень между бёдер. Потом его рука коснулась её внутренней стороны бедра, ладонь была шершавой и бесконечно горячей. Она вздрогнула, её тело инстинктивно выгнулось навстречу, к источнику этого жара. — Скажи, если захочешь остановиться, — выдохнул он, его голос был хриплым от сдерживаемого желания. Он опустился ниже, и его губы коснулись не её губ, а чувствительной кожи на внутренней стороне её бедра. Поцелуй был лёгким, почти исследующим, но он вызвал разряд тока, пробежавший по всему её телу. Она замерла, затаив дыхание. Его губы и язык медленно прокладывали путь вверх, оставляя за собой влажный, горячий след. Каждое прикосновение было мучительно медленным и невыносимо приятным, растягивая каждую секунду в вечность ожидания. Наконец он остановился у самого источника её жара. Его дыхание, тёплое и влажное, опалило самую чувствительную точку, заставив её содрогнуться всем телом. Он поднял на неё взгляд в полумраке — спрашивающий, тёмный, полный обещания. Она не могла вымолвить ни слова, лишь кивнула, её пальцы впились в простыни. И тогда он поцеловал её там. Нежно сначала. А потом... Потом его язык начал действовать с такой целенаправленной точностью, что мир сузился до этой одной точки. Он исследовал, нажимал, водил кругами, находил такие ритмы и места, о которых она и не подозревала. Волны удовольствия накатывали одна за другой, всё выше и выше, сжимая её живот и выжимая из горла прерывистые стоны. Она уже была на самом краю, её тело напряглось, готовое сорваться в свободное падение. — Не сейчас, котёнок, — его голос, низкий и насмешливый, прозвучал прямо у неё на коже. Он оторвался на мгновение, и его пальцы сменили язык, продолжая игру, но уже не позволяя ей достичь пика. Одновременно его другая рука захватила её грудь, большой палец провёл по уже твёрдому соску, вызывая новый спазм наслаждения, смешанного с мукой отсрочки. Гермиона прогнулась в спине, податливая и дрожащая, вся во власти его прикосновений. Она пыталась протестовать, но из груди вырвалось лишь его имя, растянутое в стоне: — Д-драко... Её пальцы впились в его волосы, не то пытаясь оттянуть, не то притянуть ближе. Он лишь ухмыльнулся в ответ, ощущая её дрожь под своими губами и пальцами, наслаждаясь своей властью и её откликом. И только когда она уже была на пределе, её дыхание превратилось в сплошной прерывистый хрип, а всё тело молило о пощаде или о завершении, он медленно поднялся. Его губы снова нашли её губы в глубоком, властном поцелуе. А затем, не отрываясь от её рта, он взял её бёдра в свои руки и, выровняв их тела, медленно, неумолимо вошёл в неё. Это было иначе, чем тогда, в ярости. Это было обдуманное, почти ритуальное соединение. Каждый миллиметр его продвижения чувствовался остро и ярко, усиленный до предела её возбуждением. Она обвила его ногами, принимая его полностью, и когда он, наконец, погрузился в неё до конца, они оба замерли, связанные не только телами, но и этим натянутым, совершенным моментом абсолютной близости, перед тем как сорваться в новый виток страсти. Глубина, с которой он заполнил её, была ошеломляющей. Каждый мускул внутри неё был напряжён до предела, пульсируя вокруг него в такт бешеным ударам её сердца. Он приподнялся на локтях, и в его глазах, пристально изучавших её лицо, отражалась та же острая, почти болезненная интенсивность. — Грейнджер,— прошептал он, его голос был густым, как мёд, и грубым, как наждак. — Теперь ты вся моя. Он не стал ждать ответа. Его бёдра отступили, медленно, мучительно вытягиваясь из неё, заставляя её чувствовать каждую прожилку, каждую неровность. Она издала жалобный звук, потеряв эту полноту, но прежде чем протест успел оформиться, он с силой, уже без прежней сдержанности, вошёл обратно. На этот раз ритм не был медленным. Он был глубоким, мерным, неумолимым. Каждый