Прости. Я не мог. Ты знаешь.

Драко взял её руку в свою и потащил по коридорам в противоположную от лестницы сторону. Его пальцы сжимали её запястье крепко, но не больно — так сжимают самое ценное, боясь потерять. Или самое опасное, боясь выпустить. Гермиона едва поспевала за ним. Ноги всё ещё подкашивались после приступа боли, голова кружилась, но он не сбавлял шага. Она пыталась заглянуть ему в лицо, пыталась понять, что творится в его голове — но он не смотрел на неё. Взгляд его был устремлён вперёд, челюсть сжата, и только побелевшие костяшки свободной руки выдавали, чего ему стоит это молчание. Они остановились у того самого кабинета. Того, где когда-то — в другой жизни, в других обстоятельствах — Драко обрабатывал ей раны после падения. Тогда он ещё был просто тюремщиком. А теперь... Он распахнул дверь, пропустил её внутрь жестом, не терпящим возражений, и — хлоп — дверь захлопнулась за ними с пугающей окончательностью. Она услышала, как он накладывает заклинания — одно, второе, третье. Изолирует. Оставляет их наедине в этом маленьком, душном пространстве. Гермиона остановилась у дивана и сложила руки на груди в защитном жесте. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на его спину — прямую, напряжённую, непроницаемую. Он все еще не поворачивался к ней, словно боясь начать диалог. — Ты беременна? — наконец повернувшись к ней, спросил он. Его глаза были холодными, как лёд северного моря. Абсолютно пустыми. Абсолютно чужими. Гермиона почувствовала, как этот взгляд режет её по живому. Она положила руку на живот — жест, ставший уже привычным, защитным, интимным. — Вроде того... — ответила она тихо. — Кто это сделал? — его глаза проследили за её движением. Вопрос упал в тишину, как камень в стоячую воду. Она не поверила своим ушам. Рот приоткрылся сам собой. Глупость вопроса была такой ошеломляющей, такой абсурдной, что на мгновение мир перестал существовать. Он спрашивал. Он реально спрашивал, кто. Он не помнил? Или не хотел признавать? — Ааа... Малфой... — выдохнула она, и в её голосе смешались горькая усмешка и закипающая обида. — У тебя есть варианты? Вопрос задел её. Сильнее, чем она ожидала. Сильнее, чем имела право признавать. Но она понимала — он сейчас не тот Драко, от которого она ждала ребёнка. Он — тень. Призрак. Человек, который смотрит на неё и не видит. Он ничего не ответил. Развернулся и прошёл вглубь кабинета, туда, где в шкафчике стояло огневиски. Движения его были резкими, почти грубыми. Он плеснул себе полный стакан — до краёв, не разбавляя, не церемонясь. Поднёс к губам. И замер, когда её пальцы легли на его руку. — Не нужно, — прошептала она, глядя на него снизу вверх молящими глазами. — Пожалуйста. Не нужно. Он смотрел на неё. На её руку, лежащую поверх его. На стакан, застывший в миллиметре от губ. На её лицо — бледное, усталое, но такое упрямое в своей мольбе. — И почему же, Грейнджер? — рявкнул он, и его голос эхом разнёсся по маленькому кабинету, врезаясь в стены, в пыльные портьеры, в неё. Она сделала шаг назад. Инстинктивно. Защищаясь. В его глазах плескался уже не лёд — там бушевал огонь. Дикий, разрушительный, неконтролируемый. — Потому что это всегда плохо заканчивалось для... — она запнулась, сглотнула ком в горле, — для нас. — Для нас, — выплюнул он это слово, как проклятие. И швырнул бокал в стену. Хрусталь разлетелся вдребезги с оглушительным звоном. Осколки брызнули во все стороны, один полоснул по его руке, оставляя тонкую красную полоску, но он даже не заметил. — Нас, — повторил он, расхаживая по комнате, как зверь в клетке. — Блядь, Грейнджер, нет никаких нас! — Он резко развернулся к ней, и его глаза горели безумным, почти паническим огнём. — Я не мог! Не мог сделать грязнокровке ребёнка! Загубить весь род Малфоев! Погубить мою семью... — Он провёл дрожащей рукой по лицу. — Это... это бред! Каждое слово было пощёчиной. Каждое — ударом ножом прямо в сердце. — Бред? — переспросила она, и её голос дрогнул, но не сломался. — Бред? Слёзы уже текли по щекам — горячие, солёные, беспощадные. Она не пыталась их вытирать. Пусть видит. Пусть смотрит, что он с ней делает. — Да, знаешь, Малфой, — выдохнула она, и каждое слово давалось с трудом, — я тоже теперь не могу понять, как между нами было то, что