Снова в броне

Воздух после её ухода всё ещё оставался наэлектризованным, тяжёлым, пропитанным чем-то неуловимым. Драко лежал, уставившись в тёмный потолок, и чувствовал, как каждый мускул его тела против воли сохраняет напряжение, будто она всё ещё стояла здесь, прожигая его своим невыносимым взглядом. Он не мог понять. Как она — одним словом, одной интонацией, одним этим чёртовым выражением лица, где смешивались вызов, горечь и какая-то непрошеная, раздражающая забота — умудрялась вызывать в нём столько эмоций?  Весь день, вернее, то, что от него осталось после её ухода, он потратил на попытку осознать странное, необъяснимое желание дотронуться до неё. Зачем? Почему? Это не было частью какого-то плана, стратегии соблазнения или запугивания. Это был мгновенный порыв, чистый рефлекс, где его тело, привыкшее подчиняться строжайшей дисциплине, наученное держать каждый мускул, сдерживать эмоции на лице, сохранять безупречную выправку даже под пытками, — опередило его мысли. Обычно было наоборот. Сначала холодный расчёт, потом действие. А здесь… его рука сама потянулась к ней. И этот ужас в момент, когда он осознал, что делает — он испугался не её реакции. Он испугался себя. Того, что внутри него есть что-то, что работает без его разрешения. Что-то, что знает её так, как его сознание отказывалось знать. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами подрагивают мышцы. Нервы. Слабость. Чёртова слабость во всём теле, кроме этого идиотского, предательского желания прикоснуться к ней снова. А теперь, когда он наконец заставил себя отвлечься от этого наваждения, она подкинула ему новый ребус. Гринграсс. Астория. Приворотное зелье. Ложь. И Грейнджер в центре всего этого безумия.  Она была надоедливой. Она была сложной. Но, чёрт возьми, она была ещё и чертовски интересной. Особенно сейчас, когда ему приходилось сидеть в четырёх стенах, прикованным к постели, потому что каждое движение отдавалось болью в выжженных магией тканях. Но это бы его не остановило. Не в первый раз ему приходилось превозмогать себя, вставать, когда тело кричало «не могу». Он делал это десятки раз на заданиях, под огнём, под пытками. Однако мать… он видел её сегодня. Видел, как она держится из последних сил, как её руки, всегда такие уверенные, сегодня мелко дрожали, когда она поправляла ему подушки. Она и так была на грани. Он не мог — не имел права — заставить её переживать ещё больше, выкинув какой-нибудь идиотский фортель с попыткой встать раньше времени. Да и ему самому нужно было время. Время, чтобы осмыслить, когда и как его жизнь перевернулась сног на голову. Его раздражало. Бесило. Он ни черта не помнил о последнем годе своей жизни. Почти целый год — вырван, стёрт, превращён в белую, пугающую пустоту. А все вокруг постоянно что-то намекали, что-то знали, бросали обрывки фраз, но никогда не говорили прямо. Они водили его по кругу, как слепого котёнка, тыкая носом в намёки и заставляя самого собирать пазл, в котором не хватало главных кусков. Это было унизительно. Невыносимо. И в то же время… завораживающе. Он перевернулся на бок, игнорируя резкую боль в рёбрах, и посмотрел на дверь, за которой она скрылась. Завтра. Завтра он встанет. Завтра он встретит Гринграсса. Завтра он начнёт собирать этот чёртов пазл сам, без подачек. И Грейнджер… она может думать, что будет решать, что ему знать. Но он — Драко Малфой. И он привык получать ответы. Особенно на вопросы, которые его действительно волнуют. А она, со своим огнём в глазах и дрожащими от сдерживаемой ярости руками, волновала его сейчас больше всех тайн этого дома. И это было самое страшное открытие этого дня. — Чёртова гриффиндорская принцесса, — прорычал он сквозь зубы, и звук вышел глухим, звериным, полным раздражения на самого себя.  Хватит. Хватит думать о ней. Он, в конце концов, не тупой Уизли, чтобы прокручивать в голове одни и те же мысли об этой девчонке, словно у него нет других проблем. Он резко, рывком скинул с себя одеяло. Тяжёлая ткань безжизненно сползла на пол, обнажая бледное, перебинтованное тело. Драко медленно, с осторожностью человека, балансирующего на лезвии ножа, опустил ноги с кровати. Ступни коснулись прохладного деревянного пола, и по всему телу пробежала дрожь — не от холода, от слабости. Он выпрямил спину, и каждый позвонок отозвался глухой, ноющей болью, словно напоминая, что его тело ещё не готово к таким нагрузкам. Мать не должна была больше сегодня прийти. Значит, у него есть время. Время, чтобы поставить своему телу и разуму сверхзадачу: снова научиться двигаться. Не хромая, не хмурясь от боли, не выдавая ни единым мускулом ту агонию, через которую придётся пройти. Ничего сложного. Он сделал первый шаг. Ноги подкосились, и он вцепился в спинку кровати, едва не рухнув. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Боль была не просто физической — она была унизительной. Напоминанием о его слабости, о том, что какой-то неизвестный ублюдок сумел его уязвить. Но Драко Малфой не привык проигрывать. Он закрыл глаза и нырнул в окклюменцию. Это было как погружение в ледяную воду. Все эмоции — гнев, боль, раздражение на Грейнджер, страх перед завтрашним днём — схлопнулись, ушли на дно, оставив поверхность кристально чистой и пустой. Он выстроил в сознании идеальный, стерильный зал, где не было места чувствам. Только холодный расчёт. Только приказы телу. Только цель. — Шаг, — прошептал он вслух, приказывая себе, как солдату. Он оторвал руку от спинки кровати. Пошатнулся. Сделал шаг. Нога дрогнула, но удержала. Ещё шаг. Мышцы кричали, связки умоляли остановиться, но окклюменция превратила этот крик в далёкий, едва слышный шум. Он шёл. Медленно, как раненый зверь, но шёл. Вдоль стены, держась рукой за холодную штукатурку. Его дыхание было ровным, лицо — непроницаемой маской. Только капли пота на лбу выдавали, каких усилий это стоило. К рассвету он должен был стать тем, кого боялся Кассиус Гринграсс. Генералом Малфоем. А для этого нужно было заставить тело вспомнить, что такое подчиняться воле, а не боли. Он дошёл до окна. Уперся ладонями в подоконник, глядя на тёмный сад. В его отражении в стекле не было ни тени страдания — только холодная, выжженная решимость. Новый вопрос вонзился в мысли острее любого клинка, пробивая ледяную защиту окклюменции, как тонкий лёд: какого черта она вообще делала в его комнате? Он замер у окна, пальцы побелели, вцепившись в подоконник. Эта комната всегда была его абсолютным приватным пространством. С детства. Никто не входил сюда без приглашения. Даже отец стучал. Только мать имела право заходить без стука, и то — в крайних случаях. А эта… Грейнджер приходила сюда свободно. С подносами. С зельями. С этим своим невыносимым взглядом. И никто — ни мать, ни даже домовики — не останавливали её. Словно так и надо. Словно у неё было на это право. Почему? И тут — удар. Вспышка. Короткая, режущая, как лезвие. Картинка: Гермиона в крови. Её лицо, бледное до синевы, запрокинуто на подушке. На его подушке. Она лежит там же, где сейчас лежал он сам. Беспомощная. Израненная. И он… он сидит рядом.  