толчок достигал самой её сути, ударяя в точку, от которой всё внутри вспыхивало белым пламенем. Он держал её взгляд, и в его глазах бушевала буря — триумф, одержимость, что-то первобытное и неконтролируемое. Её собственные звуки потеряли всякую связь со словами. Это были хриплые стоны, прерывистые вздохи, его имя, разорванное на слоги. Её руки скользили по его спине, ощущая под пальцами игру напряжённых мышц, шрамы, капли пота. Она впивалась ногтями, когда очередной толчок посылал её сознание ещё дальше за границы разума. Он наклонился, чтобы захватить её сосок губами, одновременно ускоряя темп. Двойная атака на чувства заставила её выгнуться дугой, крик застрял в горле. Он чувствовал, как её внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, и это подстегнуло его ещё сильнее. Его дыхание стало громким, хриплым, в нём слышалась та же животная потребность, что и в её стонах. — Дай мне всё, — приказал он прямо у её уха, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Кончай, Гермиона. Я хочу это почувствовать. Его слова стали последней каплей. Волна, которую он так искусно сдерживал и наращивал, обрушилась на неё с такой сокрушительной силой, что её сознание на мгновение померкло. Её тело взорвалось серией мощных, неконтролируемых спазмов, и она закричала, вцепившись в него так, будто он был единственной реальностью в уплывающем мире. Чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг него в пульсирующем ритме её оргазма, он издал низкий, сдавленный рык и ускорился до предела. Его движения стали резкими, почти отчаянными, и через несколько мощных, глубоких толчков он обрушился на неё всем своим весом, его тело напряглось в финальном, долгом спазме. Горячая волна наполнила её, смешиваясь с её собственными ощущениями, и это последнее, интимное вторжение вырвало у неё ещё один, тихий, сдавленный стон. Они лежали, сплетённые, совершенно неподвижные, кроме судорожных вздыманий грудных клеток. Воздух в комнате был густым от запаха секса, пота и дыма. Он не откатился, оставаясь внутри неё, его лицо было припрятано в изгибе её шеи. Минуты текли, измеряемые только постепенным замедлением их сердец. Первой нарушила тишину она, её голос был хриплым и разбитым: — Это… было безумием. Она провела дрожащей рукой по его мокрой от пота спине. В этой тишине, под прикрытием темноты, они нашли не просто страсть, а пристань. Опасную, запретную, но свою. И пока их тела медленно остывали, в этой пристани рождалась новая, невероятно сложная реальность. *** Ей было непривычно просыпаться в чьих-то объятиях. Точнее, в таких объятиях — не просто рядом, а полностью заключённой в них. Драко обхватил её обеими руками, прижав её спину к своей груди, его ладони лежали на её животе и груди. Его голова покоилась у неё на плече, дыхание было ровным и глубоким. Он всё ещё спал, и в этом сне его лицо, лишённое привычного напряжения, казалось моложе, почти беззащитным. Гермиона с трудом повернулась к нему лицом, стараясь не потревожить его. Утренний свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, выхватывал из полумрака его черты: тёмные ресницы, бледную кожу, расслабленную линию губ. Она разглядывала его, и в груди клубилась тревожная смесь чувств. Нежность, рождённая ночью, тут же пронзалась холодным шипом страха. Каким он будет сегодня? Вчера за него говорили пот, адреналин, остатки алкоголя и выплеснутая наружу уязвимость. А сегодня? Она осторожно, почти не дыша, провела кончиками пальцев по его скуле, затем по линии брови. Он слегка дёрнулся, губы шевельнулись, но он не проснулся. В этом прикосновении была робкая надежда — зацепиться за ту версию его, что открылась ей в темноте. Мысли налетели вихрем, прогоняя остатки сонной теплоты. Всё произошло слишком стремительно. От ледяного отчаяния в библиотеке — до этой