Сначала

С первыми лучами солнца, которые едва пробивались сквозь свинцовую пелену ливня, бьющего в окна, Гермиона с безвыходным, ледяным вздохом поднялась с постели. Сон, если его можно было так назвать, был не отдыхом, а долгой, беспокойной репетицией предстоящего дня. Ночь прошла в непрерывной прокрутке сценариев, каждый из которых заканчивался одним: его пустым, вопрошающим взглядом. Но в мысленной карусели была ещё одна, более осязаемая проблема. Она подошла к зеркалу в спальне и невольно положила руку на живот под тонкой ночной рубашкой. Он изменился. Неприметная мягкость последних недель превратилась в явную, упругую округлость. Это уже не было тайной, которую можно скрыть под свободными складками. Её старая одежда, та самая, что когда-то висела на ней мешком, теперь откровенно обтягивала бёдра и животик, подчёркивая то, что должно было оставаться невидимым. Это был живой, растущий свидетель их прошлого. Она отвернулась от зеркала, чувствуя приступ паники, более острой, чем страх перед Драко. Как скрыть это? Как подойти к нему, неся на себе такое очевидное доказательство их связи, о которой он не помнил? Механически, почти на автомате, она направилась в ванную. Тёплая вода душа должна была смыть усталость, напряжение, дать силы. Но под однородным шумом струй и паром, скрывающим её лицо, случилось обратное. Предательские слёзы вырвались на свободу. Они текли беззвучно, смешиваясь с водой, горячие и горькие. Она плакала не только от страха и унижения. Она плакала от несправедливости. Её тело продолжало жить той жизнью, которую её разум и сердце пытались осмыслить, в то время как человек, разделивший с ней эту жизнь, смотрел на неё как на пустое место. Ей приходилось скрывать не просто беременность — ей приходилось скрывать кусок собственной души, который материализовался и рос с каждым днём. Она прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, позволив воде омывать её спину, смывая слёзы, но не боль. Потом, сделав глубокий, сдавленный вдох, она выключила воду. Дрожащими руками вытерлась и, не глядя на своё отражение, надела самое тёмное, самое свободное из того, что ещё можно было натянуть — длинное платье из плотной ткани, скрывавшее линии фигуры. Оно было чуть тесновато в груди и явно не по сезону, но это был её доспех. Последний бастион между её правдой и его новым, незнающим миром. Она подошла к двери, положила руку на холодную ручку и замерла на секунду, слушая, как за стенами шумит дождь, заглушая все остальные звуки дома. Сегодня ей предстояло выйти не просто в коридор. Ей предстояло выйти на сцену самой сложной и душераздирающей роли в своей жизни — роли невидимой служанки при человеке, который когда-то был для ней всем. И играть эту роль, чувствуя, как под тканью платья тихо, неумолимо живёт и напоминает о себе их общее будущее. *** Войдя в комнату, она замерла на пороге, дав глазам привыкнуть к полумраку. И сразу, как магнитом, её взгляд притянуло к нему. Драко спал. Свет из окна, рассеянный ливнем, падал на его профиль, подчёркивая резкую линию скулы и бледность кожи. Грудь подымалась и опускалась размеренно, но как-то слишком уж ровно — дыхание человека, чьё тело ещё не оправилось от глубокого шока. Магические индикаторы над кроватью пульсировали тусклым, ровным светом — стабильно, но без прежней силы. Его волосы, отросшие и лишённые привычной укладки, были небрежно раскиданы по подушке, и одна прядь упала на лоб, почти касаясь ресниц. Эта небрежность, эта уязвимость делали его невыносимо красивым и ещё более далёким. Сделав два осторожных шага по направлению к столику, она услышала лёгкий шорох простыни. Он открыл глаза. Сегодня они были не мутными, а прозрачными, цвета выцветшей луны — ясными, холодными и абсолютно пустыми. В них не было ни сонной мути, ни лихорадочного блеска. Только осознанность. И когда эта осознанность наткнулась на неё, его лицо исказилось не болью, а лёгкой, брезгливой неприязнью. Брови сдвинулись, губы плотно сжались. Девушка, будто под ударом этого взгляда, донесла поднос до столика у стены и поставила его с тихим, но отчётливым стуком. Зелья в пузырьках звонко звякнули. — Грейнджер, — его голос проскрипел, как ржавая дверная петля, но в нём уже слышалась знакомая, остранённая интонация. — Зачем ты пришла? Снова. Словно холодной водой окатило. Снова «Грейнджер». Фамилия, отсекающая всё личное, весь нажитый за это время тяжёлый багаж, сводящая её к ярлыку, к категории врага. Гермиона закрыла глаза на одну долгую секунду. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она чувствовала, как предательская теплота подступает к горлу, к векам. Нет. Собирая все силы в кулак, она буквально запихнула слёзы обратно, заставила дыхание выровняться. Когда она открыла глаза, её взгляд был направлен не на него, а на пузырёк с мазью на подносе. — Я принесла зелья и мази, — её собственный голос прозвучал тихо, ровно, почти механически. — Мне нужно… нужно обработать твои раны. Он смотрел на неё, изучая, как изучают подозрительный предмет. — Для этого есть домовики, — отрезал он, и в его тоне было не просто недоверие, а раздражение. Его домовики были предсказуемы, нейтральны, безопасны. Она же была чужаком, переменной, которая не вписывалась в схему его пока ещё упрощённого мира. — Твоя мама так решила, — выдохнула она, не глядя на него, беря в руки баночку. Это был не аргумент, а констатация факта. Передача ответственности. Драко промолчал. Минута тишины растянулась, наполненная звуком дождя за окном и напряжённым биением её собственного сердца. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, анализирующий. Он изучал её лицо, её руки, скользил вниз по фигуре, скрытой тёмным платьем. Искал подвох. Искал причину, по которой его мать допустила это нарушение границ. — Ладно, — наконец выдохнул он, одно-единственное слово, полное пассивного согласия и скрытой враждебности. Он не принял её. Он терпел — потому что так захотела Нарцисса. И это было хуже любого открытого протеста. Он откинул край одеяла, обнажив перевязанную грудь и руку с почерневшим шрамом от клинка. Жест был безразличным, почти вызывающим: «Делай, что должна, и убирайся». Гермиона подошла ближе, её пальцы, холодные и чуть дрожащие, потянулись к бинтам. Теперь их разделяло менее полуметра. Она чувствовала исходящее от него тепло и ту ледяную стену отчуждения, которая была прочнее любой магии. Ей предстояло прикоснуться к нему. К человеку, который смотрел на её руки как на инструмент пытки. Воздух между ними сгустился, стал тяжёлым и вязким, как сироп. Гермиона протянула руку к бинтам на его груди. Её пальцы встретили не кожу, а грубую ткань, но под ней она чувствовала очертания его рёбер, напряжённых мышц. Он не дёрнулся, но всё его тело замерло в ожидании — не боли, а проникновения. Её присутствие было вторжением в его личное пространство, и каждый нерв в нём, казалось, кричал об этом. Она размотала старую повязку. Движения её пальцев были механическими, выверенными до миллиметра, как будто она разбирала сложную часовую механику, а не касалась человека, тело которого знала наизусть. Его дыхание, ровное и намеренно громкое, обжигало её щеку. Она чувствовала, как он наблюдает не за раной, а за её лицом. — Здесь ничего не изменилось, — прошептала она больше для себя, смачивая чистую ткань в антисептическом растворе. Запах