Драко судорожно сжал левую руку в кулак, и в этом движении всплыло ощущение. Тяжёлое, тёплое, пульсирующее — он держал её ладонь. Именно этой рукой. Сжимал её пальцы, словно от этого зависела его жизнь. И в том воспоминании не было ни отвращения, ни принуждения. Была только липкая, животная паника и потребность чувствовать, что она ещё дышит. Он напряг всю свою память, вцепившись в эту вспышку, как утопающий в соломинку. Давил на собственный разум, требуя ещё картинок, ещё ощущений, ещё доказательств того, что этот кошмар — правда. Ничего. Пустота. Гулкая, насмешливая пустота, где эти несколько секунд воспоминаний плавали, как обломки кораблекрушения, не собираясь в целое. Вопросы хлынули лавиной, сметая остатки окклюменции. Как она здесь оказалась? Он сам её привёл? Почему она была в крови? Чья это кровь? Её? Чужая? Он причинил ей боль?  Он это сделал? Это его рук дело? Он избил её до полусмерти? Или, наоборот, тащил на себе, спасая? Столько вопросов. И только его собственная, дырявая, как решето, память могла дать ответы. Но она молчала, дразня обрывками и не давая целого. Драко медленно сполз по стене, садясь на пол, прямо у холодного окна. Ноги отказали. Не от слабости — от потрясения. Он сидел, уставившись в одну точку, и его левая рука всё ещё сжималась и разжималась, будто пыталась удержать тепло, которого здесь и сейчас не было. В его груди боролись два противоположных чувства: леденящий ужас от того, что он мог сделать с ней что-то ужасное, и горячее, непрошеное облегчение от того, что в том обрывке он держал её руку, а не душил. Он не знал, что страшнее. — Да, друг, всё не так уж и паршиво, — присвистнул Блейз, возникая в дверях с видом человека, который только что обнаружил, что его любимый конь не сдох, а всего лишь подвернул ногу. Его поза была расслабленной, но в глазах читалось облегчение, которое он тщетно пытался скрыть за маской привычного цинизма. — Решил принести мне фруктов, Блези? — съязвил Малфой, не оборачиваясь от окна, поднявшись с пола. Голос его был хриплым от напряжения, но язвительность прорезалась сквозь усталость, как старая, привычная броня. — Ну ты и мудак, Драко, — выдохнул Блейз, и в этих словах не было обиды.  Они окинули друг друга долгими взглядами. Драко — опирающийся на подоконник, бледный, но стоящий. Блейз — в дверях, в идеально сидящем костюме, но с глазами человека, не спавшего несколько ночей. А потом на лицах обоих расцвела улыбка. Не та, дежурная, светская. А настоящая, редкая, которую они берегли друг для друга. Блейз по-хозяйски прошагал внутрь, закрыв за собой дверь с тихим, но отчётливым щелчком. Он двигался по комнате с уверенностью человека, бывавшего здесь тысячи раз. Подошёл к шкафчику у книжной полки — тому самому, потайному, где Драко держал лучшее — и достал пузатую бутылку огневиски и два тяжёлых хрустальных бокала. — Без меня, — бросил блондин, даже не оборачиваясь. Блейз замер, склонив голову набок, и кинул на него удивлённый, почти обиженный взгляд. Драко терпеть не мог пить в одиночку, а отказываться от выпивки в компании лучшего друга — это было настолько не в его характере, что Забини на мгновение испугался, не повредило ли ранение что-то поважнее памяти. — Алкоголь притупляет окклюменцию, — сухо пояснил Драко, всё так же глядя в окно. — Мне нужно держать голову ясной. Блейз коротко кивнул, понимая. Он убрал один бокал обратно в шкафчик, налил себе тёмно-янтарную жидкость и, взяв бутылку с собой, уселся в кресло. В то самое кресло, которое всего несколько дней назад было ночным убежищем для Гермионы, где она, свернувшись калачиком, ловила урывки сна между приступами отчаяния.  Он сделал глоток, наблюдая, как Драко медленно, с видимым усилием, отлепляется от подоконника и делает шаг. Потом ещё один. По направлению к нему. — Ты чего добиваешься? — лениво спросил Блейз, кивая на его дрожащие ноги. — Хочешь рухнуть прямо перед Гринграссом? Эффектно, конечно, но не думаю, что это входит в твои планы. — Я хочу, — Драко сделал паузу, пережидая волну боли, — чтобы завтра утром моё тело слушалось. Хотя бы минимально. Чтобы я мог стоять, а не валяться перед этим старым индюком, как дохлая рыба. — Похвально, — Блейз поднял бокал в насмешливом тосте. — Но если ты свалишься замертво сейчас, толку от твоей стойкости завтра будет ноль. Может, сядешь, пока не упал? Драко проигнорировал предложение. Он дошёл до спинки кровати, вцепился в неё и перевёл дыхание. Потом поднял глаза на друга. — Рассказывай, — коротко приказал он. — Всё. Что я должен знать про эту… ситуацию. Про Асторию. Про Гринграсса. Про то, почему моя мать позволяет пленнице разгуливать по дому как своей. Блейз медленно поставил бокал на столик. Его лицо, только что расслабленное, стало серьёзным, собранным. Он смотрел на Драко долгим, изучающим взглядом, словно оценивая, сколько тот выдержит. — Друг, мне уже передали, что нельзя просто взять и вывалить на тебя тонну информации, — Блейз сделал паузу, подбирая нужное слово, но так и не нашёл его, лишь дёрнул плечом. — За эти месяцы в твоей жизни произошло слишком много всего. Вспоминай сам. Я пас. — Блейз, — Драко кинул на него испепеляющий взгляд, тот самый, от которого трепетали подчинённые. — Ну уж нет, — отрезал Забини, ничуть не впечатлённый. — Я не хочу быть потом убитым Грейнджер или покалеченным Нарциссой, если с твоей драгоценной головой что-нибудь случится. — Он усмехнулся, но в усмешке сквозила настоящая осторожность. — А ещё к этому списку добавится Дафна. Они с Гермионой, похоже, стали подружками. Представляешь? Гринграсс и Грейнджер — лучшие подруги. Мир точно сошёл с ума. — Блять, Блейз, какого черта все разговоры сводятся к ней? К этой… — Драко не договорил, потому что не знал, какое слово выбрать. «Грязнокровка» застряла в горле, прозвучав бы слишком по-школьному, слишком мелко для того, что она значила сейчас. «Пленница» не отражала её власти в этом доме. «Грейнджер» — было слишком… личным. — Не говори то, о чём потом можешь пожалеть, — оборвал его Блейз, и в его голосе впервые за вечер прозвучала сталь. Не угроза — предупреждение. — Что ты помнишь о ней последнее? Драко сжал губы так, что они побелели. Его бесило упрямство Забини, бесила необходимость снова — снова! — прокручивать в голове эти чёртовы обрывки, связанные с Грейнджер. Он и так весь день — весь этот долбаный день — только и делал, что возвращался к ней мыслями, выковыривал из пустоты крохи воспоминаний, цеплялся за каждую мелочь. Он сам, своим чёртовым разумом, уже понимал, что она — ключ. К его прошлому. К его реакциям. К той странной, необъяснимой власти, которую она имела над ним даже сейчас. Но он не хотел с этим соглашаться. Внутри него, где-то глубоко, в самом тёмном углу, куда не доставала окклюменция, жил страх. Страх перед тем, что если он признает, что Грейнджер важна, что она — центр этого безумного пазла, то вся его нынешняя картина мира рухнет.  — Я помню… — голос его сел, пришлось откашляться. — Я помню её на этой кровати. В крови. И себя рядом. Держащим её за руку. Блейз замер. Бокал с огневиски застыл на полпути к его губам. В глазах мелькнуло что-то странное — смесь облегчения и новой, острой боли. — Значит, что-то всё-таки прорывается, — тихо сказал он. — Это хорошо. Плохо только, что ты помнишь самое дерьмовое.  — Что это было? — Драко шагнул к нему, забыв о боли в ногах. — Что с ней случилось? Я это сделал? — Ты? — Блейз горько усмехнулся и допил виски одним глотком, даже не поморщившись. — Не совсем. Скорее, не ты. Люциус. — Он поставил пустой бокал на столик с лёгким, слишком громким в тишине стуком. — Что ещё помнишь? Не обрывки. Цельные события. Картины, которые складываются в историю. Драко молчал, перебирая в голове то немногое, что не рассыпалось в прах при попытке удержать. Слова давались с трудом, будто он вытаскивал их из глубокого, илистого колодца. — Сегодня ко мне вернулась ещё часть воспоминаний. Помню… — начал он медленно, — что мать готовила летнюю вечеринку. А Грейнджер — планы на побег. — Он хрипло усмехнулся. — Такие глупости… я выпустил её в сад. Дал надежду на спасение. Просто чтобы посмотреть, что будет. Он провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Помню, что мы с ней… постоянно ссорились. По любому поводу. Из-за всего. — Пф, — Блейз поднял бокал, салютуя пустоте. — Ты её недооценил, Драко. Сильно. И кстати, это было месяцев шесть назад, хоть не год. — Да, — Малфой криво усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, почти уважительное. — И почему же она тогда ещё здесь? — Это не твоя заслуга, — Забини откинулся в кресле, и на его лице расплылась довольная, почти мальчишеская улыбка. — Маркус оказался в нужном месте. Поднял тревогу. — Он выдержал паузу, смакуя момент. — Она его, кстати, неплохо тогда отделала, он жутко на неё обозлился. Драко резко поднял бровь, и из его груди вырвался удивлённый, почти невольный выдох. Картинка — Грейнджер, отбивающаяся от Пожирателя без магии— была настолько абсурдной и в то же время настолько правдоподобной, что он на мгновение забыл о боли. — Этого я уже не помню… — пробормотал он, качая головой. — Иногда, перед глазами пролетают картинки. Но я не могу понять — это было на самом деле или плод моего больного воображения. — Он замолчал, собираясь с силами. — Я видел мать. На коленях. Перед Тёмным Лордом. Снова. — Слова выплеснулись, как отрава. — Видел Грейнджер в борделе Макнейра. Видел лицо Астории. Яростное, перекошенное, как у фурии. — Он устало выдохнул, проведя ладонью по затылку. — Чёрт. Скажи хотя бы, что в этом аду я нашёл ту крысу, которая предала нас. Блейз посмотрел на него долгим, странным взглядом. В нём смешались усталость, уважение и что-то ещё, тёмное, что Драко не мог расшифровать. — Нашёл, друг, — весело, но как-то слишком уж легко ответил парень. — Нашёл. — И кто это был? Как он умер? — в голосе Драко прорезался металл. Ему нужно было знать. Хоть что-то, что вернёт ему чувство контроля. — Думаю, это тебе расскажет Тео, — мягко, но непреклонно отрезал Блейз. — Не моя история. И не моя боль. Хотя нет, моя тоже, но нужно же и Нотту оставить пару историй. Драко сжал челюсти до хруста. Его бесила эта игра в недоговорки, бесило, что все вокруг — мать, Блейз, эта чёртова Грейнджер — знают о нём больше, чем он сам. Но спорить не было сил. — Ладно, — выдохнул он сквозь зубы, нехотя соглашаясь. И тут же, не давая Блейзу уйти от разговора, добавил: — Как я потерял память? Хоть это ты можешь мне рассказать? Или это тоже «расскажет Тео»? Блейз замер, в его глазах мелькнула тень вины — той самой, что появляется, когда друг просит о помощи, а ты не можешь дать ему всего, потому что связан обещаниями. — У тебя было какое-то задание, — начал он, тщательно подбирая слова. — Ты не делился подробностями. Но мы думали, что это связано с тем старикашкой, которого ты ищешь уже несколько лет. — Он сделал паузу, давая Драко переварить. — В общем, сначала ты отправился в Гренландию. Тео был с тобой, но ты его отослал… — он снова замолчал, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах, — по определённым причинам. Драко напрягся. Он не любил, когда Блейз не договаривал. Но ещё больше не любил, когда чувствовал, что эти «определённые причины» могли быть связаны с безопасностью кого-то из своих. — Дальше ты поехал в Антарктиду, — продолжил Забини. — Насколько я знаю, ты был близок к цели. А потом… — он развёл руками, — Морвенна притащила тебя сюда почти мёртвого. Если бы не Грейнджер, эта чёртова заучка, которая мгновенно раскусила, что к чему, мы бы сейчас не разговаривали. Она спасла твою задницу. Буквально. Драко промолчал, но внутри что-то ёкнуло. Опять Грейнджер. Опять она в центре. Спасает. Лечит. Командует. Где, чёрт возьми, заканчивается её роль в его жизни? — Что знает Тёмный Лорд? — резко сменил он тему. — Остальные Пожиратели? Блейз пожал плечами, но в этом жесте не было расслабленности, была напряжённая оценка. — Что ты всё ещё в Антарктиде. На задании. Нам с Ноттом пришлось предпринять некоторые меры, чтобы сместить внимание. Создать легенду, подделать отчёты, накормить нужных людей нужной информацией. — Он посмотрел на Драко в упор. — Но если завтра тебя увидит Гринграсс… придётся выходить из тени. Ты уверен, что сможешь? Драко медленно, с усилием, выпрямился во весь рост. Боль пронзила спину, но он не позволил себе даже поморщиться. Он посмотрел на Блейза тем самым взглядом, который заставлял подчинённых трепетать, а врагов — искать укрытие. — Я не позволю этому надменному ублюдку, — процедил он, чеканя каждое слово, — заявляться в мой дом и диктовать моей матери, как ей поступать. — Он сделал шаг вперёд, и ноги на удивление выдержали. — Нельзя давать слабину перед такими, как он. Один раз покажешь страх — и они сожрут тебя с потрохами. — Он перевёл дыхание. — И да. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Блейз смотрел на него долгую секунду, а потом усмехнулся — устало, но с искренним уважением. Драко медленно, с усилием, заставляющим каждую мышцу кричать, развернулся. Ноги дрожали, но держали. Он сделал шаг к стене, потом второй. Блейз молча наблюдал, не предлагая помощи — знал, что только разозлит. — Ты куда? — лениво спросил он, когда Драко добрался до дверцы шкафа и распахнул её, явив взгляду ряд идеально выглаженных мантий и рубашек. — Учить своё тело заново держать чёртову броню, — бросил Драко, не оборачиваясь. Он снял с вешалки тёмно-серую рубашку и, превозмогая боль, начал медленно, пуговица за пуговицей, застёгивать её на себе. — Завтра я должен быть не просто живым. Я должен быть Малфоем. Во всём блеске. Блейз усмехнулся, поднялся и, хлопнув друга по здоровому плечу, направился к двери. — Тогда я пойду, не буду мешать твоему «блеску». Если свалишься — крикни, Миппи подберёт. — Иди к чёрту, Забини, — буркнул Драко, но в его голосе не было злости. Была усталая, благодарная теплота. Дверь закрылась, оставив его одного. Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как тонкая ткань рубашки натирает свежие шрамы, как дрожат колени, как каждый вдох отдаётся болью в рёбрах. И улыбался. Потому что боль значила, что он ещё жив. А завтра он докажет всем — Гринграссу, Тёмному Лороду, самому себе, — что жив он не просто так. *** Боль в животе разбудила Гермиону ближе к рассвету. Резкая, тянущая, она впилась в неё, как напоминание о том, что её тело больше не принадлежит только ей. Уснуть после этого она так и не смогла — ворочалась, слушала, как за окном начинается новый день, и пыталась унять дрожь в руках. Нужно показаться лекарю. Обязательно. Сегодня же. Она не имела права рисковать — не только собой. Мысль о том, чтобы поговорить с Нарциссой, царапнула сознание. Ещё одна проблема. Ещё одна уязвимость, которую придётся открыть. Но выбора не было. Она оделась быстро, накинув то же тёмное, свободное платье, что скрывало её фигуру последние дни. Да, ещё нужно было попросить Нарциссу выдать ей новую… более объемную одежду. Поднос с завтраком и зельями для Драко уже ждал на столике в коридоре. Гермиона взяла его, чувствуя, как от напряжения начинает ныть поясница. Перед дверью в его комнату она остановилась. Сделала глубокий вдох. Готовясь к новой перепалке. Готовясь к его холодному взгляду. Готовясь к тому, что сегодня, в день приезда Гринграсса, он будет особенно невыносим. Она уже подняла руку, чтобы открыть дверь, как вдруг почувствовала дыхание за своей спиной. Тёплое. Ритмичное. Совсем близко. Она подпрыгнула, едва не выронив поднос, и резко обернулась. — Забыла, в какую сторону открывается дверь, Грейнджер? — раздался знакомый, чуть насмешливый голос прямо над ухом. Поднос качнулся в её руках, флаконы жалобно звякнули, но в следующую секунду сильные пальцы перехватили его, удерживая от падения. Драко стоял так близко, что она чувствовала запах его одеколона — свежий, терпкий, совсем не больничный. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени боли, ни намёка на слабость. Хотя она знала — знала, — что с его ранениями он вообще не должен был стоять, не то что двигаться так быстро и реагировать мгновенно. Он был в идеально выглаженном костюме. Тёмно-сером, безупречно сидящем на его фигуре. Волосы уложены, как всегда — ни одной лишней пряди. Только тёмные круги под глазами выдавали, какой ценой ему далась эта утренняя «идеальность». — Держи себя в руках, — бросил он, возвращая ей поднос. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Гермиону пронзило током. — Не подкрадывайся тогда! — выпалила она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он ничего не ответил. Просто поднял руку над её головой — и ей пришлось задрать голову, чтобы проследить за этим жестом, — и толкнул дверь, пропуская её внутрь. — Вообще-то, — произнёс он с лёгкой, почти незаметной усмешкой, заходя следом, — я шёл в свою комнату. А не подкрадывался. Это ты застыла перед дверью, как статуя. Гермиона с хлопком поставила поднос на стол и резко развернулась к нему лицом. Слова готовы были сорваться с языка — колкие, ядовитые, защитные, — но застряли в горле, когда она наконец рассмотрела его. — Ты… — выдохнула она, — ты выглядишь намного лучше. Это было преуменьшением века. Он выглядел так, будто не было этих дней в постели, будто не было ран, будто он просто вернулся с прогулки, а не с того света. Только глаза… глаза были другими. В них больше не было той пустой, растерянной мути. В них горел холодный, расчётливый огонь — тот самый, что она помнила по самым опасным моментам их общей истории. — Ага, — кивнул он, и в этом коротком слове прозвучало столько самодовольства, сколько обычно вкладывали в целые речи. — И в твоих услугах я больше не нуждаюсь. Он произнёс это буднично, как констатировал факт. Но в его взгляде, застывшем на её лице, не было торжества. Было что-то другое. Что-то, что заставило её внутренности сжаться в тугой узел. Гермиона молчала, глядя на него. На этого человека, который всего сутки назад не мог сам дойти до окна, а теперь стоял перед ней, заслоняя собой свет, и объявлял, что она больше не нужна. И в этом «не нужна» было столько смыслов, что голова шла кругом. — Ты… — начала она, но голос сорвался. Она сглотнула и начала заново, чувствуя, как под рёбрами пульсирует глухая, тревожная боль. — Ты уверен, что готов? К Гринграссу? К тому, что сегодня будет? — Готов, — только и ответил он. Коротко, сухо, без тени сомнения. Как приговор. — Но тебе всё равно нужно выпить зелья! — она сложила руки на груди, встречая его скептический взгляд привычной гриффиндорской непреклонностью. — И это не обсуждается. — Я уже всё выпил, Грейнджер. — Он произнёс это с лёгким раздражением, будто она предлагала ребёнку лишнюю ложку каши. — Не всё. — Она шагнула к столу и подняла небольшой флакончик, в котором переливалась мерцающая, почти жидкий свет, жидкость. — Вчера… я попросила Миппи поставить эту настойку отдельно. Это что-то вроде бодрящего зелья, но с анестетическим эффектом. — Она протянула ему флакон. — Оно поможет тебе продержаться сегодня. Но часто его пить нельзя, сердце не выдержит. Думаю, сегодня можно сделать исключение. — Как предусмотрительно с твоей стороны, — он взял флакон из её рук, и их пальцы снова соприкоснулись. Коротко. Сухо. Но мурашки всё равно побежали по коже. — И даже не проверишь, не отравлено ли оно? — хмыкнула Гермиона, пытаясь скрыть эту дурацкую реакцию за привычной колкостью. Он посмотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом. — Нет. — Пауза. — Глупо травить того, кого ты спасла. У неё округлились глаза. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Ты… ты что-то вспомнил? — Голос её дрогнул, надежда плеснула через край, и она сама не заметила, как сделала шаг ближе. Слишком близко. Туда, где воздух между ними становился плотным, почти осязаемым. Он не отстранился. Но и не шагнул навстречу. — Нет, — холодно бросил он, и это одно слово разрушило хрупкое тепло, только начавшее разгораться у неё в груди. — Подсказали. Надежда схлопнулась, оставив после себя горький, металлический привкус. Подсказали. Конечно. Он окинул её взглядом. Медленным, оценивающим, от макушки до пят. И в этом взгляде не было ни тепла, ни узнавания. Только холодная, почти брезгливая оценка. — Тебе что, больше нечего надеть? — спросил он вдруг. — Это платье… ужасное. Бесформенное. Ты выглядишь в нём как… Он не договорил, но она поняла. Как мешок. — Меня устраивает, — отрезала она, вскидывая подбородок. В этом жесте было столько вызова, столько старой, доброй гриффиндорской гордости, что на мгновение Драко показалось, будто он видит перед собой не пленницу в бесформенном платье, а ту самую девчонку, что когда-то давала ему отпор в коридорах Хогвартса. — А меня нет — сузив глаза сказал парень. — Не моя проблема! — выпалила она, и голос её дрожал от сдерживаемой ярости. — Я вольна носить что хочу! — Вольна? — он растянул это слово, смакуя каждый звук, и в его глазах блеснул опасный, холодный огонёк. — Интересное слово для пленницы, тебе не кажется, Грейнджер? — Считай, как знаешь, — коротко ответила она и развернулась, чтобы уйти. Сегодня её эмоциональное состояние было особенно шатким. С утра она позволила себе поплакать в душе, смывая слёзы водой, чтобы никто не видел. Потом разозлилась из-за какой-то мелочи — кажется, упавшей на пол ложки. А теперь, стоя перед ним, чувствовала, как снова подступает тошнотворная волна: и плакать хотелось, и злиться, и провалиться сквозь землю от этой дурацкой, изматывающей близости. Малфой сделал шаг влево, бесшумно, но молниеносно, перекрыв ей проход. Его обычная маска генерала сегодня сидела идеально — ни единой морщинки на лице, ни тени сомнения в глазах. — Далеко собралась, Грейнджер? — голос его был ледяным, спокойным, но в нём звенела сталь. — Я ещё не закончил. — Что-то ещё, мистер Малфой? — съязвила она, вкладывая в обращение всю свою злость. — Почему ты лежала на моей постели? — он сделал паузу, и в тишине это слово прозвучало почти интимно. — В крови? Её лицо приобрело шокированный вид. Губы приоткрылись сами собой, выдавая растерянность. — Так ты что-то вспомнил все же? — надежда снова плеснула в груди, горячая и болезненная. — Не делай такое лицо, Грейнджер, — он скривился, и в этом жесте было столько знакомого, малфойского превосходства, что захотелось ударить. — Ты становишься похожа на своего тупого дружка. — Рон не тупой! — выпалила она почти криком, и голос её дрогнул от