было. Я сама не понимаю, как я... как я позволила себе... — Блядь! — Он запустил пальцы в волосы, взлохматив идеальную укладку, и это было так по-человечески, так отчаянно, что у неё перехватило дыхание. — Мы из разных миров, Грейнджер! Ты — свет. Я — тьма. Ты — подружка Поттера, грёбаный символ света. Я — правая рука Тёмного Лорда. Я убивал, пытал, предавал! — Он кричал, и в этом крике была такая боль, что стены, казалось, дрожали. — Я не могу быть с тобой! А тем более... — Он скривился, глядя на её живот так, будто там было не чудо, а чудовище. — Тем более быть причастным у этому. Гермиона покачнулась. Слова резали глубже любого ножа. Она чувствовала, как внутри что-то обрывается, падает в бездну. — Наверно... наверно, это была твоя изощрённая игра, — всхлипнула она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Какая-то чудовищная манипуляция, о которой ты забыл. Способ сломать меня окончательно. Она подняла на него глаза — мокрые, красные, но в них горел тот самый гриффиндорский огонь, который не мог погасить даже он. — Я ненавижу тебя, Малфой. Слова повисли между ними. Тяжёлые. Окончательные. Смертельные. На её слова его тело напряглось до предела — мышцы закаменели, спина выпрямилась ещё сильнее, будто он готовился принять удар. Желваки на его лице заходили ходуном, выдавая внутреннюю бурю, которую он пытался сдержать. Она видела эту борьбу. Видела, как он хочет что-то сказать, как рвутся наружу слова — и застревают, давленые гордостью, страхом, этой чёртовой маской, которую он носил всю жизнь. И в этот момент тяжёлого, звенящего молчания дверь распахнулась с громким, не церемонным звуком. В проёме стояла она. Женщина с чёрными как сама бездна глазами и беспорядочно разбросанными волосами, обрамляющими бледное, искажённое лицо. Беллатриса Лестрейндж ворвалась в комнату, как воплощение хаоса, и её взгляд — острый, пронзительный, безумный — метнулся к Драко. Она даже не посмотрела на Гермиону. Совсем. Будто та была пустым местом, мебелью, которой не существует. Всё внимание Беллатрисы было приковано к племяннику. И в этом внимании читалось что-то странное. Тревога. Настоящая, неподдельная тревога, от которой у Гермионы похолодела спина. Такое выражение лица она видела на Беллатрисе лишь однажды — когда Тёмный Лорд пытал Нарциссу из-за ошибки Гермионы. Тогда в безумных глазах мелькнуло что-то человеческое. Сейчас — тоже. Драко в одно мгновение надел свою маску безразличия. Идеально, безупречно — ни единой морщинки на лице, ни тени тех эмоций, что бушевали в нём секунду назад. — Тётушка, — произнёс он с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — Ты знаешь, что я всегда рад твоему приходу. Но ты могла бы предупредить. — Он бросил красноречивый взгляд на дверь. — Или хотя бы не выносить двери в нашем доме. Сегодня здесь слишком много незваных гостей. Беллатриса проигнорировала его слова. Она сделала несколько быстрых шагов, преодолевая расстояние между ними, и впилась в него взглядом. Изучающим, сканирующим, опасным. — Драко, — выдохнула она, и в её голосе звучало что-то странное. — Ты цел? — А есть какие-то сомнения? — он приподнял бровь, демонстрируя идеальное спокойствие. — У меня появились некоторые сомнения, — ответила она, всё ещё буравя его глазами. — И с чего это? — Драко скрестил руки на груди, принимая расслабленную позу, которая должна была кричать: «Мне всё равно». Но Гермиона, знавшая его лучше, видела напряжение в каждом мускуле. Беллатриса начала ходить вокруг него — медленно, по-кошачьи, не сводя с него глаз. — Мне пришло письмо. От тебя. Драко не шелохнулся. — Но я же знаю почерк своего любимого племянника, — продолжила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Я не мог попросить написать письмо за меня? — Не такое, Драко. — Она взвизгнула, и этот звук резанул по ушам. — Лучше расскажи мне. Малфой медленно, с подчёркнутой небрежностью, взял новый стакан и налил себе огневиски. Сделал глоток, не сводя с неё глаз поверх хрусталя. — И что же я должен рассказать, Белла? — Твоя новость о Нарциссе была... неожиданной, — сузив глаза, сказала женщина. Драко ухмыльнулся и снова отпил из стакана. Идеально. Спокойно. Убийственно уверенно. — Я не писал тебе о матери. — Не писал, — отрезала она, и в этом слове