лекарств, резкий и горький, заполнил пространство между ними. — Всё заживает правильно. — Ты лекарь? — его голос прозвучал прямо у неё над ухом, насмешливый и холодный. «Нет, — хотелось ей крикнуть. Я твой палач и твоё спасение. Я причина этих шрамов и причина, по которой ты ещё дышишь». — У меня достаточно опыта, — сказала она вместо этого, прикладывая ткань к ране. Он резко вдохнул — не от боли, а от неожиданного холода жидкости. Его мускулы вздрогнули под её пальцами. Этот короткий, непроизвольный отклик его тела на её прикосновение ударил её током. Всё в ней рванулось навстречу этому знакомому языку плоти, но её разум судорожно дёрнул поводья. Он не помнит. Для него это просто холод. Она продолжила, её движения стали чуть увереннее, но внутри всё было словно перевёрнуто с ног на голову. Она обрабатывала шрам на его предплечье. — Почему ты? — вдруг спросил он, когда она завязывала последний узел. Его взгляд пригвоздил её к месту. — Почему не эльф? Почему мать послала именно тебя? Вопрос висел в воздухе. «Потому что я знаю каждую твою рану, — шептал её разум. Потому что твоё тело доверяет мне, даже если твой разум забыл. Потому что я ношу под сердцем часть тебя, и это даёт мне право». — Потому что… потому что многое изменилось, Драко, — выдавила она, отступая на шаг, будто его взгляд был физически раскалённым. Её собственные слова звучали фальшиво даже в её ушах. Слишком расплывчато. Слишком похоже на оправдание. — Драко? — он фыркнул, но это был не просто насмешливый звук. В его голосе прозвучало самое настоящее, ошеломлённое удивление. Бровь резко взлетела вверх. Он услышал не фамилию-клеймо, не формальное обращение. Он услышал своё имя, вырвавшееся из её уст с той непринуждённой, почти интимной привычкой, которую не скроешь. Её сердце упало. Промах. Глупый, непростительный промах. За это время она отвыкла называть его «Малфой». Это имя застряло в прошлом. — Могу называть тебя Малфой, если тебе так привычнее? — быстро парировала она, пытаясь натянуть маску формальности обратно. Но трещина была уже видна. Он не ответил сразу. Его взгляд — те самые выцветшие лунные глаза — приковался к её лицу с новой, хищной интенсивностью. Он не просто смотрел. Он сканировал. Искал микровыражения, подёргивание губы, тень в глазах. Его аналитический ум, лишённый контекста, но отточенный годами интриг, вышел на охоту. — Что произошло… между нами? — спросил он наконец, и в его голосе уже не было чистого недоверия. Там появилась щепотка чего-то другого — щемящего, неприятного любопытства, смешанного с отвращением к самому этому вопросу. — Мы что, вдруг стали друзьями? Слово «друзьями» повисло в воздухе, абсурдное и режущее. «Друзьями», — эхом отозвалось у неё в голове. Горькая, почти истеричная усмешка подкатила к горлу. «Нет, Драко. Мы не были друзьями. Мы были адом и спасением друг для друга. Мы были ядом и противоядием. Мы делили не секреты и шутки, а боль, страх и такие вспышки страсти, что после них оставались синяки и чувство, будто мир перевернулся».  Но сказать это? Раскрыть эту чудовищную правду человеку, который смотрит на неё как на пятно на репутации? Он, видя её замешательство, её секундную потерю контроля, нанёс удар. Старый, проверенный. Его губы искривились в знакомой, высокомерной гримасе. — «Грязнокровка и генерал»… — протянул он, растягивая слова, вкладывая в них всю ядовитую сладость былого презрения. — Звучит… привычнее, не правда ли? Он пытался задеть. Оттолкнуть. Сделать больно. Вернуть их в знакомые, безопасные для его нынешнего сознания координаты «трофей — тюремщик». Потому что то, что сквозило в её сбивчивом ответе, в этом вырвавшемся имени — это пугало его куда больше. Это намекало на какую-то немыслимую близость, которую его разум отказывался даже допускать. И он, инстинктивно, защищался. Как зверь, огрызающийся на руку, которая когда-то его кормила, но которую он не узнаёт. Он отрицал. Отгораживался. И в этом отрицании она с ужасом видела не просто потерю памяти. Она видела отчаянное сопротивление той правде, к которой они с таким трудом пришли. Он готов был скорее поверить в вечную вражду, чем допустить, что между ними могло быть что-то иное. И это было самым страшным открытием этого утра. Она отвернулась, делая вид, что перебирает пузырьки на подносе. Её пальцы сжали холодное стекло так, что оно могло лопнуть. Слёзы, острые и жгучие, снова подкатили к глазам, угрожая прорвать плотину. Она сделала два коротких, прерывистых вдоха, втягивая воздух через стиснутые зубы, и заставила их уйти. Нет. Не перед ним. Не сейчас. — Тебе нужно выпить это, — её голос прозвучал неестественно ровно, когда она протянула ему два флакона: один с мутно-голубым обезболивающим, другой с золотистой настойкой. В ответ — лишь тяжелый, недоверчивый взгляд. Тот самый, ледяной и оценивающий, что она видела после их первого, яростного поцелуя, когда он, опомнившись, осыпал её градом самых унизительных оскорблений, чтобы отгородиться от собственного срыва. — Это обезболивающее и настойка из золотого корня. Она даст тебе силы, — она устало выдохнула, чувствуя, как терпение начинает давать трещину. — Я их не готовила. Их готовила Миппи. Его взгляд не смягчился. он не доверял ей. — Брось, Дра… Малфой, — она едва поймала себя, и это только усилило её раздражение. — Твоя мама доверила мне тебя. Зачем мне тебя травить? — От отчаяния в её голосе прорвалась знакомая ему резкость. Она подняла руку, и браслет из белого золота блеснул в тусклом свете. — И как бы я смогла это сделать? Большинство ядов меняют цвет и текстуру зелий, если не добавить магии, которой ты меня лишил! Он молчал, его взгляд прилип к браслету. К изящному витку белого золота, на котором красовались его инициалы — «Д.Л.М.». Что-то дрогнуло в глубине его пустых глаз. Не память — смутное, неприятное узнавание. Его собственная метка. На ней. — Что это? — он прошептал, и впервые за весь разговор в его голосе не было презрения. Было недоумение. Почти… тревога. — Ты… так ты лишил меня магии, — констатировала она, и в её голосе прозвучала не боль, а горечь констатации факта. Инстинктивно, почти против воли, он потянулся рукой — не к зельям, а к её запястью, чтобы рассмотреть браслет ближе, дотронуться. Но в сантиметре от её кожи его пальцы резко, будто обожжённые, дёрнулись назад. Прикосновение к ней, даже опосредованное, оказалось для него невыносимым. Он отвернулся, сжав кулаки. — Поставь зелья. Я выпью их позже, — бросил он глухо, глядя в стену. Терпение Гермионы лопнуло. Всё — его взгляд, его отказ, это жалкое отдергивание руки, весь этот абсурдный, унизительный спектакль — переполнило чашу. — Ты должен выпить их сейчас, — её голос не повысился. Он стал низким, злым, насыщенным свинцовой яростью. Злость, которую она копила все эти дни — на судьбу, на боль, на его беспамятство, на свою беспомощность — вырвалась наружу. Он медленно повернул голову, резко подняв бровь. Его глаза округлились от чистого, неподдельного шока. Никто — никто — не говорил с ним таким тоном с тех пор, как он стал генералом. И уж точно не какая-то пленница. — За это время не поменялось одно — ты невыносим, Малфой! — выпалила она, делая шаг вперёд, забыв о всякой осторожности. — Тебе необходимо принимать зелья, чтобы быстрее восстановиться! Тео и Блейз не смогут вечно прикрывать тебя! Или ты хочешь, чтобы Тёмный Лорд лично поинтересовался, почему его генерал не возвращается с супер важного задания? — Она выдохнула, её грудь вздымалась от гнева. — Мне позвать Нарциссу? Пусть она заставит тебя? Он смотрел на неё, будто увидел привидение. Его лицо потеряло всякое выражение, кроме полнейшего изумления. В её глазах горел не страх, не подобострастие, а чистая, необузданная властность. И этот тон… этот тон не раба. Это был тон кого-то, кто имел право так говорить. И это пугало и возмущало его больше, чем любая угроза. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая только её тяжёлым дыханием.  — Смело, Грейнджер, — его голос упал на три градуса ниже, превратившись в ледяную сосульку, способную пронзить насквозь. Он не кричал. В этом и была вся опасность. — Не знаю, что здесь было, — он сделал ударение на слове «было», — но не смей так со мной говорить. Поняла? Угроза висела в воздухе, осязаемая. Старый Драко, тот самый, что привык к беспрекословному повиновению, проглядывал сквозь трещины его слабости. Но Гермиона не отступила. Напротив, её подбородок дерзко приподнялся. — Если ты не будешь себя вести как идиот, — выговорила она, отчеканивая каждое слово, — то я не буду так с тобой говорить. Она и сама внутренне вздрогнула от собственной наглости. Откуда в ней, затравленной пленнице, беременной и одинокой, бралась эта сталь? Возможно, из той самой бездны, куда он её когда-то столкнул. Возможно, из ярости за их потерянное будущее. А может, это был последний, отчаянный рефлекс её истинного «я» — того, что отказывалось снова стать никем, вещью, трофеем. Они замерли, сканируя друг друга взглядами через сантиметры пространства, наэлектризованного ненавистью, недоумением и чем-то ещё, чему не было названия. Он — лежа, но не побеждённый. Его бледное лицо было обрамлено светлыми волосами на белой подушке, как портрет падшего ангела. Взгляд, холодный и аналитический, скользил по её лицу, по сжатым губам, по огню в карих глазах, и в нём, помимо гнева, читалось неподдельное, глубокое удивление. Кто она такая, чтобы стоять над ним, генералом Малфоем, и метать молнии? Кто дал ей это право? Она — стоя во весь рост, платье обтягивало её фигуру, выдавая новую, опасную округлость, которую он, поглощённый конфликтом, ещё не заметил. Её взгляд был яростным и горьким одновременно. В нём была вся накопленная за эти месяцы боль, преданность, отчаяние и та самая безумная связь, что превращала их ссоры в нечто сокровенное. Она смотрела не на врага. Она смотрела на свою потерю. И этот взгляд был страшнее любой злости. Тишина длилась дольше, чем следовало. В ней слышалось их прерывистое дыхание — его от усилия и ярости, её от адреналина и подавленных слёз. Воздух звенел, как струна перед тем, как лопнуть. И в этот момент, когда казалось, что один из них должен был либо ударить, либо сломаться, его взгляд вдруг соскользнул с её лица. Ненадолго, на долю секунды. Он упал на её руку, всё ещё сжимающую флаконы, потом на её плечо, на линию талии… и что-то в его восприятии, возможно, щёлкнуло. Не память. Инстинкт. Что-то было не так. Что-то изменилось в её силуэте, в самой ауре её тела. Он снова поднял глаза на её лицо, и теперь в его ледяном, удивлённом взгляде появилась первая, едва уловимая трещина — не понимания, а сомнения. Сомнения в простой схеме «пленница-хозяин». Сомнения в том, что он вообще что-то понимает в этой девушке, стоящей перед ним, дышащей гневом и какой-то невыносимой, личной болью. Он медленно выдохнул, и напряжение в его плечах чуть спало, сменившись не уступкой, а ледяным, аналитическим любопытством. — Ты изменилась, — заявил он не как обвинение, а как констатацию факта. Его взгляд снова скользнул по её фигуре, на этот раз осознанно, и остановился на складках платья в районе талии. — Не только в дерзости. Гермиону будто окатило ледяной водой. Он видит. Её рука инстинктивно потянулась прикрыть живот, но она замерла, заставив её опуститься. Любой защитный жест выдал бы её с головой. Внутри всё сжалось в комок леденящего страха. Это было раньше, чем она ожидала. Слишком рано. — Война меняет всех, — отрезала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И плен — особенно. — Она сделала шаг назад, создавая дистанцию, будто её слова были физическим барьером. Но он не отводил взгляда. Его ум, лишённый ключевых воспоминаний, но отточенный в подозрениях, работал с пугающей скоростью. — Плен меняет, согласен, — произнёс он тихо, почти задумчиво. — Но не так. Это что-то другое. — Его глаза сузились. — Почему мать доверяет тебе?  Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он копает. Не в память, а в логику их текущей ситуации, и эта логика вела его прямиком к пропасти, за которой была правда. — Сейчас ты все равно не поймешь, — бросила она, это была последняя линия обороны. — Ты же видишь во мне только грязнокровку, поэтому все, чтобы я тебе не рассказала было бы для тебя бредом. — Однако я спросил… Он откинулся на подушки, и вдруг его лицо исказила гримаса настоящей, физической боли. Он зажмурился, резко вдохнув. Магические индикаторы над кроватью дёрнулись, выбросив тревожный жёлтый всплеск. Чистый, неотредактированный порыв, сильнее страха и расчёта. Она тут же шагнула вперёд, забыв о своей злости и его подозрениях. — Где болит? — её голос смягчился, стал профессиональным, но в нём пробивалась тревога. Она потянулась к пузырьку с обезболивающим. Он открыл глаза. Боль отступила, сменившись тем же изумлением, но теперь в нём была и тень чего-то другого. Он видел её реакцию. Мгновенную, неотрежиссированную. Это не была забота служанки. Это было что-то… личное. Странно знакомое. — Голова, — хрипло выдохнул он, не отводя взгляда от её лица, словно пытался запечатлеть эту мгновенную перемену в ней. Она быстро накапала зелье в ложку, её движения снова стали точными и уверенными. — Пей. Медленно. Он взял ложку. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды, но этого хватило, чтобы передать шок: его кожа была обжигающе горячей от лихорадки и внутреннего напряжения, её — холодной как лёд, как у статуи. Он выпил, не отрывая от неё взгляда, и в его выцветших глазах читался не просто вызов — было ощущение, будто он глотает не зелье, а сыворотку правды, и ждёт, не проступят ли на её лице улики, когда оно подействует. — Спасибо, — слово вырвалось хриплым, неловким шёпотом, будто оно застряло в горле и поцарапало его изнутри. Он резко отвернулся к окну, как будто это простое проявление вежливости было для него постыдной слабостью. Он протянул ложку обратно. Механический жест. Но когда она взялась за ручку, его пальцы не разжались сразу. Вместо этого они скользнули вниз, обхватив её запястье. Не силой. Не больно. Это было движение почти... нежное. Его большой палец, шершавый от постельного режима, инстинктивно провёл по тонкой коже на внутренней стороне её руки, один короткий, поглаживающий пасс. Этот жест был настолько чужим, настолько неуместным в контексте их ледяного противостояния, что оба замерли. Для Гермионы мир сузился до этой точки контакта — там, где его тепло встречалось с её холодом, где его палец повторил траекторию, знакомую им обоим по десяткам других, совсем иных моментов. А он… он сам удивился. Его собственное лицо отразило чистейшее, немое непонимание. Это был не расчёт, не манипуляция. Это был рефлекс, вырвавшийся