несправедливости. — Тогда почему ты сразу поняла, о ком я говорю? — холодная усмешка тронула его губы. Он играл с ней, как кот с мышью, и это было невыносимо. — Ты не ответил на вопрос, Малфой, — процедила она сквозь зубы, чувствуя, как от напряжения начинает ныть поясница. — Ты тоже. — Его челюсти напряглись, желваки заходили под бледной кожей. — Так уж и быть, отвечу первым. И да, и нет. — Он сделал паузу, давая ей осознать. — Это обрывки картинок. Нет цельного пазла. Она разочарованно выдохнула, и вся энергия разом покинула её. Ноги подкосились, и она, не спрашивая разрешения, подошла к кровати и тяжело опустилась на край. Поясница ныла предательски, напоминая, что сегодня она не просто уставшая женщина, а женщина, носящая под сердцем чужую жизнь. Малфой окинул её презрительным взглядом, но в этом презрении вдруг мелькнуло что-то странное — не то любопытство, не то тень беспокойства. — Ты сам принёс меня сюда, — тихо ответила она, глядя в пол. — Почему? — коротко бросил он, не двигаясь с места. — Мне самой это интересно, — она горько усмехнулась, не поднимая глаз. Пауза затянулась. А потом она почувствовала, как матрас прогнулся рядом. Драко сел на кровать, но сохраняя дистанцию — будто между ними была невидимая черта, которую он боялся переступить. — Что случилось? — спросил он, глядя прямо перед собой, на стену. — Это сделал я? — Как сказать… — выдохнула она, и в этом выдохе была вся тяжесть воспоминаний. Она вспоминала тот день — самый страшный, самый кровавый, когда мир рухнул в очередной раз. — Ты отвёл меня на битву. Чтобы сломить дух Ордена. Чтобы они видели меня — пленницу,— и теряли надежду. И скорее всего, чтобы наказать и меня. Она замолчала, собираясь с силами. Её голос дрожал, когда она продолжила: — Твой отец… Люциус решил воспользоваться моментом. Избавиться от меня. Он толкнул меня прямо под… — на её глазах наворачивались слёзы, горячие и солёные, — под заклинание Симуса. Я видела, как оно летит в меня.  Она не могла продолжать. Ком встал в горле, душа её. Смерть Симуса до сих пор была открытой раной — не только потеря друга, но и чувство вины, въевшееся в кожу.  «Если бы не я... если бы меня не притащили туда...» — Ты убил его, — выдохнула она еле слышно. — Симуса. Ты заслонил меня своим телом, а потом... я не видела, что именно произошло, но Симус упал. А ты стоял надо мной, и в твоих глазах было что-то... что-то, чего я никогда не забуду. Она подняла на него мокрые от слёз глаза. — Ты спас мне жизнь, Драко. И убил моего друга. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Гермиона замолчала, не в силах продолжать. Слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки, и она даже не пыталась их вытирать. Смерть друга, этот чудовищный выбор, который он сделал за неё, — всё это смешалось в один горький, невыносимый ком. Драко медленно повернулся к ней. Он склонил голову, разглядывая её лицо, эти слёзы, эту боль, которую она так долго прятала. В его глазах не было презрения. Не было холода. Было что-то, чему она не могла найти названия. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал белоснежный платок — тонкий, с вышитыми инициалами. Протянул ей, не говоря ни слова. Гермиона подняла на него заплаканные глаза, удивлённая этим жестом. Потом кивнула, принимая платок, и прижала его к лицу, впитывая влагу и этот странный, неожиданный знак человечности. — Потом… — продолжила она, когда голос немного вернулся, — потом ты отнёс меня в лес. Дальше я плохо помню — кажется, потеряла сознание от боли. Но проснулась я здесь. В этой комнате. На этой кровати. — Она сжала платок в кулаке. — Без тебя. Последние слова прозвучали тихо, но с такой горечью, что даже каменные стены, казалось, дрогнули. Малфой встал с кровати и устало выдохнул, словно её рассказ был булыжником, который ему дали подержать. Тяжёлым, холодным, неудобным. Он провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость, и в этом жесте было что-то почти человеческое. Гермиона встала следом за ним, собираясь наконец уйти. Ей хотелось остаться одной. После всех этих разговоров, после вскрытых ран, после того, как она позволила себе быть уязвимой перед ним, — ей физически необходимо было пространство, чтобы собрать себя заново. — Теперь я могу идти? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет. — Он даже не обернулся. — Мне нужно знать, что произошло в тот день. Чтобы быть готовым. Он сделал шаг вперёд. Ближе к ней. Теперь между ними было меньше метра, и воздух снова начал вибрировать от этого проклятого напряжения. — Мне нужны твои воспоминания, Грейнджер. — Что? — Она отшатнулась, но упёрлась спиной в спинку кровати. — Нет! Тебе нельзя просто так всё просмотреть! Это моя точка зрения… мои личные воспоминания… и вдруг это плохо отразится на твоём восстановлении… — Мне не нужны все твои… — он запнулся, и это было так необычно — видеть, как Драко Малфой подбирает слова, — наши общие воспоминания. — Его взгляд стал жёстче. — Мне нужен день, когда я заточил Асторию. Она даже не успела ответить. Мир вокруг взорвался. Он вторгся в её разум без предупреждения — грубо, властно, как хозяин, входящий в свою собственную комнату. Гермиона вскрикнула, но звук застрял в горле, потому что она перестала чувствовать своё тело. Был только он — его магия, его воля, его холодное, настойчивое присутствие, роющееся в самых тёмных углах её памяти. Но её инстинкты сработали быстрее страха. Вместо того чтобы сопротивляться, она начала подкидывать ему нужные двери. И вот перед его мысленным взором развернулась картина. Библиотека. Пэнси и Астория, стоящие над ней, когда она была на полу, беспомощная, униженная. Коридор. Её стычка с Асторией. Его руки на её шее. Их поцелуй — жадный, отчаянный, пахнущий вином и безумием. И его голос, когда она сползла по стене. Хриплый, срывающийся. Не «Грейнджер», а имя. «Гермиона». А потом — темнота. Он вылетел из её головы, словно его ударило током. Резко, грубо, без предупреждения. Драко отшатнулся, делая несколько быстрых шагов назад. Его лицо побелело, глаза расширились, дыхание стало рваным, как у человека, который только что увидел привидение. Своё собственное. Гермиона не удержалась на ногах. Вторжение и резкий выход выбили из неё все силы. Она осела на кровать, руки дрожали, в глазах темнело от слабости. Она смотрела на него — на этого человека, стоящего в двух метрах, с таким лицом, будто мир только что перевернулся. И молчала. Потому что говорить было нечего. Он увидел. Он знал. Теперь всё зависело от того, что он сделает с этим знанием. Он не стал ничего говорить. Просто развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, почти бесшумным щелчком — так закрываются двери в домах, где каждый звук может стоить жизни. Ни слова. Ни взгляда. Ни одного проклятого слова, которое могло бы объяснить, что творится у него в голове после того, что он увидел. Гермиона осталась одна. Тело не слушалось. Слабость разлилась по венам тяжёлым, свинцовым теплом, смешанным с дрожью. Она даже не пыталась встать. Вместо этого она медленно, почти механически, подтянула колени к груди и свернулась в клубок. Прямо на его кровати. На той самой, где он лежал без сознания, где она провела столько ночей, сжимая его холодную руку. Запах. Его запах. Вишня, дорогой одеколон, смешанный с чем-то тёплым, неуловимо личным — запах его кожи, его волос, его