было столько яда, что хватило бы отравить весь дом. — Но я не верю тебе. — И правильно делаешь. — Он поставил стакан и посмотрел ей прямо в глаза. — У меня был лучший учитель. Ты. Она проверяла его. Искала слабые места, щели в броне, трещины в маске. А он держался ровно — идеальный актёр в этом бесконечном театре абсурда, где любая ошибка стоила жизни. Но Беллатрису это не устроило. Она остановилась прямо напротив него и впилась взглядом. Не просто смотрела — атаковала. Гермиона физически почувствовала, как воздух в комнате загустел от магии. Драко напрягся. На его лице появилась морщинка между бровей — первая трещина в идеальной маске. Он стиснул зубы, борясь с вторжением. — НЕ ЛЕЗЬ В МОЮ ГОЛОВУ! — прорычал он, и этот рык был полон такой первобытной ярости, что даже Беллатриса на мгновение замерла. Но только на мгновение. — О, мальчик мой, — прошептала она, и в её голосе зазвучало жуткое, безумное удовлетворение. — Ты так вкусно сопротивляешься. Это... закаляет, придает интерес. Она сделала шаг назад, но её глаза всё ещё горели. В них метались тени узнавания, анализа, страшной догадки. — Что-то не так, — прошептала Беллатриса, и в её голосе не осталось ни капли прежней игривости. Только ледяная, пугающая своей остротой проницательность. — Ты... ты потерял память? Она смотрела на него, и по её лицу пролетало осознание — кадр за кадром, как у хищника, складывающего картину преступления. — Тебя ранили! Кто-то хотел тебя убить. Драко напрягся ещё сильнее. Гермиона за его спиной чувствовала, как каждая клеточка его тела готовится к бою. — Белла, — голос его упал до рычащего, предупреждающего шёпота, — не лезь туда, куда не нужно лезть. — Кто об этом знает? — перебила она, бешено сверкая глазами. — Кто ещё знает, что мой племянник — пустая оболочка? Волендеморт не потерпит провала этого задания, тем более того, что его генерал был тяжело ранен… это слабость, Драко. — А что? — Драко усмехнулся — зло, горько, с вызовом. — Побежишь докладывать Тёмному Лорду? Получишь очередные очки лояльности? Она сузила губы от его слов, и на лице её отразилась такая боль, такая обида, что это было почти невыносимо смотреть. Почти человечно. Почти. — Я собираюсь сделать всё, чтобы никто не узнал! — взвизгнула она, и в этом визге было столько искреннего возмущения, что Гермиона вздрогнула. — Ты нужен армии Пожерателей смерти. Ты моя семья, Драко! — Твоя семья? — Он рассмеялся — зло, надрывно, некрасиво. — Твоя семья всегда была для тебя пустым местом, Белла. Ты пытала мою мать. Ты убивала и преследовала наших родственников. Ты... — он запнулся, сглатывая комок ярости, — ты вообще не понимаешь значения этого слова. Не говори мне о ценности семьи. На секунду в комнате повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Беллатриса смотрела на него, и в её безумных глазах происходило что-то странное. Борьба. Между привычной жестокостью и чем-то другим, что она, кажется, сама не могла назвать. — Думай как знаешь, — наконец процедила она сквозь зубы. — Но я собираюсь помочь тебе. Я вижу в тебе продолжение Волендеморта. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Драко замер. Даже Гермиона перестала дышать. — Мне не нужна твоя помощь, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе звучала такая ледяная решимость, что воздух вокруг, казалось, покрылся инеем. — Если ты не скажешь Тёмному Лорду, считай, уже помогла. — Я не понимаю тебя! — Беллатриса взвизгнула, и этот звук резанул по ушам, как лезвие. — Разве я мало сделала для тебя? Я воспитала из тебя достойного генерала! Того, кому Воландеморт доверяет! Научила тебя всему, что знаю сама! — Она сделала шаг к нему, её глаза горели безумным огнём. — Ты зол на меня? Убери чувства, Драко! Это не для таких, как мы! — Не переживай, — он усмехнулся — горько, зло, с таким отчаянием, что у Гермионы сердце разрывалось, — я не умею чувствовать. В этом я пошёл в тебя. Пока между этими двумя шёл словесный бой, Гермиона стояла за спиной Лестрейндж, прижавшись спиной к книжному шкафу, и молилась, чтобы её не заметили. Слёзы всё текли по её щекам. Горячие, солёные, бесконечные. Лишь всхлипы ей удавалось сдерживать ценой невероятных усилий — она прикусила губу до крови, зажимая рот рукой. Как же она хотела уйти