из какой-то тёмной, мышечной памяти, которая пережила очищение разума. Он смотрел на свои пальцы, обхватившие её запястье, будто видел их впервые. И затем, словно обжёгшись о собственную дерзость, он резко дёрнул руку назад. Движение было резким, почти паническим. Его глаза, широко раскрытые от шока, встретились с её взглядом — и в этой короткой, беззащитной секунде она увидела не холодную маску генерала, а растерянного мальчика, напуганного тем, что натворило его собственное тело. Но миг длился одно мгновение. Веки дрогнули, и когда он снова поднял на неё взгляд, в них уже была привычная ледяная стена. Почти. Где-то в глубине, в чуть более быстром биении пульса на его шее, в слишком плотно сжатых губах, осталась трещина. Незначительная. Но она была. Он поймал себя на чём-то интимном, и это его потрясло. — Можешь идти, — бросил он, голос намеренно небрежный, но в нём слышалась хриплая грань. Он отвернулся к окну уже окончательно, демонстративно разрывая контакт, но его плечи были неестественно напряжены. Гермиона не двинулась с места ещё несколько секунд. Запястье, где он её касался, пылало. Не от боли. От воспоминания, которое было сильнее его амнезии. Она смотрела на его спину, на затылок, на который упала прядь волос, и в её груди, рядом с ледяным комом страха, тлела крошечная, опасная искра. Он не просто запомнил что-то телом. Он испугался этого. Она молча вышла, прикрыв за собой дверь без единого звука. В пустом коридоре она подняла руку и прижала ладонь к тому месту, которое он погладил. Кожа там всё ещё горела. Он забыл её. Но, кажется, его пальцы — нет. И это меняло всё.  *** Холод влажного камня скамьи просачивался сквозь тонкую ткань платья, но Гермионе это было даже приятно. Это ощущение было реальным, простым, не связанным с болью, страхом или мучительной игрой. Она сидела в своём уединённом уголке сада — заросшей нише между тисами, скрытой от главных аллей.  Сюда не долетали пристальные взгляды. Она только что улизнула от одного особенно надоедливого Пожирателя — нового, с тупым и неотрывным взглядом, который буравил её спину, будто она, без магии могла в любую секунду метнуть в него вазон или вырвать ему глотку. С момента нападения на поместье охрана удвоилась. Тёмные маски теперь бродили не только по периметру, но и по террасам, как мрачные, безмолвные призраки. Её бесила их вездесущность, но сжимал в комок животный страх. Коширский клинок был не случайностью. Кто-то знал. Кто-то хотел убить Драко. Её спасло лишь то, что Нарцисса, собрав всю свою ледяную волю, объявила дом зоной карантина. «Редкая, магически-заразная хворь. Контактировала только с личным лекарем». Ложь была рискованной, но она работала. Пока. Пожиратели брезгливо сторонились дверей. Но все знали — это временно. Гермиона отогнала мысль. Нельзя думать о плохом. Не для себя — для маленького, тихого огонька внутри. Он реагировал на её панику едва уловимым, тревожным шевелением, и это заставляло её чувствовать себя ужасно виноватой. Она должна была давать ему покой, свет, надежду. Но в её жизни было так мало источников света. Поэтому она изобретала их сама. Сидя на скамье, она закрыла глаза. Губы её беззвучно шевелились. Она перебирала в уме старые школьные стишки. Потом повторяла заклинания — не магически, а как мантры, чувствуя форму и вкус каждого слова на языке: «Люмос… Нокс… Алохомора… Протего…» Это был её способ не забыть себя. Не забыть ту Гермиону Грейнджер, которая могла пошевелить палочкой и изменить мир. Она пыталась медитировать, как читала в книгах. Дышать глубже. Слушать шорох листьев, капли воды, падающие с веток. Но под веками сразу же возникало его лицо — не то, прежнее, искажённое болью или страстью, а новое. Холодное. Чужое. С взглядом, который скользил по ней, как по неодушевлённому предмету, а затем, сегодня утром, с той самой трещиной дикого испуга. Через несколько часов ей снова придётся пойти к нему. Не к Драко. К Малфою. Так она решила называть его в своем уме теперь. Это было больно, но необходимо. «Драко» — это было имя для человека, который знал её цену, который в самые тёмные моменты шептал «Гермиона» так, будто это слово было спасением или проклятием. «Малфой» — это был генерал. Тюремщик. Чужак с амнезией. Она открыла глаза. Над головой, сквозь разрывы в тучах, проглянул бледный луч солнца и упал на её колени. Она положила на это светлое пятно ладони, пытаясь вобрать в себя хоть немного его тепла. Внутри всё было холодно. Но был и план. Тонкий, как паутина. Он испугался своего же прикосновения. Его тело помнило то, что отрицал разум. Значит, дверь была не наглухо заколочена. Она была приоткрыта на крошечную, опасную щель. И сегодня вечером, когда она принесёт ему ужин и зелья, она не будет просто служанкой. Она будет напоминанием. Молчаливым, невозмутимым, но неотвязным. Она заставит его задавать вопросы не только ей, но и самому себе. Влажный воздух сада, казалось, искажал звуки, нашептывая обрывки слов. Гермионе показалось, что сквозь шорох листьев и далёкий гул голосов у дома проскользнуло её имя — нет, фамилия. «Грейнджер». Она замерла, вытянувшись в струнку, но услышала лишь карканье ворона и свой собственный учащённый пульс. Паранойя, — сказала она себе. Или новые охранники уже начали отрабатывать своё рвение. Но спустя несколько минут послышались влажные, лёгкие шаги, мягко шуршавшие по гравию. Не тяжёлые, мужские, а быстрые и осторожные. — Грейнджер? — позвал знакомый, мелодичный женский голос, пониженный до шёпота. Из-за завесы плакучей ивы показалась сначала светлая макушка, а затем — встревоженное, но милое лицо Дафны Гринграсс. Её глаза, широко раскрытые, быстро осмотрели полянку. — Вот ты где! — она обрадовалась, делая шаг вперёд, но её радость была сдавленной, почти искусственной. Лицо оставалось напряжённым, губы поджатыми. — Извини за формальность… — она жестом указала на уши, потом на окружающий сад. — Здесь… много слушателей. Зато они подсказали, в каком направлении тебя искать. — Она попыталась слабо улыбнуться, но получилось скорее гримасой. Гермиона почувствовала облегчение и тут же — новую волну тревоги. Дафна здесь.  — Да, их стало в два раза больше, — кивнула Гермиона, отводя взгляд на кусты. — А что… — Она запнулась, вспомнив страшную брешь в их доверии. Дафна не знала о Драко. Не знала правды. Насколько ей можно доверять? Блондинка, не дожидаясь приглашения, ловким движением палочки высушила сырую скамью от дождя и присела рядом. Её наряд — длинная юбка и жакет нежного, солнечно-жёлтого цвета — казался ярким, живым пятном в этом сером, гнетущем дне. Он успокаивал взгляд, но контрастировал с её манерой поведения. — Я пришла предупредить… — Дафна опустила глаза, её пальцы нервно перебирали складки юбки. — Блейз рассказал мне, — начала она неуверенно, будто проверяя почву. — Мне… мне жаль. Жаль, что всё так случилось. Но я уверена, всё образуется. Он не может просто забыть тебя. Нет, — она покачала головой, глядя прямо на Гермиону, и в её глазах вспыхнула странная, горькая убеждённость, — конечно, может головой. Но его чувства… они точно остались где-то в нём… Он никогда не говорил ни о ком так, как говорил о тебе. Даже когда это была сплошная злость. Если Блейз доверил ей эту тайну — тайну, равносильную смертному приговору, — значит, Дафна была не просто милой девушкой, несчастной в любви. Она была союзницей. — Дафна, — голос Гермионы дрогнул от внезапной, острой благодарности. — Я рада, что ты пришла. Её присутствие, её простые слова поддержки стали глотком свежего воздуха в этом удушающем мире. Но фраза «предупредить» висела между ними тяжёлым, неразорвавшимся снарядом. Дафна не заставила себя ждать. Она наклонилась ближе, её шёпот стал едва слышным. — Я бы пришла раньше, но мне нужно было незаметно улизнуть из дома. Отец… — она сглотнула, — отец уже полностью оправился. И его не устраивает положение Астории. Совсем. Лёд пробежал по спине Гермионы. — Он… он собирается приехать завтра. С «неожиданным визитом». Несмотря на «болезнь» миссис Малфой. Он будет требовать освобождения моей сестрёнки.  