присутствия. Подушка пахла им. Простыни пахли им. Весь этот чёртов уголок кровати, куда она забилась, был пропитан им до последней нитки. Она зарылась лицом в подушку и позволила слезам течь. Тихие, беззвучные, они прокладывали солёные дорожки по щекам, капали на наволочку, смешивались с его запахом. Она не рыдала в голос — сил не было даже на это. Просто лежала, свернувшись калачиком, и плакала. Плакала от усталости, от боли в пояснице, от страха за будущее. Плакала от того, что он видел — видел их поцелуй, слышал, как он называл её по имени, и ушёл. Молча. Не сказав, что это значит. Не сказав, вспомнил ли он хоть что-то своё, а не просто чужие картинки в её голове. Она вдыхала его запах и задыхалась от собственного бессилия. Как же она устала. Как же сильно, до ломоты в костях, она устала быть сильной. Но здесь, в этой комнате, в его запахе, в его отсутствии, она позволяла себе быть просто сломленной. Просто напуганной. Просто женщиной, которая носит под сердцем его ребёнка и не знает, увидит ли она в его глазах когда-нибудь тот самый свет, что мелькнул в воспоминании, когда он шепнул её имя. Слёзы текли, и подушка становилась мокрой. А за дверью уже ждал новый день, новая битва и новая порция боли. Но сейчас, в эту украденную минуту, она позволяла себе просто быть. И плакать. В его запахе. В его кровати. В его отсутствии. *** Грейнджер. Он поймал себя на том, что в тысячный раз за день прокручивает в голове её имя, её лицо, её чёртовы слёзы, которые она так отчаянно пыталась спрятать. Да, она была интересна ему. Безусловно. Как загадка, которую нужно разгадать. Как враг, который ведёт себя слишком странно для врага. Как женщина, которая будила в нём то, что он привык держать под замком. Но влюблён? Нет. Точно нет. Драко усмехнулся своим мыслям, откидываясь на спинку кресла в кабинете, куда он сбежал. Сбежал от её взгляда.  Любовь. Смешное слово. Опасное слово. Он с детства усвоил, что любовь — не для него. Это роскошь, которую могут позволить себе простые люди, те, кто не носит фамилию Малфой. Его родителям повезло. Это была редкая, почти невероятная удача — что дедушки и бабушки пошли на уступки, что позволили чувствам изменить предначертанное. Изначально его отцу пророчили в жёны Беллатрису Блэк. Драко помнил, как мать однажды, выпив лишнего на Рождество, рассказала ему эту историу. Как Белла ненавидела Люциуса с первого взгляда, как отказывалась даже находиться с ним в одной комнате, как её истерики сотрясали особняк Блэков. И дедушки с бабушками, к их чести, не стали ломать судьбы детям ради политики. Но лишь потому что Нарцисса тоже была Блэк. Но он — не они. Он знал это всегда. С детства ему твердили: у него будет невеста. Из древнего рода. Из чистокровной семьи. Сначала он не знал, кто именно, и его это не особенно волновало — брак был лишь ещё одним пунктом в списке обязанностей, ещё одной ступенью к сохранению фамилии. В тринадцать ему сказали: Дафна Гринграсс. Дафна. Умная, сдержанная, милая, веселая, заботливая. Девушка, с которой можно было говорить о чём угодно, не боясь быть осмеянным. Которая никогда не лезла в душу, но всегда была рядом. В шестнадцать он уже почти смирился с этой мыслью, почти принял её как неизбежное — Дафна станет его женой, и это будет, возможно, не страстный, но спокойный, достойный союз. Они были хорошими друзьями с самого детства, так что из брак тоже должен был быть неплохим. А потом Блейз пришёл к нему. Блейз, который никогда ни о чём не просил. Забини, который с одиннадцати лет любил Дафну Гринграсс с той тихой, обречённой преданностью, на которую способны только самые закрытые люди. — Я не буду тебя просить, — сказал он тогда, глядя куда-то в сторону. — Потому что не имею права. Но я хочу, чтобы ты знал. Драко помнил тот разговор до сих пор. Помнил, как внутри что-то перевернулось — не от ревности, нет. Дафна всегда была для него хорошей подругой, не больше. От понимания. Блейз, его друг, его брат по духу, любил. По-настоящему. И эта любовь делала его одновременно сильнее и уязвимее. Он не мог. Просто не мог жениться на Дафне после этого. Астория подвернулась кстати. Она вцепилась в него своими острыми коготками ещё в школе, не желая отступать, не желая слышать отказы. Она была настойчива, красива, одержима идеей стать леди Малфой. Частью богатой и самой древней магической семьи. И Драко позволил себе поддаться. Не любви — удобству. Решению, которое не ранило бы друга. Вот только это не помогло. Блейз не стал ближе. Родители Дафны не дали им возможности. Астория оказалась не той, кем казалась. А он остался один — с фамилией, долгом и пустотой там, где должно было быть что-то другое. И теперь эта пустота, кажется, начала заполняться. Чем-то непонятным. Кем-то, кого он должен был ненавидеть, но не мог. Кем-то, кто смотрела на него заплаканными глазами и шептала истории о том, как он её спасал. Грейнджер… Она всегда цепляла его. С самого первого года в Хогвартсе. Не своей внешностью — хотя, если быть честным до конца, даже тогда, в школе, он замечал, как солнце путается в её волосах, когда она сидела в библиотеке у окна. Но дело было не в этом. Дело было в её уме. Она обходила его во всём. На каждом экзамене, на каждом уроке, в каждом споре. Эта девчонка, выросшая среди маглов, не имевшая за плечами веков магической крови, не посещавшая лучших магических преподавателей до школы, умудрялась быть лучше. И это бесило. Бесило до скрежета зубов, до желания придушить её собственными руками. Но ещё больше бесило другое: она даже не замечала этого. Не осознавала, какую бурю вызывает в нём одним своим существованием. Она была слишком занята — своими друзьями. Одним идиотом, который вечно лез не в своё дело, и другим, «избранным», вокруг которого вращался весь мир. Она была слишком умна для них. Слишком хороша. Он помнил, как однажды, на четвёртом курсе, увидел её в коридоре — она объясняла что-то Поттеру и Уизли, а они смотрели на неё пустыми глазами, как бараны на новые ворота. И в тот момент ему захотелось подойти и… что? Сказать, что она тратит свой гениальный ум на тех, кто никогда этого не оценит? Что она заслуживает большего, чем вечно быть «мозгом» чужой компании? Он не подошёл. Конечно, не подошёл. Вместо этого он бросил какую-то колкость и ушёл, злясь на себя непонятно за что. А потом была война. И она оказалась в его доме. В плену. И даже здесь, лишённая магии, палочки, свободы, — она оставалась собой. Она цеплялась за свои знания, как утопающий за обломок корабля. Она боролась за своих друзей, даже когда те были далеко. Она отказывалась сдаваться, отказывалась становиться просто «вещью». Это не могло не вызывать уважения. Но как, чёрт возьми, получилось, что они перестали быть врагами? Как случилось, что она перестала смотреть на него с той самой ненавистью, которую он так хорошо знал? Драко сжал переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята. Может, ему наконец удалось найти решение? То самое, о котором он мечтал годами — способ снять проклятие? Нет. Глупо. Если бы он нашёл такое решение, они бы уже не были в Британии. Они бы бежали. Спрятались. Исчезли. Но они здесь. Она здесь. В его доме. На его кровати. Что же произошло за эти проклятые месяцы? Он откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. В темноте всплывали обрывки — её лицо в крови, её рука в его руке, её шёпот в темноте, её