Чужая. Часть 2

Гермиона провела несколько ночей в тихих, бесконечных слезах — таких горьких, что они оставляли на подушке солёные разводы, будто следы прибоя на песке. Она горевала не только о хрупком состоянии Драко, о его ослабленном дыхании и мраморной бледности, от которой даже ресницы казались высеченными из холодного камня. Её терзало нечто более острое, более личное — словно невидимый клинок медленно вращали в сердце. Как только она закрывала глаза, перед ней вставал его взгляд. Не тот, что был раньше — острый, пронизывающий, то насмешливый, то неожиданно тёплый, скрывающий под маской что‑то жгучее и настоящее. Перед ней был взгляд из‑под полуприкрытых век: мутный, пустой, лишённый всякого узнавания. Взгляд человека, который не помнит, кто она, и, возможно, уже никогда не вспомнит. «Что ты здесь делаешь, Грейнджер?» Этот шёпот, отчуждённый и плоский, звучал в её ушах настойчивее любого проклятия. Он резал глубже ножа — не тело, а душу, стирая все те хрупкие мосты понимания, что они с таким трудом возводили в кромешной тьме войны. Каждый раз, вспоминая его, она чувствовала, как внутри что‑то надламывается — будто хрустальная нить, связывающая их, вот‑вот разорвётся. Во время повторного визита семейный лекарь Малфоев — старый волшебник с печальными, словно выцветшими глазами — долго изучал магические диаграммы, мерцающие над кроватью. Его пальцы дрожали, когда он переворачивал страницы древнего гримуара. Наконец он развёл руками, и этот жест был страшнее любых слов. — Повреждение слишком комплексное, — произнёс он, избегая смотреть прямо в глаза Нарциссе. Его голос звучал как шелест сухих листьев. — Магическое ядро подверглось жестокой атаке, нервная система пережила шок от яда. Амнезия… весьма вероятна. Возможны пробелы, спутанность сознания. — Он сделал паузу, и эта пауза была страшнее диагноза. — Будет ли это временным явлением или… более стойким, сейчас сказать невозможно. Только время и собственная сила духа мистера Малфоя покажут. Слово «амнезия» повисло в комнате ядовитым туманом. Для Гермионы оно обрело чудовищные очертания — словно тень, которая медленно поглощала всё, что было между ними. Она не могла — просто не могла — представить рядом с собой снова того Драко Малфоя. Того холодного. Того, чьи глаза смотрели на неё сверху вниз, полные презрения к её «грязной крови». Того, кто видел в ней лишь выскочку, проблему, препятствие. Того, для кого её друзья были отбросами, а её ценности — смешным заблуждением. Того, кто содрогнулся бы от отвращения, узнав, что под сердцем у неё бьётся их общий ребёнок — живое доказательство «измены» всему, во что он тогда верил. Это был кошмар, превосходящий все её страхи о физической опасности. Быть отвергнутой тем, кого любишь, — это одно. Быть забытой, стёртой из его истории, низведённой до статуса чужака и врага в его собственных воспоминаниях — это было пыткой изощрённее любой, что мог придумать Тёмный Лорд. Она представляла, как он смотрит на неё с холодным недоумением, как его губы произносят: «Кто ты?» — и от этой мысли внутри всё сжималось в ледяной комок. Инстинкт исследователя, её последний оплот, подсказывал выход. «Библиотека», — думала она, глядя пустыми глазами на полки в дальнем углу комнаты. Тёмные корешки книг казались молчаливыми свидетелями её отчаяния. «Нужно найти труды по травматической и магической амнезии. „Последствия проклятий на память и личность“ Барнаби Спуна… „Реинтеграция сознания“…» Её ум уже строил список, цепляясь за эту соломинку. Если есть проблема, её нужно изучить и решить. Но даже в этом порыве она чувствовала, как дрожат пальцы, как перед глазами плывут буквы — будто мир размывается от слёз. Но её тело взбунтовалось. Едва она пыталась встать, как мир плыл перед глазами, стены комнаты наклонялись, а пол уходил из‑под ног. Силы, которые она черпала в чистом адреналине и ярости, иссякли, обнажив полное истощение. Низ живота снова ныл тупой, тревожной тяжестью, напоминая о другой, растущей уязвимости — о жизни, которая развивалась внутри неё, требуя покоя и защиты. Веки наливались свинцом, и