Это была не просто плохая новость. Это была катастрофа. Драко ещё не оправился. Он не помнил, почему запер Асторию. И по официальной, хрупкой легенде Малфоев, он даже не вернулся домой. Как они объяснят её заточение? Как они представят его — лежащим в постели, без памяти, в то время как генерал Малфой якобы на задании? Мистер Гринграсс не станет слушать оправданий о «болезни». Он приедет за дочерью. И если он войдёт в дом… Гермиона почувствовала, как мир под ней зашатался. Завтра всё могло рухнуть. Их ложь. Их безопасность. Её последняя, хрупкая надежда на то, что у Драко есть время вспомнить. — Это… это нехорошо, — выдавила Гермиона, и слова прозвучали жалко, глупо, совершенно не соответствуя масштабу надвигающейся беды. Внутри всё сжалось в ледяной узел. — Он совсем слаб? — спросила Дафна, её глаза стали ещё больше от тревоги. — Ему уже лучше, — тихо ответила Гермиона, глядя куда-то в пространство между тисами. — Но не знаю, сможет ли он встать с кровати… — Она закусила губу, представляя картину: бледный, уставший Драко, едва стоящий на ногах. — И как он будет защищать свою позицию, если даже не знает, почему он поступил именно так? Она в раздумьях приложила руку к щеке, чувствуя, как под пальцами пульсирует нерв. Казалось, стены их хрупкого убежища трещат по всем швам. — Спасибо, что ты сказала. Это… это очень важно. — Драко мой друг, — начала Дафна, и её голос стал тише, задумчивее. — И лучший друг моего… — она вздохнула, и в этом вздохе была целая история запретной связи, — даже не знаю, как назвать Блейза. В общем, он не безразличен мне. Как и ты, Гермиона. Она внезапно, решительно взяла руку Гермионы в свои. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми. Этот простой жест человеческой солидарности в мире, построенном на жестокости и страхе, был сильнее любых слов. — Когда-нибудь этот ужас закончится, — прошептала Дафна, и в её глазах, обычно таких светских, вспыхнула настоящая, жгучая надежда. — И мы даже сможем разговаривать, не боясь, что за нами кто-то подглядывает и подслушивает. — Горькая улыбка снова тронула её губы, но теперь в ней было меньше отчаяния, больше упрямой веры. Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается жар. Искренность Дафны была таким редким, таким драгоценным даром. — Ты тоже стала для меня не просто «хорошей слизеринкой», — проговорила она, и слова дались ей с непривычной лёгкостью. — Я рада, что в этой тьме я смогла найти такую… хорошую подругу. На лице Дафны, наконец, расцвела искренняя улыбка. Она не просто осветила её лицо — она, казалось, на мгновение отогнала серость сада и давящую атмосферу страха. Не говоря ни слова, она протянула руки и обняла Гермиону. Объятие было крепким, быстрым, согревающим душу. В нём было всё: и поддержка, и общая боль, и молчаливая клятва стоять друг за друга. Отстранившись, Гермиона, всё ещё под впечатлением от этого порыва, спросила то, о чём давно хотела, но боялась: — А как ты, Дафна? Твой отец… всё ещё против вас с Блейзом? Улыбка на лице блондинки погасла, словно её задули. Она прикусила губу, сдерживая печальный, прерывистый вздох. — Он не знает, — тихо сказала она. — Думает, что всё закончилось. Ему… бесполезно говорить о наших чувствах. — Она отвернулась, глядя на свои руки. — Я хотела, но он опередил меня. Сказал, как он рад, что его дочь «не наступает на те же грабли вновь», что она «вычеркнула из своей жизни неудачную партию»… — Её голос сорвался, став тонким и беззащитным. В этих циничных, расчётливых словах отца была убита не просто юношеская влюблённость. Была убита её надежда быть услышанной, быть человеком, а не пешкой в игре за статус. В её молчании, в дрожащем подбородке читалась та же самая борьба, что и у Гермионы, — борьба за право любить того, кого выбрало сердце, в мире, где сердца ничего не стоят. Они были по разные стороны баррикад крови, но в этой тихой нише сада, под пристальными взглядами невидимых врагов, они были просто двумя девушками, у которых отняли слишком многое. И это понимание связало их крепче любой клятвы. Гермиона не нашла слов в ответ. Какие могли быть слова перед такой изощрённой родительской жестокостью — убить мечту дочери под видом заботы? Она просто обхватила ладонями холодные пальцы Дафны и крепко сжала.  Дафна кивнула, быстро провела тыльной стороной ладони под глазами, смахивая несуществующие ещё слёзы, и выпрямилась. Маска светской леди, хоть и потрескавшаяся, снова легла на её лицо. — Мне пора, — прошептала она, озираясь. — Если меня заметят здесь слишком долго… — Она не договорила, но Гермиона поняла. Быть замеченной в компании «трофея» было опасно. Быть замеченной в компании этого трофея, вокруг которого вился смертельный ураган, — было самоубийственно. — Будь осторожна, — так же тихо сказала Гермиона, и это были не пустые слова, а самое настоящее заклинание-пожелание, вырвавшееся из самой глубины. Дафна бросила на неё последний, быстрый взгляд — полный тепла, тревоги и той странной, слизеринской солидарности, что оказалась прочнее любых школьных распрей. Потом развернулась и бесшумно скользнула между деревьями, её жёлтый костюм мелькнул в зелени и растворился, словно его и не было. Гермиона осталась одна на холодной скамье. Объятие Дафны ещё отдавалось теплом на её плечах, но внутри уже нарастала ледяная волна осознания. Завтра. Завтра приедет Гринграсс. Завтра тонкая ткань их лжи может быть разорвана в клочья. Она подняла голову и посмотрела на мрачный, величественный фасад Малфой-мэнора. Окно его спальни было где-то там, за плотными шёлковыми шторами. За этим окном лежал человек, который был одновременно якорем и угрозой её существованию. Человек, чьё тело помнило прикосновение к её коже, а разум отвергал само её присутствие. И завтра ему, возможно, придётся встать и сыграть роль, которую он не понимал. Или… им всем придётся придумывать что-то новое. Отчаянное. Ветер донёс от дома отрывистую команду, лязг оружия. Охранники меняли пост. Время её уединения истекло. Гермиона медленно поднялась. Её руки инстинктивно легли на живот, на ту маленькую, растущую тайну, которая делала её уязвимой вдвойне. Но в этой уязвимости была и сила — яростная, животная сила, которая не позволит просто так сдаться. Она сделала глубокий вдох, втягивая в себя запах мокрой земли, дождя и страха. Потом выдохнула, стараясь выпустить с ним всю дрожь. У неё было несколько часов. Несколько часов до вечернего визита к Малфою. Несколько часов, чтобы подготовиться к завтрашней буре. Она повернулась и пошла назад к дому, к крепости, к тюрьме. Но теперь в её шаге, сквозь усталость и страх, чувствовалась