губы под его губами. Чужие воспоминания? Его собственные? Он уже не понимал. Одно он знал точно: Грейнджер перестала быть просто врагом. Она стала чем-то большим. И это «большее» пугало его сильнее, чем любой тёмный маг или любое проклятие. Потому что если она перестала его ненавидеть… если она действительно смотрит на него иначе… Значит, и он когда-то смотрел на неё иначе. И эти чувства, стёртые амнезией, оставили следы. Следы, которые его тело, его инстинкты, его проклятая память продолжали находить, даже когда разум отказывался признавать. Он открыл глаза и посмотрел на дверь, за которой где-то в доме сейчас находилась она. — Что же ты со мной сделала, Грейнджер? — прошептал он в пустоту. — И что, чёрт возьми, мне теперь с этим делать? *** Гермиона пришла в себя настолько, насколько это вообще было возможно после утреннего вторжения в её разум и того, как Драко просто... ушёл. Оставив её на своей кровати, в своём запахе, со слезами, которые она так и не смогла остановить до конца. Но нужно было двигаться дальше. Всегда нужно было двигаться дальше. Она приняла предложение Нарциссы. То самое, обронённое вчера между делом, когда миссис Малфой зашла проведать её.  «Если захочешь подышать воздухом, дорогая, — сказала она тогда, — только скажи. Нам обеим не помешает выйти из этих стен». Сегодня Гермиона решила воспользоваться этим. Тем более что Нарцисса больше не должна была притворяться больной — их прежний спектакль с «заразной хворью» закончился. Теперь игра шла по другому сценарию, и в нём не было места для заточения в четырёх стенах. Но была другая причина. Более важная. Более тревожная. Гермионе нужно было рассказать миссис Малфой о странных, тянущих болях. Тех самых, что будили её по ночам и заставляли прислушиваться к себе с растущей тревогой. Она откладывала этот разговор слишком долго, надеясь, что всё пройдёт само, что это просто нервы, что она себя накручивает. Но боль не проходила. Она становилась настойчивее, и с каждым днём страх за ребёнка рос. И потом... они с Нарциссой давно не выходили вместе. Слишком долго обе были заперты в своих ролях, в своих заботах, в своих стенах. Слишком долго говорили только о Драко, о Люциусе, о Гринграссе, о выживании. Гермиона соскучилась по этим редким минутам, когда можно было просто быть рядом с женщиной, которая стала ей ближе, чем кто-либо в этом проклятом новом мире. Вообще ей было удивительно, как много людей с этой стороны стали ей близки. Она бы никогда и не подумала об этом. Нарцисса ждала её в холле второго этажа, закутанная в тонкую шаль поверх идеально сидящего платья. Даже сейчас, выходя в сад, она оставалась безупречной. Но Гермиона видела больше, чем показывали глаза. Она выглядела... уставшей. Не той показной усталостью, которую позволяют себе светские львицы после бала — с томным вздохом и прикладыванием ладони ко лбу. Это была глубокая, въевшаяся в кости усталость женщины, которая держит на своих плечах слишком много. Слишком долго. Слишком тяжело. Но осанка. Осанка оставалась безупречной. Миссис Малфой даже на краю пропасти умудрялась сохранять вид настоящей леди. Это было и восхитительно, и пугающе одновременно. Однако Гермиона знала цену этой безупречности. Знала, что домовики стали чаще готовить зелье сна-без-сновидений — Миппи проговорилась случайно, когда приносила завтрак. Знала, что бедная эльфийка разрывается между уходом за хозяйкой и своей дочерью Морвенной, которая всё ещё была слаба после того, как притащила Драко через полмира. Всем им сейчас было нелегко. Каждый нёс свой крест. Гермионе было жутко стыдно, что она навестила Морвенну лишь раз. Всего один раз, в первые дни. А потом... потом не хватало сил. В ней просто не осталось ресурса видеть чью-то боль ещё. Уже несколько раз Грейнджер собиралась сходить к ней. После Драко. После того, как заканчивала с зельями, перевязками, перепалками. Но не выходило. Раньше её не отпускало кресло у его кровати и его рука, безвольная, холодная, которую она сжимала в своих ладонях часами. А в последние вечера... в последние вечера ей не хватало моральных сил после их стычек. После его взглядов. После того, как он смотрел на неё и не видел. Или видел, но не так, как раньше. — Ты идёшь, дорогая? — голос Нарциссы вырвал её из мыслей. Женщина уже спускалась по лестнице, но обернулась, и в её глазах читалось понимание. Она тоже знала, что такое не иметь сил. — Да, — Гермиона шагнула следом. — Идём. Только сделала она шаг, как дверь внизу распахнулась с совсем не аристократичным звуком — глухим, тяжёлым ударом, от которого, казалось, дрогнули стены. Кассиус Гринграсс вошёл в дом, как хозяин, которому надоело ждать приглашения. За ним, мелкими, семенящими шагами, плелся его домашний эльф — бедное, запуганное создание в грязной набедренной повязке. Он сжимался при каждом движении хозяина, втягивал голову в плечи, и в этом было что-то до боли знакомое. Гермиону пронзило воспоминание. Второй курс. Люциус Малфой, входящий в Большой зал Хогвартса с таким же выражением лица. И Добби. Добби, который трясся за его спиной, боясь сделать лишнее движение. Добби, который потом спас их всех ценой своей жизни. Она сжала перила, чувствуя, как внутри закипает старая, горькая злость. Похоже, хворь Гринграсса прошла полностью. В нём не осталось и следа той слабости, о которой говорила Дафна. Он был одет в строгую мантию цвета тёмной волны, идеально скроенную, подчёркивающую его властную фигуру. Глаза его бегали по холлу, как молнии при шторме — выхватывали детали, оценивали обстановку, искали слабые места. Бризита, старая домовиха Малфоев, появилась с тихим хлопком прямо перед ним, низко кланяясь. — Мистер Гринграсс, хозяин и хозяйка примут вас в... Он не дал ей закончить. Короткий, брезгливый пинок отправил эльфийку в сторону, и она отлетела к стене, жалобно пискнув и исчезнув. Даже не взглянув на неё, Гринграсс шагнул вперёд, намереваясь пройти глубже в дом. И замер. Его глаза, только что сканировавшие помещение, наткнулись на лестницу. На них. На двух женщин, стоящих на верхней площадке. Гермиона физически ощутила, как его взгляд коснулся её. Оценивающий, цепкий, скользнувший по фигуре, по лицу, по рукам, вцепившимся в перила. Она знала этот взгляд. Так смотрят на вещь.  — Нарцисса, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли тепла. Только холодная, официальная вежливость. — Рад видеть вас в добром здравии. Слышал, вы болели. Он явно был настроен решительно. И в этой решимости читалось одно: сегодня он не уйдёт без того, за чем пришёл. Нарцисса выдержала его взгляд с ледяным спокойствием, на которое была способна только она. — Кассиус. Вы могли бы предупредить о визите. Мы бы подготовились. — О, я не хотел доставлять хлопот, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было ничего, кроме насмешки. — Тем более что мои хлопоты, кажется, уже доставили вам немало удовольствия. Где моя дочь? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и прямой, как удар хлыста. Гермиона чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.  