сон, которого она так боялась, потому что он приносил тот пустой взгляд, валил её с ног помимо воли. Она засыпала, сидя в кресле, её голова падала на край матраса рядом с его рукой, а пальцы всё так же цепко держали его кисть — будто даже во сне она боялась отпустить его. Она не могла бороться на два фронта вечно. Даже самые стойкие духом не выдерживают, когда битва идёт не только с внешним врагом, но и с внутренним хаосом, с предательством собственного тела и с призраком потерянной любви, который лежал перед ней, дыша, но был недосягаемее, чем когда его не было вовсе. Она чувствовала, как трескается та самая стальная оболочка, что держала её все эти дни. И под ней оставалась лишь уставшая, напуганная девушка, которая отчаянно хотела, чтобы человек, которого она полюбила, посмотрел на неё узнавая. Хотя бы один раз. Прежде чем мир рухнет окончательно. Нарцисса пыталась успокоить девушку, находя для неё тёплые, ободряющие слова — те самые, которые когда‑то, казалось, могла подбирать только её собственная мать. Она приносила Гермионе лёгкие бульоны, уговаривала выпить успокоительный чай, накрывала её плечи пледом, когда та засыпала в кресле. Её забота была тихой, ненавязчивой и бесконечно уставшей — в каждом движении читалась невысказанная боль за сына. Но эта забота разбивалась о каменную стену горя и страха, воздвигнутую вокруг Гермионы. Девушка лишь мотала головой, сжимала губы и старалась не встречаться с ней глазами, чтобы не выдать всю глубину своего нового кошмара — кошмара быть забытой. Она видела, как держится Нарцисса: на одной лишь силе воли, на ледяной аристократической выучке, и понимала — у этой женщины нет ресурса, чтобы тащить ещё и её, Гермионины, эмоциональные ямы. Её горе было её личной битвой, и сражаться в ней предстояло в одиночку. Нарцисса же, в свою очередь, вела свою тонкую дипломатическую войну. Она написала нескольким назойливым знакомым, включая язвительную миссис Макнейр и чересчур заботливых Гринграссов, короткие, изящные письма. Её перо скользило по бумаге с холодной точностью, каждое слово было выверено до микрона. «К сожалению, я слегла с внезапной, но, уверена, недолгой хворью. Доктор предписал полный покой и отсутствие волнений. Не беспокойтесь, милые, и, пожалуйста, не утруждайте себя визитами — я в самом непрезентабельном виде». Ложь была безупречной, светской, и тон в ней был выдержан безукоризненно. К великому, сокровенному облегчению Нарциссы, Беллатриса в последние дни была слишком поглощена каким‑то тёмным, кровавым заданием Волан‑де‑Морта где‑то на континенте, чтобы являться с своими «визитами заботы», которые всегда пахли безумием. Морвенна, за которой Миппи ухаживала с почти религиозным рвением, на третий день наконец смогла самостоятельно подняться с кровати. Она была бледна как привидение, её обычно статная фигура казалась хрупкой, а движения — осторожными, будто её кости были из хрусталя. Тёмные круги под глазами говорили о глубоком истощении не только тела, но и магического ядра. Она могла пройти по комнате, могла тихо разговаривать, но даже простое заклинание заставляло её руку дрожать, а на лбу выступал холодный пот. Её силы были вычерпаны до дна долгой, отчаянной аппарицией под непосильной ношей. И Гермиона, и Нарцисса сгорали от необходимости расспросить её. Каждое «почему», «как» и «кто» горело у них на языке. Это маленькое существо было единственным свидетелем, ключом к тайне нападения, к личности того, кто осмелился использовать Коширский клинок. Её рассказ мог дать направление для мести, для подготовки к следующему удару. Но они смотрели, как Морвенна с трудом подносит ко рту чашку чая, как её пальцы едва удерживают ложку, и их вопросы застревали в горле. Вина — тяжёлая, давящая — висела в воздухе между ними. Эта домовиха, верная до безумия, почти убила себя, спасая их… Драко. Выжимать из неё информацию сейчас было бы не просто жестокостью. Это было бы кощунством. Тем временем, вдали от запертых комнат поместья, Блейз Забини, исполнив данное себе слово, связался с Ноттом. Они встретились в поместье Забини — в