невыносимой близости; от его рыданий — до его страсти. Это была спираль, закрутившаяся с такой силой, что не было времени подумать, оценить, понять. И вот теперь она лежала в его постели, и ей было… хорошо. Невыносимо, опасно хорошо. Тепло его тела, вес его рук, тишина комнаты — всё это создавало иллюзию укрытия, маленького, хрупкого мира для двоих. Но иллюзия была стеклянной, и она это знала. За окнами этой комнаты бушевала война. Волендеморт, никуда не делся. А лояльность Драко, даже при всём его признании в «не могу ненавидеть», не была синонимом перехода на другую сторону. Он не сказал, что перестал быть Пожирателем. Он сказал, что устал быть для неё адом. Это было признанием в конфликте, а не в отречении. Его долг, его семья, его выживание — всё это по-прежнему было вплетено в ткань Тёмного режима. И чувства… Само слово казалось ей сейчас слишком громким, слишком определённым. Она не могла назвать это любовью. Это было что-то другое. Глубже ненависти и сложнее простого влечения. Это была связь, выкованная в общем аду, сплавленная из страха, боли, вынужденной близости и этой невероятной, животной химии между ними. Она не понимала до конца, что это. Но она знала кто он. Он был человеком, который, несмотря на всё, не дал лекарю «решить проблему». Он был тем, кто сказал «завтра» насчёт Фреда. Он был тем, чьи руки сейчас лежали на её животе, бессознательно охраняя то, что росло внутри. Тем, кто столько раз спасал её. Он был её тюремщиком, её мучителем, её невольным союзником и теперь… отцом её ребёнка. В этом хаосе ролей было одно ядро твёрдой, необъяснимой уверенности: он будет защищать. Её и то, что было их общим.  Это было мало. И в то же время — всё, что у неё было. Единственная опора в рушащемся мире. Опасная, ненадёжная, двусмысленная, но опора.  Его дыхание на её шее изменило ритм — стало чуть менее глубоким, более осознанным. Он проснулся, но не двигался, будто так же, как и она, цеплялся за последние секунды этой немыслимой передышки. Его пальцы на её животе слегка сжались, нежно, почти рефлекторно. — Ты не спишь? — прозвучало у неё над ухом, его утренний голос был низким, хриплым от сна, но лишённым той ледяной чёткости, что так резала её обычно. — Нет, — просто ответила она. Он медленно отстранился, позволяя холодному воздуху комнаты проникнуть между их телами. Она перевернулась, чтобы встретиться с его взглядом. Его глаза были ясными, проницательными, уже лишёнными сонной мягкости. Он сканировал её лицо, как бы ища ответы на не заданные вопросы. В них не было ни вчерашней ярости, ни той детской уязвимости. Была привычная настороженность, но без прежней стены. Что-то сдвинулось. Граница стёрлась. — Как ты себя чувствуешь? — его голос, низкий и ещё хриплый от сна, прозвучал прямо у её уха. Вопрос был обманчиво простым, но в едва уловимой заминке перед словом, в том, как его дыхание коснулось её кожи, таилась тень новой, осторожной заботы, непривычной для них обоих. Гермиона прикрыла веки, давая себе секунду. Всё тело ныло приятной, глубокой усталостью, мышцы вспоминали каждое движение, каждый жест прошлой ночи. Воздух в комнате всё ещё был густым, пропитанным запахом их тел — солёной кожей, сексом, дымом догорающих в камине поленьев и едва уловимым, дорогим ароматом его одеколона, въевшимся в простыни. — Нормально, — выдохнула она автоматически, старый, заученный щит. Но его взгляд, пристальный и неумолимый даже в утренних сумерках, заставил её дрогнуть. Она открыла глаза, встретилась с ним. — То есть… не знаю. Всё… непривычно. Он фыркнул — короткий, почти беззвучный выдох, от которого её прядь на плече шевельнулась. — Непривычно, — повторил он, и в его голосе зазвучала сухая, самоироничная усмешка. — Я, честно говоря, ещё вчера не думал, что проснусь с тобой в одной кровати. И уж точно