Нарцисса медленно, с королевским достоинством, начала спускаться по лестнице, жестом велев Гермионе следовать за ней. — Астория отдыхает. Ей нужен был покой после... некоторых событий. Мы всё обсудим в кабинете, Кассиус. Не в холле, как торговцы на ярмарке. Замечание явно не понравилось аристократу. Гринграсс сузил глаза, его губы скривились в недовольной гримасе. Он уже открыл рот, чтобы ответить — определённо что-то колкое, что-то, что должно было поставить Нарциссу на место, — но его взгляд резко метнулся вверх. Выше. Мимо Гермионы. Кто-то стоял за её спиной. — Мама, у нас незваные гости? — холодно спросил Драко, и его голос прозвучал так неожиданно близко, что Гермиона вздрогнула. Она даже не слышала, как он подошёл. — Незваные?! — Гринграсс побагровел. — Не забывайся, мальчик! Я отец твоей жены! — И какое это даёт вам право, — Драко сделал шаг вниз, и его голос приобрёл ту самую ледяную, режущую сталь, от которой у подчинённых подгибались колени, — приходить в мой дом без приглашения и без предупреждения? Он спустился ещё на несколько ступеней, и теперь Гермиона чувствовала его присутствие за своей спиной — горячее, напряжённое, защитное. Она не видела его лица, но знала, что оно сейчас — идеальная маска генерала. Гринграсс был взбешён, это читалось в каждой линии его тела. Но вместе с тем в его глазах мелькнуло что-то ещё — растерянность. Он явно ожидал, что разговор будет сложным. Он готовился к спору с Нарциссой, которая должна была быть одна в поместье. Но Драко стоял перед ним и в его взгляде не было ни тени слабости. — А какое право, — прошипел Гринграсс, делая шаг вперёд, — ты имел запирать мою чистокровную дочь? Как... — его взгляд упал на Гермиону, стоящую на ступеньку выше, почти прижавшуюся к перилам, и его губы скривились в брезгливой усмешке, — как рабыню или скот? Когда в вашем доме даже грязнокровки могут перемещаться свободно! Последние слова он выплюнул, и они упали в тишину холла, как камни в стоячую воду. И, словно в подтверждение своим словам, он шагнул к Гермионе. Один шаг. Второй. Его рука взметнулась, явно намереваясь схватить её, оттащить, унизить — показать, что она всего лишь вещь, которую можно трогать. Она не успела отшатнуться. Драко оказался между ними раньше, чем кто-либо моргнул. Он не просто заслонил её — он встал. Вплотную. Так, что её грудь почти коснулась его спины. Его рука, свободная, властная, легла на её запястье и мягко, но непреклонно отодвинула её назад, за свою спину. Жест был собственническим. Защитным. Не терпящим возражений. — Не смей, — голос Драко упал до рычащего шёпота, обращённого не к ней, а к Гринграссу. — Не смей трогать то, что не принадлежит тебе. Никогда. Понял? Гринграсс замер, его рука так и осталась в воздухе, не достигнув цели. Он смотрел на Драко с таким изумлением, будто перед ним вырос призрак. — Ты... ты защищаешь её? — выдохнул он. — Грязнокровку? Перед отцом своей жены? — Я защищаю то, что принадлежит мне, — отрезал Драко, и в этом «принадлежит» было столько всего, что у Гермионы перехватило дыхание. — А здесь, в моём доме, всё принадлежит мне. Включая её. И если ты посмеешь ещё раз поднять на неё руку, или даже взгляд, который мне не понравится, — он сделал паузу, и тишина звенела от недосказанной угрозы, — ты узнаешь, почему Тёмный Лорд ценит меня как генерала.  Холод. Ледяной, смертельный холод исходил от него. Гермиона, стоящая за его спиной, чувствовала, как дрожит каждая клеточка его тела — не от страха, от ярости, которую он едва сдерживал. Но внешне он был непроницаем. Стена. Бастион. Её защита. Гринграсс отступил на шаг. Его лицо перекосило от бессильной злобы, но он отступил. Это была не победа — это было временное перемирие, продиктованное страхом перед тем, кем стал Драко Малфой. — Если ты решил забрать свою дочь, — в голосе Драко больше не было «вы», только холодное, презрительное «ты», окончательно стирающее все иллюзии равенства, — то можешь это сделать. — Он сделал паузу, давая словам провалиться в сознание Гринграсса. — Но это будет означать развод. Ты хочешь снова распоряжаться жизнью Астории? Пожалуйста. Но как это воспримет общество? Он знал, куда давить. Знал слабые места каждого аристократа. Репутация. Статус. Место в иерархии, где один неверный шаг мог стоить всего. Столько эмоций пробежали по лицу Гринграсса, что казалось, он сейчас лопнет от их натиска. Гнев. Бессилие. Расчёт. И наконец — смирение. Тяжёлое, вымученное, но смирение. — Думаю, это будет лишним, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово давалось ему с трудом. — Но я надеюсь на её освобождение. — В скором времени так и будет, — выплюнул Драко, и в его голосе не было ни капли обещания — только угроза. — И я надеюсь, она усвоит урок. Никто не смеет играть моей жизнью. В этом мире я играю ими. Никак не наоборот. Он отлично напомнил Гринграссу его место. Напомнил, что даже древность рода не защитит, если встать на пути у Малфоя. — Я хочу её видеть, — сдерживая гнев, прошипел Гринграсс. Это уже не было требованием — это было последнее, за что он цеплялся. — Не уверен, что это возможно, — Драко усмехнулся, и в этой усмешке было столько превосходства, что у Гермионы заныли зубы. — Не после вашего поведения. — Он снова перешёл на «вы», но теперь это звучало как плевок. Гринграсс покраснел. Багровые пятна пошли по шее, заливая лицо. Он был на грани — на той самой, за которой следовал либо взрыв, либо унизительное отступление. Сердце Гермионы застучало ещё бешенее. Ногти впились в ладонь до боли, оставляя полумесяцы на коже. Она видела, как напряглись плечи Драко, как он чуть сместил вес, готовясь к любому развитию событий. Ей казалось, что мужчина сейчас накинется на него, и всё закончится очень плохо. Для всех них. Голова закружилась. Воздуха не хватало. И тут вмешалась Нарцисса. — Думаю, это всё же возможно, — её голос прозвучал как глоток свежего воздуха в спёртом пространстве конфликта. Она повернулась к сыну, и в её взгляде было что-то, чего Гермиона не могла прочитать. — Так, Драко? Несколько долгих секунд тишины. Драко смотрел на мать, и между ними происходил безмолвный диалог, понятный только им двоим. Потом он коротко, почти незаметно кивнул. — Я отведу тебя, Кассиус, — сказала Нарцисса, жестом приглашая Гринграсса следовать за ней. Он пошёл. Но перед тем как скрыться в коридоре, обернулся. Окинул Драко долгим, изучающим взглядом. А потом перевёл глаза на Гермиону — всё ещё стоящую за спиной Драко, всё ещё сжимающую перила побелевшими пальцами. Взгляд был едким. Прожигающим.  А потом они ушли. И только тогда, когда дверь за ними закрылась, напряжение схлынуло. Волной, которая держала Гермиону на ногах всё это время. И её накрыло. Боль. Резкая, тянущая, схватившая низ живота так, что она согнулась пополам, не в силах сдержать сдавленный стон. Рука сама собой метнулась к животу, прижимаясь к тому месту, где под тканью платья билась маленькая, беззащитная жизнь. — Чёрт... — выдохнула она, пытаясь выпрямиться, но ноги подкосились, и мир поплыл перед глазами. Она не упала только потому, что кто-то подхватил её. Драко. Он повернулся к ней в ту самую секунду, когда боль скрутила её тело. И теперь стоял так близко, что она видела каждую эмоцию, промелькнувшую на его лице. Сначала — удивление. Чистое, незамутнённое. Потом — шок, когда его взгляд упал на её руку, прижатую к животу, и он увидел то, что пытался не замечать всё это время. — Грейнджер... — его голос охрип, сорвался. — Что... Он не договорил. Его лицо, только что бывшее ледяной маской генерала, побелело до синевы. Он смотрел на неё, на её живот, на её руку, и в его глазах читалось то, что он отказывался признавать даже перед собой.