кабинете, где тяжёлые бархатные шторы приглушали дневной свет, а воздух был пропитан запахом старого дерева и дорогого виски. На столе мерцала одинокая свеча, отбрасывая дрожащие тени на лица собеседников. — Он жив, — были первые слова Блейза. Его голос звучал глухо, словно доносился из‑под толщи воды. — Но едва. Это было какое‑то проклятие. Тео побледнел так резко, что веснушки на его носу выступили, как тёмные точки на бледном холсте. Он долго молчал, впитывая информацию, будто каждое слово оставляло на нём невидимый ожог. Блейз продолжал отрывисто, без прикрас: Коширский клинок, отчаянная попытка его спасти, хрупкая стабильность — и Грейнджер, которая отказывается уходить, словно её жизнь прикована к постели Драко. — Идиот, — наконец выдохнул Тео. В его голосе не было злобы — лишь леденящий ужас, непривычный для всегда циничного Нотта. — Самый грандиозный идиот на свете. Почему он не взял меня с собой? И она, выходит, тоже не из умных. — Они идеальная пара, — с горькой усмешкой констатировал Блейз. Его пальцы нервно постукивали по краю бокала, оставляя влажные следы на полированной поверхности. — Теперь вопрос: что делать? Нам нужно либо прикрыть его так, чтобы даже Тёмный Лорд поверил, что он всё ещё в строю на своём сверхсекретном задании. Либо… вытащить оттуда Грейнджер, пока не нашлись герои. Они сидели до глубокой ночи, перебирая варианты. Пламя свечи дрожало, отражая их нервозность. Тео, с его холодным аналитическим умом, предлагал фальшивые отчёты, манипуляции с воспоминаниями подставных свидетелей, сложные сети лжи — его планы были как шахматные комбинации, выверенные до мелочей. Блейз, прагматик и знаток тёмных делишек, мыслил иначе: подкуп, шантаж, организация «несчастного случая» с потенциально опасным Пожирателем, даже фальшивое нападение на другое поместье, чтобы отвлечь внимание. Каждый план был чреват огромными рисками. Каждое решение могло обернуться катастрофой. Но они думали — потому что Драко Малфой был не просто другом. Он был частью их выжившего, искалеченного мира, осколком прежней жизни, которую они пытались сохранить. И потому что где‑то в глубине, под всеми их циничными масками, теплилась мысль, которую бы никто из них вслух не произнёс: если Грейнджер, эта упрямая, яростная гриффиндорка, готова так за него держаться… значит, в нём действительно было что‑то, за что стоило цепляться. И это «что‑то» они обязаны были защитить. Хотя бы для того, чтобы потом, когда всё кончится, иметь возможность назвать его идиотом прямо в лицо. *** Сон не принёс Гермионе покоя. Её сновидения были хаосом из обрывков: школьный Драко, бросающий в неё оскорбления с ледяной усмешкой; Драко в Малфой‑мэноре, его холодные пальцы на её запястье, сжимающие до боли; и снова этот пустой, невидящий взгляд, от которого внутри всё сжималось в ледяной комок. Она проснулась с резкой, короткой судорогой в животе, от которой перехватило дыхание. Не боль, а настойчивое, тревожное напоминание — словно тело кричало: «Ты не одна. Ты должна быть сильной». Она открыла глаза. День. Свет за окном был ярким, почти бессердечным — он резал глаза, заставляя их слезиться. И её взгляд сразу устремился к нему. И замер. Драко лежал всё так же бледный, но дышал ровнее, глубже. Грудь поднималась и опускалась в спокойном ритме, будто сама природа взяла его под защиту. И его глаза… они были открыты. Не широко, всего на щель, но это были уже не мутные озёра лихорадки. В них была усталость, глубокая и всепоглощающая, но и… осознанность. Он смотрел в окно, на полосу света на потолке, словно пытаясь понять, где он и как сюда попал. Сердце Гермионы заколотилось, застряв в горле. Она не смела пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий миг возвращения. Её пальцы, холодные и дрожащие, сильнее сжали его руку — будто через прикосновение она могла передать ему всю свою силу, всю свою любовь. И он… повернул голову. Медленно, с видимым усилием, будто шея была из свинца. Его взгляд оторвался от потолка и скользнул по комнате, пока не нашёл её. Остановился. Его губы шевельнулись. Звука не было, только беззвучное