новая, едва уловимая твёрдость. Она была не одна. У неё была Дафна. У неё была Нарцисса. У неё был этот огонёк внутри. И у неё была игра, которую нужно было выиграть. Шаг за шагом. Взгляд за взглядом. Даже если следующий шаг вёл прямиком в пасть льва. Или лучше сказать змеи. *** Сегодня Нарцисса была воплощением выверенного, ледяного спокойствия. Её платье цвета морских кораллов — неяркое, но невероятно дорогое — мягкими, тяжёлыми струями обтекало её фигуру, словно доспехи из шёлка. Её «болезнь» наложила запреты на выходы из поместья, но самым горьким лишением для неё оказался запрет выходить в сад. Поэтому она перенесла кусочек природы внутрь, активно занимаясь редкими, капризными домашними цветами. Именно за этим её и застала Гермиона. В воздухе витал густой, сладковатый аромат земли, зелени и чего-то экзотического. — Миссис Малфой, прекрасное растение, — тихо восхитилась девушка, останавливаясь у массивного горшка. — Я не замечала его раньше. — Да, оно необычное, — задумчиво произнесла Нарцисса, не отрываясь от того, чтобы срезать секатором сухой лист. Её движения были точными, почти хирургическими. — Это кардиокринум. Гигантская лилия из Гималаев. Большую часть времени она растёт неприметно, почти не подавая признаков жизни. Но раз в три года… — она отложила секатор и провела пальцем по гладкому, мясистому листу, — куст выпускает пятиметровые ростки. И на них распускаются огромные, ослепительно белые цветы. Невероятно благоухающие. И после этого цветения… материнская луковица отмирает, оставив после себя лишь деток. Она отвлеклась от цветка и подняла на Гермиону свой пронзительный, синий взгляд. В нём не было ни капли материнской мягкости, лишь холодная, отточенная внимательность. — Что-то не так? — спросила она без предисловий. — Разговор с Драко не… — она не стала договаривать, давая Гермионе пространство, но в её позе, в манере держать руки, читалась готовность к худшему. Гермиона почувствовала, как подступает ком к горлу. Она искала уединения с Нарциссой именно для этого разговора, но теперь, под её взглядом, все слова казались слишком грубыми, слишком паническими. — Он… — она сглотнула, собираясь с мыслями. — Он задаёт вопросы. Видит изменения. И… его тело реагирует на меня. Инстинктивно. Сегодня он… коснулся моего запястья. А потом испугался этого. Но это не главное, — Гермиона понизила голос до шёпота, хотя они были одни. Она сделала шаг ближе. — Дафна Гринграсс нашла меня в саду. Ей рассказал Блейз о… обо всем. Она пришла предупредить. Теперь на лице Нарциссы появилась тень. Лёгкая, почти неуловимая, но Гермиона её узнала — это было то самое выражение, с которым женщина высчитывала ходы на политической шахматной доске. — Предупредить? — Мистер Гринграсс. Он приезжает завтра. С неожиданным визитом. Требовать освобождения Астории. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была гулкой и страшной. Нарцисса замерла, её взгляд ушёл в пространство, будто она молниеносно проигрывала в уме все возможные сценарии, все слабые места, все лживые нити, из которых была соткана их безопасность. Казалось, в воздухе можно было услышать тихий треск ломающихся стратегий. Затем она медленно выдохнула, и в её осанке появилась не горделивая, а почти смиренная решимость. — Хорошо, — произнесла она с ледяной ясностью. — Пусть приезжает. Мы не можем остановить бурю, но можем попытаться управлять парусом. — Но Драко… — голос Гермионы дрогнул, говорить об этом всё ещё было тяжело, как будто она предавала его своей неуверенностью. — Он же ничего не помнит. И его здоровье… — Ты расскажешь ему, — перебила Нарцисса, но не резко, а с какой-то странной, усталой уверенностью. — И это, как ни парадоксально, может стать ключом. Отличной возможностью для… совместных воспоминаний. Его разум отвергает прошлое, но ситуация — прямая угроза его положению, его дому — это язык, который он обязан понимать. Это может стать мостом. Она замолчала, и её взгляд на секунду стал отстранённым, полным той глубокой, материнской печали, которую она так редко позволяла себе показывать. — Конечно, его здоровье меня не радует, — выдохнула она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала незащищённая, горькая нотка. — Но ему… ему снова придётся сыграть свою роль. В очередной раз. Это проклятие нашего рода — всегда быть на сцене, даже когда за кулисами идёт кровь. Гермиона почувствовала, как сжимается её сердце от этой неожиданной откровенности. — Вы уверены, что он захочет? Вдруг он не поймёт, или… — она не могла сформулировать самый страшный страх. — Или что, милая? Удивится, почему он запер Асторию? — Нарцисса уловила её мысль и подняла бровь. — Нет. С этим проблем быть не должно. Он — Малфой. Он понимает цену лжи, особенно публичной, особенно от той, кто должна была быть союзницей. Даже без памяти о тебе, он поймёт предательство статуса.  Она подошла ближе и положила руку на плечо Гермионы. Прикосновение было твёрдым, но не холодным. — Главное, — прошептала она, глядя ей прямо в глаза, — чтобы у него хватило на это сил. Чтобы он смог встать.  И тут в её взгляде промелькнуло что-то, что заставило Гермиону по-настоящему вздрогнуть. Не стратегический расчёт, а абсолютная, несгибаемая материнская воля. — Но слушай меня внимательно, Гермиона, — голос Нарциссы стал тихим, как сталь, закалённая в огне. — Если его силы не позволят этого сделать… мы придумаем другой план. Любой. Самый безумный. Мы скажем, что он в бешеном гневе из-за предательства жены и не желает никого видеть. Мы попросим помощи Беллатрисы, если придётся. — Она сжала её плечо. — Здоровье Драко — важнее любого спектакля. Важнее репутации, важнее даже нашей с тобой безопасности. Понятно? В этих словах не было сантиментов. Была правда, обнажённая и страшная. Для Нарциссы Малфой её сын был не пешкой, не генералом, а единственной нерушимой ценностью в этом рушащемся мире. И эту ценность она была готова защищать любой ценой, даже если для этого придётся сжечь весь свой безупречный фасад дотла. Гермиона кивнула, чувствуя, как её собственный страх перед завтрашним днём смешивается с новым, странным чувством — не надежды, а уверенности в тылах. У неё за спиной был не просто союзник. Была мать, готовая на всё. И это меняло расклад сил в их тихой, отчаянной войне. — Я всё поняла, — тихо сказала она. — Я сделаю, что смогу. Нарцисса отпустила её плечо, и её лицо снова стало непроницаемой, аристократической маской. Но в синих глазах ещё тлела та самая решимость — тихая, беспощадная и абсолютная. Завтра наступит буря. Но они будут встречать её не на коленях. *** Вечернее небо за окном было цвета синяка — густо-лиловое, с грязно-жёлтыми прожилками заката. В комнате Драко уже зажгли несколько свечей, отбрасывающих длинные, нервные тени. Воздух был густ от запаха лечебных мазей и скрытого напряжения. Гермиона вошла, неся поднос. Драко не спал. Он сидел, прислонившись к груде подушек, и смотрел в окно. Его профиль в свете свечи казался вырезанным из бледного мрамора — красивым, холодным и неживым. Он повернул голову, услышав её шаги. Взгляд его был яснее, чем утром, но в нём по-прежнему не было ничего, кроме настороженного ожидания. — И как часто ты будешь приходить? — спросил он без предисловий. Голос был ровным, но в нём звучала лёгкая, раздражающая усталость от самого факта её присутствия. — Столько, сколько