не надеялся, что ты будешь смотреть на меня так… — Как? — её шёпот сорвался сам, губы приоткрылись. Он медленно провёл подушечкой большого пальца по её нижней губе, движение было настолько лёгким, что вызвало дрожь. — Без ненависти, — тихо сказал он, и в этих словах не было триумфа, а лишь усталое, ошеломлённое признание. Его взгляд оторвался от её губ, снова встретился с её глазами. — Я так и не поблагодарил тебя. За то, что спасла меня от моей сумасшедшей жены. Он наклонился, и его губы коснулись её рта — не страстно, а почти что благодарно, коротко и тепло. — Ты гениальна, Грейнджер, — прошептал он уже на её губах, его дыхание смешалось с её. — Но это было чертовски глупо. Если бы Астория успела достать палочку на секунду раньше… — Но не успела, — она перебила его, лёгкая, победная усмешка тронула её уголки губ. Она откинулась на подушку, глядя на него снизу вверх. — И ты уже сказал, что я гениальна. А что… что с ней? Драко вздохнул, и этот вздох означал возвращение в реальность. Он отстранился, сел на край кровати, спина его, покрытая сеткой старых и свежих царапин, напряглась. Утренний свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из полумрака контуры его мышц, тень позвоночника. — Она в своей комнате. Заперта. Пока что, — он произнёс это отстранённо, как констатацию факта, и потянулся к одежде. Шёлк простыни зашуршал под его движением. — У меня просто не было времени… чтобы уделить его ей. Он начал одеваться — резкие, точные движения, каждый жест отточен годами муштры. Гермиона, наблюдая за ним, тоже приподнялась, ощущая, как прохладный воздух комнаты касается обнажённой кожи. Она потянулась к своему халату, сброшенному на пол. Внезапно Драко замер. Его рука, только что застёгивавшая ремень, судорожно впилась в левое предплечье, пальцы вцепились в ткань рубашки, будто пытаясь вдавить что-то глубоко внутрь. Его лицо исказила гримаса боли и ярости. По спине пробежала судорога. — Блять, — вырвался у него хриплый, сдавленный рык. — Снова. Это стало… слишком часто. Он повернулся к ней, и его лицо было бледным, губы плотно сжаты. Но в глазах, помимо боли, читалась привычная, стальная решимость. — Котёнок, мне нужно идти, — он произнёс это быстро, уже натягивая мундир. Тяжёлая ткань с шелестом скользнула по рубашке. Гермиона сжала в руках халат, не решаясь надеть его. Её взгляд, широкий и тёмный, стал немым вопросом, полным невысказанной тревоги. Увидев это, уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — После того, как вернусь, мы решим, что делать дальше. А пока… — он сделал шаг к кровати, наклонился, и его пальцы, всё ещё холодные, коснулись её подбородка, мягко заставив её поднять голову. — Постарайся не влезть в очередную херню. Ладно? — Я же проблема, — парировала она, и её собственная улыбка стала чуть острее, почти вызовом. Но глаза оставались серьёзными. — Ты, кажется, забыл. Но… обещай. Обещай, что мы поговорим о Фреде. И что ты расскажешь мне правду. О том, что происходит… с Воландемортом. Воздух в комнате словно сгустился и похолодел. Драко выпрямился, отстранился. Всё его тело напряглось, как струна. Его взгляд, только что смягчённый, снова стал непроницаемым, острым, сканирующим её лицо. Молчание затянулось, нарушаемое лишь треском последнего уголька в камине и её собственным, участившимся сердцебиением. Наконец, почти невесомо, он кивнул. Один чёткий, резкий кивок. — Обещаю, — произнёс он голосом, в котором не осталось ничего, кроме холодной стали долга. И, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гермиона осталась одна. В внезапно показавшейся огромной и пустой комнате. В тишине, которую теперь нарушало лишь её собственное дыхание. Запах его ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом одиночества и неопределённости, наступавшей с новым днём.