движение. Но она прочитала по губам. Слово, обращённое к ней. «Грейнджер?» Один лишь шёпот, которого не было, отправил по её телу электрический разряд надежды, такой сильный, что он был почти болезненным. Слёзы хлынули из её глаз сами собой, тихим потоком, оставляя мокрые дорожки на щеках. Она даже не пыталась их стереть — пусть текут, пусть смывают хоть часть этой невыносимой боли. — Да, — выдохнула она, её голос сорвался на смесь смеха и рыдания. — Да, это я. Он смотрел на неё, и в его взгляде, сквозь усталость и боль, медленно пробивалось что‑то знакомое. Что‑то острое, цепкое, что она так давно не видела. Это был его взгляд — тот самый, который она хранила в памяти, как сокровище. Он попытался сглотнуть, и это далось ему с трудом. Его губы снова дрогнули, пытаясь сформировать слова. — Что… — его голос был тихим, хриплым от неиспользования, но это был его голос. — Где… я? Гермиона почувствовала, как внутри что‑то трескается — но не от боли, а от облегчения. Она наклонилась ближе, её волосы коснулись его щеки, и прошептала: — Ты дома. Ты в безопасности. Её пальцы скользнули по его лбу, убирая прилипшую прядь волос. Он закрыл глаза на мгновение, будто впитывая её прикосновение, а затем снова посмотрел на неё — уже чуть яснее, чуть осмысленнее. Она не могла понять, узнавал ли он её, но то, что он открыл глаза, уже приносило огромное облегчение. Тёплая волна надежды растеклась по груди, вытесняя ледяной страх, сковывавший её все эти дни. Он оправится. Он будет жить. — Я… — говорить было тяжело из‑за слёз, комкавшихся в горле, — я позову твою маму. Как бы ей ни хотелось остаться сейчас с ним, вдыхать едва уловимый запах его кожи, чувствовать тепло его руки в своей, она обязана была привести Нарциссу. Мать, которая сутками не отходила от его кровати, а если отходила — то лишь по самым неотложным делам. Нельзя было лишить её этой радости — момента возвращения Драко из тьмы. Малфой смог лишь коротко кивнуть. Его взгляд, ещё мутный и сбивчивый, на мгновение задержался на её лице, а затем снова скользнул в небытие — веки опустились, словно свинцовые. Но даже это мимолётное осознание, этот слабый отклик, был для неё дороже золота. Гермиона тихо отступила от кровати. Её пальцы нащупали прохладный край покрывала, и она машинально сжала его, пытаясь унять дрожь. Затем, собрав волю в кулак, она тихо позвала Миппи. Домовиха появилась мгновенно — её большие глаза светились тревогой и надеждой. — Миппи, пожалуйста, найди миссис Малфой. Скажи ей… скажи, что Драко очнулся. Голос Гермионы дрогнул, но она заставила себя произнести это чётко, чтобы домовиха не усомнилась в её словах. Миппи исчезла с тихим хлопком. Через несколько мгновений дверь в спальню с грохотом распахнулась. Нарцисса влетела в комнату, словно фурия — её обычно безупречная причёска слегка растрепалась, а в глазах горел огонь, которого Гермиона не видела уже много дней. Она замерла на пороге, переводя взгляд с Гермионы на кровать, а затем — на сына. Её дыхание сбилось. — Драко? — прошептала она, и в этом звуке смешались все невысказанные молитвы, все слёзы, все бессонные ночи. Она бросилась к кровати, опустилась на колени рядом с изголовьем, её пальцы дрожали, когда она коснулась его щеки. — Мой мальчик… мой дорогой мальчик… — её голос звучал низко, почти шёпотом, но в нём было столько любви, столько невысказанной боли, что Гермиона почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Драко слабо пошевелился. Его веки дрогнули, и он снова приоткрыл глаза — на этот раз чуть шире. Взгляд его скользнул по матери, задержался на ней, и в глубине его зрачков промелькнуло что‑то тёплое, знакомое. — Мама… — его голос был едва слышен, но это слово, это простое слово, прозвучало как музыка. Нарцисса всхлипнула, её пальцы сжали его руку с такой силой, будто она боялась, что он снова исчезнет. Она наклонилась ближе, прижимаясь губами к его лбу. — Драко, я так боялась, что мы потеряем тебя, — голос Нарциссы сорвался на надтреснутый шёпот, полный сдержанных слёз. Малфой медленно, с видимым усилием перевёл взгляд с матери на