понадобится, Малфой, — чётко, почти отчеканивая, произнесла она, намеренно используя фамилию как щит и как оружие одновременно. — Но ты можешь упростить жизнь нам обоим, перестав испытывать ко мне одно лишь отвращение. Он резко сморщил брови, не ожидая такой прямой атаки. Его взгляд стал пристальным, сканирующим. Гермиона, не дожидаясь ответа, поставила поднос и погрузила чистую ткань в чашу с зелёным, дымящимся раствором, её движения были размеренными и точными. — Я не испытываю к тебе отвращения, Грейнджер, — сказал он наконец, и его голос прозвучал странно отстранённо, будто он констатировал погодное явление, а не свои чувства. — Я не доверяю тебе. Это разные вещи. Отвращение — это эмоция. Недоверие — рациональная позиция. Она не обернулась, продолжая выжимать компресс. Ткань хлюпнула. — Нет, — тихо, но твёрдо парировала она. — Ты просто забыл, что доверял мне. Пусть и не всегда. Но доверял. Именно это — разные вещи. Забвение и рациональный выбор. Он замолчал. В комнате было слышно лишь тихое потрескивание свечей. Её слова, как тонкое лезвие, проникли сквозь щель в его броне. Она не спорила с его логикой — она указывала на пробел в ней. На то, что его «рациональная позиция» строится на фундаменте с зияющей дырой, и он даже не знает, какого размера эта дыра. — Доверял? — наконец повторил он, и в его голосе впервые зазвучало не презрение, а что-то вроде глубокого, внутреннего недоумения. — Доверял тебе? — Представляешь, — усмехнулась она, и в этой усмешке не было радости, только горькая ирония. — Сейчас я понимаю, что я бы сама год назад не поверила в это. Даже полгода назад. — Ты перешла на сторону Тёмного Лорда? — теперь усмехнулся он, но в его улыбке было больше скепсиса, чем насмешки. — Потому что я точно не мог перейти на сторону твоего Ордена. — И нет, и да, — она подошла к нему с мисочкой и тряпкой в руках, её взгляд стал твёрдым, деловым. — Убери одеяло, — скомандовала она, уже протягивая руку, но резко одернула её, заставив себя ждать. Он медленно, не сводя с неё глаз, откинул край одеяла. Его движения были всё ещё осторожными, но в них появилась какая-то новая, заинтересованная напряжённость. — Командирский тон, Грейнджер, — произнёс он, и фраза сорвалась с его губ легко, почти рефлекторно. Эти слова всплыли в её памяти и пронеслись по телу, как электрический разряд. «Командирский тон, Грейнджер… мне нравится.» Он уже говорил это. Тогда, в один из ужасных вечеров, когда он вернулся едва живой. И судя по внезапному, едва заметному замиранию в его глазах, по тому, как его пальцы непроизвольно сжали край простыни, эти слова что-то напомнили и ему. Не картинку. Не событие. Ощущение. Ощущение опасности, адреналина и… странного, извращённого удовлетворения от её дерзости. В комнате повисла звенящая тишина. Он смотрел на неё, и в его уже менее выцветших глазах плескалось непонимание, смешанное с тревожным узнаванием на уровне инстинкта. — …Мне нравится, — прошептал он наконец, завершая фразу, висящую в воздухе. Голос его был тихим, лишённым прежней холодной уверенности, почти изумлённым. Он сказал это не как комплимент или флирт. Он констатировал факт, который удивил его самого. Его собственные слова, вырвавшиеся из какой-то тёмной щели в памяти, казались ему чужими, но… верными. Они смотрели друг на друга через сантиметры пространства, наполненного запахом зелий и гулом невысказанного прошлого. Его рука, всё ещё сжимавшая простыню, слегка дрожала. Он не помнил контекста, но его нервная система, его мышечная память отреагировали на знакомый паттерн — на её команду, на свою собственную, старую реакцию. Гермиона первая отвела взгляд, опустив глаза на мисочку. Внутри у неё всё перевернулось. Это был не просто намёк. Это была лазейка. Крошечная, но реальная. Его память возвращалась не через истории, а через эхо их динамики, через привычные паттерны их ядовитого, страстного танца. — Тогда не мешай мне работать, — сказала она, уже тише, но всё так же чётко, возвращаясь в роль. Она смочила тряпку и прикоснулась к его коже, чтобы обработать рану. На этот раз его тело не напряглось от отторжения. Оно лишь слегка вздрогнуло — но не от её прикосновения, а от внутреннего потрясения, которое в нём происходило. Он молчал, пока она работала, но его взгляд не отрывался от её профиля, от сосредоточенного выражения её лица. Он изучал её теперь с новой, жадной интенсивностью — не как проблему или трофей, а как ключ. К чему — он ещё не знал. Но что-то внутри него, что-то глубокое и примитивное, настойчиво твердило, что она и правда знает то, чего не знает он. И это пугало его гораздо больше, чем любая открытая враждебность. Его кожа под её прикосновениями покрылась мурашками — не от холода или отвращения, а от странного, электризующего разряда, который пробил броню его отчуждения. Он резко обхватил её за запястье, почти выхватывая тряпку из её пальцев. — Я сам, — произнёс он ровно, но в его голосе проскользнула лёгкая хрипота. Он не сразу отпустил её руку, его пальцы на миг задержались, будто проверяя собственную реакцию на этот контакт, прежде чем разжать хватку. Она кивнула, когда его пальцы наконец разомкнулись, и молча отошла к столику за зельями. В её движениях не было обиды — только понимание. Он боролся с призраками, которые были для неё болезненной реальностью. — Выпьешь зелья, или мы снова поспорим, пока твоя головная или какая-нибудь другая боль не даст о себе знать? — спросила она, и в её улыбке, появившейся на мгновение, была не насмешка, а почти что… привычная усталость от его упрямства. Но его лицо всё ещё было напряжено. Он не смотрел на неё, а уставился в пространство перед собой, явно испуганный силой своей собственной, непроизвольной реакции. Он был не в своей тарелке, и она отлично это понимала. И ей вдруг стало жалко его. Этот холодный, отстранённый стратег был сбит с толку обломками своих же прежних чувств. Эта старая версия Драко была другой, но где-то в глубине, под слоями амнезии и защитных механизмов, всё ещё билось сердце её Драко. — Завтра будет трудный день, — тихо сказала она, глядя на флаконы в своих руках, давая ему время собраться. — Почему? — его голос прозвучал резко, и он наконец вынырнул из раздумий, как будто щёлкнул внутренним переключателем. Трудности. Угроза. Это был язык, который заставлял его мгновенно переключаться в режим стратегий и выживания, вытесняя личную панику. — Завтра приедет мистер Гринграсс… — И отчего же это проблема? — перебил он её, и в его тоне снова зазвучал привычный, высокомерный сарказм. — Пусть его отвлечет Астория. Кстати, как вам вообще удаётся её сдерживать? Я думал, она уже вломилась бы сюда с очередной истерикой, на этот раз посвящённой моему «здоровью». Он говорил о ней, как о надоедливом насекомом, и в этом было что-то ужасно знакомое — его старая, безжалостная манера отстраняться от того, что его раздражало. Но теперь это раздражение было лишено личной ярости, личной боли. Оно было холодным и расчётливым. И это было опасно. Гермиона медленно повернулась к нему, держа в руках флакон с тонизирующим. — Потому что, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в каждый слог всю серьёзность, — он приедет освобождать свою дочь. Его брови резко взметнулись вверх, нарушая маску холодного безразличия. Освобождать. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и многослойное. Она выдержала паузу, давая ему соединить точки, наблюдая, как в его взгляде мелькают обрывки логических цепочек. — Запер её я? — повторил он, и в его голосе уже не было сарказма. Была плоская, безэмоциональная констатация, за которой скрывалось бурлящее море вопросов. — Именно. Она… — Гермиона закатила глаза, вспоминая ее — Астория объявила тебе и твоей семье о беременности. — Что? — это было не восклицание, а скорее резкий, отрывистый выдох, полный ледяного изумления. Его тело напряглось, будто его ударили током. — Да. И это была ложь. Она хотела… хоть как-то сместить твоё внимание на себя. Но она перешла границы. Вообщем, вместе с Паркинсон они отравили тебя очень сильным приворотным зельем. Он замер. Информация обрабатывалась в его голове с почти слышной скоростью. Его пальцы сжали простыню. — На ком же было моё внимание, — медленно проговорил он, и в его голосе прозвучала усмешка, но она была хрупкой, почти механической, — что моя жёнушка пошла на такой идиотский поступок? Улыбка сползла с его лица так же быстро, как и появилась. Он поднял глаза и пристально посмотрел на неё. Не скользящим, оценивающим взглядом, а пронизывающим, аналитическим. Он смотрел, как на шифр, который только что дал первую ключевую букву. — Ты смог противостоять зелью и запер её. Временно. Пока не придумаешь, что с ней сделать. Но обстоятельства… так и не дали тебе этого сделать. Сначала эм… сначала ты отходил от зелья, — она решила не валить на него всю правду сразу, — а потом тебя отправили на задание. Он молчал несколько секунд, его взгляд не отрывался от её лица, сканируя каждую микромимику, каждый оттенок в голосе. — Это было из-за тебя? — наконец спросил он. Голос его был низким, лишённым обвинения, но полным острого, недоверчивого любопытства. — Из-за тебя у Астории сорвало крышу? Вопрос ударил её с неожиданной силой. Это был момент истины. Сказать правду — значит обнажить самую уязвимую, самую опасную часть их прошлого перед человеком, который мог отреагировать на неё с новой, свежей ненавистью. Соврать — значит разрушить хрупкое доверие, которое только начало прорастать сквозь трещины. Промолчать — значит признать свою слабость. Её гриффиндорский дух, тот самый, что всегда толкал её навстречу правде, даже самой неприятной, взял верх. Она выпрямила спину, подняла подбородок и встретила его анализирующий взгляд своим — открытым, честным и полным немой боли. — Да, — ответила она неожиданно уверенно, и это односложное признание прозвучало в тишине комнаты громче любого крика. В его глазах что-то дрогнуло. Не гнев. Не отвращение. Шок. Глубокий, всепоглощающий шок от того, что эта немыслимая гипотеза оказалась правдой. Его разум, лишённый контекста, отчаянно пытался осмыслить это. Она. Пленница. Грязнокровка. Причина такого безумия его жены? Он откинулся на подушки, его лицо стало ещё бледнее. Он смотрел уже не на неё, а в пустоту, обрабатывая эту новую, чудовищную переменную в уравнении своей потерянной жизни. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись невысказанными вопросами, стыдом, яростью и чем-то ещё — тёмным, интригующим осознанием силы, которую эта девушка, должно быть, имела над ним. Силы, которая свела с ума Асторию Гринграсс. И в этой тишине, под его тяжёлым, переосмысливающим взглядом, Гермиона поняла: она только что бросила в него бомбу. Теперь оставалось ждать, взорвётся ли она, уничтожив все надежды, или же расчистит путь к чему-то новому, ещё более опасному и реальному. — Что я ещё должен знать? — его вопрос прозвучал не просто грубо. В нём была сдавленная ярость человека, чей контроль над ситуацией тает, а ему подсовывают лишь крохи правды. — Пока этого достаточно, — отрезала она, поворачиваясь, чтобы убрать пустые флаконы. — Достаточно, — он хмыкнул, и звук этот был ледяным и опасным. — Теперь ты будешь решать, что я могу знать? Ты, пленница в моём доме? Она обернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что он когда-то то презирал, то боготворил. — Как я уже и говорила, — произнесла она, отчеканивая каждое слово, — незачем перегружать твой, ещё не восстановившийся разум.  — Ох, ты беспокоишься обо мне, — прошипел он, откидываясь на подушки с преувеличенным сарказмом, который плохо скрывал настоящую досаду. — Как мило, Грейнджер. — парень замолчал на мгновение, обдумывая следующий ход — Хорошо. Я разберусь завтра с Гринграссом. — Ты уверен, что сможешь? — она сделала шаг вперёт, её голос стал тише, но острее. — Что твоё здоровье тебе позволит? Потому что если нет — мы придумаем другой план. Никто не требует от тебя подвигов ценой… — Я справлюсь, — отрезал он, перебив её, и в его взгляде вспыхнула старая, знакомая одержимость, та самая, что заставляла его лезть на рожон. — Я бы и сегодня утром встал с этой кровати, — он резко замолчал, сжав челюсти, решив не договаривать. Но Гермиона и так знала. Она слышала от Нарциссы о его тщетных, яростных попытках подняться, прерванных лишь её материнской просьбой. — То есть ты не собираешься возвращаться к постельному режиму? — в её голосе прозвучало не беспокойство, а раздражённая предсказуемость. Она знала эту его черту — упрямство, граничащее с самоуничтожением. — Грейнджер, — его голос упал до низкого, вибрирующего рычания. Он приподнялся на локте, и тень от свечи резко исказила его черты, сделав его похожим на разгневанного демона. — Оставь свою… заботу. Я. Разберусь. Сам. Расстояние между ними сократилось до минимума. Она не отступила. — С чего ты взял, что я забочусь только о тебе? — выдохнула она, и её слова ударили его, как пощёчина. — От тебя зависит моя… — она едва не сорвалась, но поймала себя, — моё будущее. Ты — мой единственный шанс выжить в этом доме. Так что да, мне не всё равно, сломаешь ли ты все выстроенную твоими друзьями и семьей ложь, пытаясь изображать героя! Они пронзили друг друга испепеляющими взглядами — два вулкана, извергающих лаву гнева, страха и той самой неистребимой, токсичной связи, которая притягивала их даже сквозь ненависть и потерю памяти. Воздух трещал от невысказанных обвинений, от тысяч часов совместных стычек, от ярости, которая всегда была оборотной стороной их запретного влечения. — Можешь идти, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, отворачиваясь, будто не в силах больше выносить её присутствие. Но его плечи были неестественно напряжены, а рука, сжимавшая край матраса, выдавала бушующую внутри бурю. Ох, как же он сейчас её бесил. Он вызывал в ней тот самый первобытный огонь, который мог сжечь всё на своём пути — её осторожность, её страх, её остатки рассудка. Огонь, которым он когда-то сам её опалил. И она сдерживала его. Пока сдерживала. Но трещины на плотине её терпения расходились с каждым его словом, с каждым взглядом. — До завтра, Малфой, — бросила она ему в спину, вкладывая в его фамилию всю горечь, ярость и вызов. Потом развернулась и вышла, нарочито громко хлопнув дверью. Она стояла в коридоре, дрожа от адреналина, чувствуя, как по её щекам катятся горячие слёзы — не от обиды, а от чистой, нерастраченной ярости. И где-то в глубине, под этим пламенем, копошилось чёрное, опасное удовлетворение. Потому что даже в этом, даже потеряв память, он оставался её Малфоем — невыносимым, саркастичным, одержимым контролем и способным высечь искру из неё одной лишь силой своего взгляда.