фигуру, стоявшую чуть поодаль. На Гермиону. Его глаза, запавшие и затемнённые болезнью, скользнули по её лицу, по следам слёз, оставивших на её щеках блестящие, солёные дорожки. В его взгляде не было ничего — ни ненависти, ни признания, ни даже привычного холодного любопытства. Только пустота усталого непонимания. Он слабо сморщил лоб. — Она… — его голос был чужим, изорванным в клочья хриплым шёпотом, будто скрипом несмазанных петель. — Что… она… Эти два слова, едва долетевшие до неё, стали приговором. Всё внутри Гермионы оборвалось и рухнуло в ледяную бездну. Сердце не забилось чаще — оно просто остановилось. Он не просто не узнавал. Он спрашивал, что она здесь делает. Он не помнил. Не помнил её. Все их яростные стычки, тихие ночи, отравленную страсть, признания, вырванные болью, — всё это было стёрто. Снова была только пустота. Нарцисса зажмурилась на секунду, её пальцы судорожно сжали руку сына. В её молчании читалась целая буря отчаяния — она так надеялась, что её мальчик вернётся к ней целым, со всем своим тяжёлым, сложным багажом. Теперь перед ними лежала новая, бездонная пропасть. — Дорогой… — устало выдохнула она, из последних сил натягивая на голос покров спокойствия. — Гермиона… она нам не враг. — Слова звучали беспомощно и неубедительно даже для неё самой. Как объяснить необъяснимое? Как вложить в его чистый, повреждённый разум годы ненависти, войны и этой чудовищной, спасительной связи? — Что… что ты помнишь последним? Пока Нарцисса осторожно, словно разминируя поле, пыталась нащупать границы его памяти, Гермиона стояла недвижимо. Её ноги вросли в пол, дыхание стало мелким и прерывистым. Весь мир сузился до его лица, до этого пустого, вопрошающего взгляда. В голове, заглушая все другие мысли, стучал один и тот же безжалостный маятник: «Он тебя забыл. Он забыл. Ты снова никто. Ты снова Грязнокровка Грейнджер. Ты — ничто в его глазах». Она чувствовала, как подкатывает тошнота — горькая, отчаянная. Её рука инстинктивно потянулась к животу, но замерла в полушаге. А ребёнок? Мысль ударила, как обухом. Он забыл и её, и их будущее. В комнате повисла тяжёлая, невыносимая тишина, нарушаемая лишь его хриплым дыханием и тихим, методичным голосом Нарциссы. А Гермиона стояла посреди этого ада, чувствуя, как рушится последняя хрупкая опора в её мире, который и так держался лишь на лезвии бритвы. — Я… — Драко снова отвел взгляд к потолку, как будто ответы были записаны там, в трещинах лепнины. Его лицо, бледное и истощённое, исказилось от умственного усилия. — Я помню, что вернулся… с задания. — Он сделал болезненную паузу, ловя дыхание. — С ней. Каждое слово он вырывал из себя, как раскалённый гвоздь. Голос был не просто хриплым — он был чужеродным, словно его связки забыли, как формировать звуки, которые значат что‑то. Он медленно повернул голову, и его взгляд, остекленевший от внутреннего поиска, снова на миг зацепился за Гермиону. — Тёмный Лорд… подарил её мне. Трофей. Слова упали в тишину комнаты с весом гильотины. Нарцисса резко ахнула, прикрыв рот ладонью. В её глазах вспыхнула не просто боль — паника. Она понимала, что это значит. Его память откатилась к самому началу, к моменту, когда Гермиона была лишь вещью, символом унижения и власти. К моменту, предшествующему всему хаосу чувств, ярости, близости и признаниям. Гермиона не просто присела в кресло — её ноги подкосились, и она рухнула на бархатную обивку, как подкошенная. Весь воздух словно вырвали из её лёгких. «Трофей». Это слово прожигало её насквозь, возвращая к самому ужасному дню её плена, к тому ощущению полной потери себя. И теперь это был не просто факт из прошлого. Это было единственное, что о ней помнил человек, которого она… который был отцом её ребёнка. Она сидела, не в силах пошевелиться, глядя на него широко открытыми глазами, в которых застыл немой ужас. — Тссс, тише, тише, мой мальчик, — голос Нарциссы дрогнул, но она взяла себя в руки, мгновенно переключившись в режим ухода. Она осторожно, как хрупкую драгоценность, поправила одеяло на его груди. — Тебе не стоит сейчас так много говорить. Зря я… зря я набросилась на тебя с расспросами. — В её тоне звучала искренняя, материнская укоризна к самой себе. — Тебе нужен покой. Сон. Силы вернутся, и всё прояснится. Она наклонилась ближе, её шёпот стал твёрже, в нём зазвучала та самая несгибаемая воля Малфоев, которая не признаёт поражений, даже поражений памяти. — Но знай одно, Драко. Твоё последнее ясное воспоминание… — она сделала крошечную, едва заметную паузу, переводя взгляд на бледное лицо Гермионы и обратно, — было почти год назад. Многое… многое изменилось, дорогой. Сильно изменилось. Она выпрямилась, её взгляд встретился с потухшим взором Гермионы, и в нём была не просьба, а команда. Приказ собраться. — Я расскажу тебе всё. Мы с Гермионой. Мы всё вспомним вместе. Каждый день. Шаг за шагом. — Она произнесла это с такой непоколебимой уверенностью, будто могла силой воли вложить воспоминания обратно в его сознание. — Но не сейчас. Сейчас ты должен отдыхать. Она не спрашивала, верит ли он ей. Она заявляла. Создавала новую реальность, в которой Гермиона была не «трофеем», а союзницей по восстановлению его прошлого. Драко смотрел на мать, и в его пустом, усталом взгляде мелькнула тень прежнего понимания — не памяти, а инстинктивного доверия к её тону, к её воле. Он слабо, почти неуловимо кивнул и закрыл глаза, будто эта короткая беседа истощила все его скудные ресурсы. А Гермиона сидела в кресле, сжимая подлокотники до белизны костяшек. Слова Нарциссы «вместе» и «мы» звучали в её ушах как далёкое эхо. Они не могли заглушить жуткого гула от тех двух слов, что он произнёс. «Подарил. Трофей». И она понимала, что её собственная битва только что началась заново. Нарцисса наклонилась ближе к Гермионе. Её духи, тонкие и холодные, смешались с запахом лекарств и страха в комнате. Она не просто прошептала — её губы почти коснулись уха девушки, а голос стал тихим, плотным, как шёлковый шнурок, обвивающий сознание. — Милая, прошу, оставь нас сейчас, — выдохнула она. И это не было упрёком. Это был приговор, вынесенный с безжалостной нежностью. — Ему нужно время. Чтобы прийти в себя. Чтобы принять. Гермиона поняла. Поняла всем своим существом, каждой ноющей костью и сжимающимся от боли животом. Сейчас она была для него не просто чужой. Она была напоминанием о смутном фрагменте прошлого — «трофеем», «проблемой». Её присутствие, её слёзы, сам воздух, который она вдыхала в этой комнате, — всё это было лишним грузом для его израненного сознания. Ему нужен был якорь. Единственный человек в этом перевернувшемся мире, который оставался неизменным, к кому инстинкт вёл сквозь любую боль и потерю памяти. Мать. Она медленно, будто против воли каждого мускула, кивнула. Движение было тяжёлым, словно её голова была отлита из свинца. Её взгляд потянулся к кровати. К нему. Драко лежал с закрытыми глазами, но его веки мелко подрагивали. Он не спал. Он просто отгораживался от мира, который стал непонятным и враждебным. Она бросила на него последний взгляд — не надежды, а прощания с тем призраком их отношений, который только что окончательно растворился в воздухе. Она смотрела на резкую линию его скулы, на тёмные ресницы, на бледные, сжатые губы, впалые щеки. Всё внутри неё сжалось в один тугой, болезненный комок. Затем она развернулась. Её шаги по толстому ковру были бесшумными, но для неё самой они гремели, как удары грома. Каждый шаг отдалял её от центра её вселенной. Она не просто вышла. Она изгнала себя. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком, отсекая её от того единственного места, где она, против всей логики, чувствовала себя хоть как‑то принадлежащей ему. В пустом, холодном коридоре она прислонилась спиной к резной дубовой панели, закрыла глаза и позволила первой, настоящей волне отчаяния накрыть её с головой. Она была одна. Снова одна в этом доме‑крепости, доме‑тюрьме. Только теперь её главный тюремщик… забыл, что она не просто его пленница. И это было страшнее любых цепей. *** Девушка вбежала в свою комнату — ту самую, что была одновременно клеткой и убежищем — и рухнула на кровать, как подстреленная птица. Тело отказывалось держать её, но внутри всё клокотало. В мышцах, в костях, в самой крови пульсировала дикая, первобытная ярость. Хотелось всё разбить. Разорвать эти шёлковые покрывала, вдребезги раскрошить изящный фарфор на комоде, снести полки с книгами — превратить эту гробницу в подобие той самой гостиной, где когда‑то грохот падающей мебели и звон бьющегося стекла стал саундтреком к их первому по‑настоящему совместному падению. Она помнила. Помнила, как он, обезумев от ярости и чего‑то ещё, крушил всё вокруг, а она стояла, заворожённая этой разрушительной силой. А потом… потом был поцелуй. Не нежный, а захватнический, яростный, пахнущий кровью, виски и отчаянием. Поцелуй, который был не началом, а кульминацией всего их хаоса. И в нём, сквозь агрессию, она внезапно увидела — нет, почувствовала — как он смотрит на неё. Не как на вещь. Не как на трофей. А как на равную в этом безумии. Как на единственного человека, который видел его насквозь и не отворачивался. Как на свою. В тот миг она была не Грейнджер, не грязнокровкой, не пленницей. Она была его женщиной в самой извращённой и правдивой интерпретации этого слова. И теперь этот взгляд был украден. Стерт. Его голова была чистой доской, и на ней снова жирными, уродливыми буквами было выведено: «Грязнокровка. Трофей. Собственность». Вместо того чтобы крушить комнату, она зарылась лицом в подушку, подавив крик, который рвался из горла. Он вырвался наружу сдавленным, животным стоном, а за ним хлынули слёзы. Она не плакала тихо и красиво. Она рыдала. Рыдала навзрыд, сотрясаясь всем телом, задыхаясь от спазмов в груди. Она оплакивала не просто мужчину. Она оплакивала тот взгляд. Тот редкий, невыносимо честный миг, когда маски пали, и они увидели друг друга — не героями и не злодеями, а двумя сломленными, испорченными, отчаянно цепляющимися друг за друга людьми. Они только‑только успели коснуться этой хрупкой, опасной близости. Только начали выстраивать хрупкий мост над пропастью между тюремщиком и пленницей, между ненавистью и… чем‑то другим. И судьба, этот беспристрастный и жестокий крупье, снова бросила кости. Ход был не в их пользу. Всё обнулилось. Она оторвала лицо от мокрой подушки, вдохнула с хрипом и закричала. Закричала в тишину комнаты, в бархатные стены, поглощающие звук. Крик был полным бессилия — от того, что нельзя силой воли вернуть память другому человеку. Боли — от того, что её снова пронзило тем самым лезвием отчуждения, которое она думала, они уже начали притуплять. Отчаяния — что всё это — плен, беременность, их мучительные признания, её искалеченная надежда — может оказаться бессмысленной. И одиночество. Самого страшного, всепоглощающего одиночества. Оно вернулось, знакомое и удушающее. Она была одна в чужом, враждебном доме, с чужой жизнью внутри, а единственный человек, который разделял с ней этот кошмар… смотрел на неё пустыми глазами. «А если он не вспомнит. Никогда». Мысль вонзилась ледяной иглой. Что, если этот пробел — навсегда? Что, если она обречена до конца своих дней видеть в его глазах только школьного врага? Девочку с Гриффиндора, которую презирали. Подружку Поттера — удобный объект для мести. «Золотую девочку», превращённую в безгласный, ценный приз. Трофей, подаренный хозяином. *** Нарцисса пришла через несколько часов, когда сумерки уже вплетали синеву в узоры на ковре. Она вошла бесшумно, но её присутствие наполнило комнату — не утешением, а тяжёлой, практичной решимостью. Она не спрашивала, как Гермиона; она оценивала её состояние одним беглым, проницательным взглядом. — Мы обсудили с личным лекарем, — начала она без предисловий, садясь в кресло напротив. Её голос был ровным, лишённым дрожи. — Давить на него нельзя. Мозг, магическое ядро — всё это хрупко, как лёд после оттепели. Одно неверное движение, резкое воспоминание может всё разрушить. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Но и изоляция — не выход. Забвение закрепляется в пустоте. Ему нужны знакомые якоря. Знакомые голоса. — Она посмотрела прямо на Гермиону. — Ты будешь ухаживать за ним. Приносить зелья, еду, перевязывать раны. Будь рядом. Будь... постоянной величиной в его новом мире. Гермиона молчала. В голове проносились картинки: его холодный взгляд поверх её головы, презрение, отдернутая рука при её прикосновении. Это была не стратегия. Это была пытка. — Это поможет? — её собственный голос прозвучал глухо, как будто из другой комнаты. — Это может помочь, — поправила её Нарцисса с безжалостной честностью. — Мозг часто запоминает то, что видят глаза, а не то, что знает разум. Если он будет видеть тебя каждый день... возможно, щель в памяти начнёт зарастать. А возможно, и нет. Но пока это единственный шанс, который у нас есть. Для Нарциссы это был холодный расчёт. Для Гермионы — приговор. Каждый её шаг по направлению к его комнате был как шаг к эшафоту. Она представляла, как за дверью сидит не её Драко — тот, чьи пальцы могли быть и грубыми, и неожиданно нежными, — а его старая, злая версия. Тот, чей взгляд резал, как лезвие, полный высокомерного презрения ко всему, что она собой представляла. Она воображала, как он морщит нос, отворачивается, бросает колкое замечание о запахе грязнокровки или о том, что её присутствие оскверняет их дом. Отталкивание. Она уже чувствовала его кожей, ещё не переступив порог. Это было невыносимо больно. Но даже эта боль казалась меньшим злом по сравнению с альтернативой — полным изгнанием. С тем, чтобы сидеть в своей комнате, зная, что он там, в нескольких метрах, и между ними — непроницаемая стена его беспамятства. По крайней мере, сейчас ей был дан доступ на поле боя. Пусть это была битва за его память, где она была безоружна, а противник даже не знал, что они воюют. Возможность быть рядом, даже на этих мучительных, унизительных условиях — когда она была для него не больше чем тенью, служанкой, навязчивым фоном — была всё же лучше, чем потерять его окончательно. Это была крошечная, ядовитая надежда. И она цеплялась за неё, как утопающий за соломинку, понимая, что эта соломинка может проткнуть ей сердце. Стратегия Нарциссы была безупречной с логической точки зрения. Рациональной. В ней был холодный шарм малфойского расчета. Но логика заканчивалась там, где начиналось сердце — разбитое, запутанное, всё ещё истекающее кровью от его последнего, забытого взгляда. «Будь постоянной величиной», — сказала Нарцисса. Но как быть «постоянной величиной» для человека, чья система координат стёрта? Как быть фоном, когда каждая клетка твоего тела кричит о том, чтобы быть увиденной? Узнанной? Как заново входить в комнату мужчины, который когда-то знал вкус её кожи и шептал её имя в темноте, и встречать там взгляд чужака? Мысль заставила её содрогнуться. Ей было легче вынести его ярость, его жестокость — потому что в них была энергия, направленная именно на неё. Безразличие же было пустотой. Оно стирало её. Оно было смертью всего того хрупкого «мы», что они с таким трудом, сквозь боль и грязь, начали строить. Но Нарцисса была права и в другом. Альтернатива — самоустранение — была ещё страшнее. Это означало добровольно стать призраком в этом доме. Сдать позиции без боя. Позволить забвению похоронить их историю заживо. Она закрыла глаза, и перед ней проплыли не образы, а ощущения. Тяжёлая, уверенная рука на её талии посреди ночи. Шёпот не «Грейнджер», а «Гермиона», вырванный как признание под пытку. Молчаливое понимание в воздухе после особенно жестокой стычки, когда ненависть была так густа, что граничила с одержимостью. Это было реально. Это было. И оно не могло просто испариться. Она подняла голову и посмотрела на дверь, ведущую в коридор. Не с надеждой теперь. С холодной, выжженной яростью азартного игрока, поставившего на кон всё, что у него осталось. Завтра она начнёт. Не просить о прошлом. Не умолять о признании. А тихо, методично вторгаться в его настоящее, пока он сам не захочет узнать — кто же эта девушка, и почему её присутствие в его комнате кажется одновременно таким чуждым и таким… необходимым? Она легла, повернувшись лицом к окну, где начинало сереть небо. Последней мыслью перед тем, как тяжёлый, неестественный сон накрыл её, было: «Я не дам забыть тебе меня. Забыть нас».