отсюда! Провалиться сквозь землю, испариться, исчезнуть — лишь бы не видеть больше ни Беллу, ни Драко, ни этот проклятый кабинет, где её жизнь снова висела на волоске. Но уйти сейчас было бы странно. Неуважительно. Подозрительно. Беллатриса уже кинула на неё один быстрый взгляд — и этого хватило, чтобы сердце остановилось. Если она уйдёт сейчас, если привлечёт к себе внимание, если даст Белле хоть малейший повод вспомнить о её существовании... Гермиона замерла, стараясь стать частью интерьера. Тенью. Пустым местом. Но Беллатриса вдруг скривила лицо, и её тяжёлый, маслянистый взгляд упал прямо на девушку. Сердце остановилось. — Грязнокровка, — протянула Лестрейндж в своей неповторимой, тягучей манере, растягивая гласные, словно смакуя каждую букву. — Кажется, я помешала воспитательной беседе. Она злорадно улыбнулась, разглядывая слёзы на щеках Гермионы, её дрожащие губы, её отчаянную попытку держаться. — Поэтому, Белла, — голос Драко прозвучал на удивление спокойно, ровно, будто ничего особенного не происходило. Он даже не смотрел на Гермиону — его взгляд был прикован к тётке, но в этом спокойствии чувствовалась такая опасность, что мурашки бежали по коже. — Нужно предупреждать о своих визитах. Или хотя бы иметь терпение подождать. — Так вот в чём дело... — Беллатриса медленно, смакуя каждый миг, закрутила палочку между пальцев. Её глаза сузились, превратившись в две чёрные щёлочки. — Это она виновата в твоём плохом настроении. Она сделала шаг в сторону Гермионы. Один шаг. — Плохое настроение? — Драко усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что даже Белла на мгновение замерла. — Белла, у меня всегда плохое настроение, когда кто-то врывается в мой дом без спроса. Особенно если этот кто-то начинает учить меня жизни. — Учу жизни? — по-сумасшедшему рассмеялась она, и этот смех разнёсся по комнате леденящим эхом. — Нет, я лишь подчищаю хвосты. Она сделала ещё шаг. Ещё один. Приближаясь к Гермионе, как кошка к раненой мыши. — А ты... — Беллатриса склонила голову набок, разглядывая её с жутким интересом, — ты расстроила моего племянника. Как это грубо. Её рука метнулась вперёд, стальной хваткой сжимая запястье Гермионы. Длинные пальцы впились в кожу, поворачивая руку так, чтобы увидеть надпись — ту самую, неровную, вырезанную когда-то в одной из гостиных этого дома, которая теперь горела под чужим взглядом. — Может, стоит оставить на тебе ещё один шрам? — пропела Белла, водя пальцем по застарелым буквам. Гермиона вырвала руку. Это было инстинктивно — движение, которое она не контролировала. Просто тело не могло больше выносить этого прикосновения, этой пытки воспоминаниями. Бешенное лицо Беллатрисы оказалось в сантиметре от её лица. Горячее, искажённое дыхание обожгло щёки. Чёрные глаза, расширенные, безумные, впились в неё, не отпуская. — Посмотри, — прошептала Белла, не оборачиваясь, но обращаясь к Драко. — Она боится. Как же она дрожит... А потом — улыбка. Та самая, от которой у Гермионы всегда холодела кровь. — Круцио! Боль не пришла — она обрушилась. Не было ничего, кроме неё. Мир схлопнулся в одну точку агонии, разрывающей каждую клетку, каждую кость, каждый нерв. Гермиона закричала — беззвучно, потому что голос умер в горле, сожжённый этим адским пламенем. Но сквозь боль, сквозь тьму, застилающую глаза, в ней билась одна-единственная мысль. Спасительная. Отчаянная. Единственно важная. «Малыш. Мой малыш. Не смей. Не смей». Она согнулась пополам, падая на руки, но в последний момент успела развернуть тело так, чтобы удар пришёлся не на живот. Чтобы защитить. Чтобы уберечь. Руки приняли вес, колени встретили холодный пол, а спина выгнулась дугой, принимая на себя всю силу проклятия. И ни звука. Ни единого крика. Только сдавленный, животный хрип, вырывающийся сквозь стиснутые зубы. Когда боль прекратилась так же внезапно, как и началась, в ушах Гермионы стоял только смех Беллатрисы. Заливистый, счастливый, безумный — смех человека, который только что получил любимое лакомство. Она подняла голову. И увидела его. Драко стоял развернувшись спиной к ней, лицом к окну. Его идеальный профиль чётко вырисовывался на фоне серого неба. Он смотрел куда-то вдаль, на сад, на тучи, на что угодно — только не на неё. Словно её здесь не было. Словно минуту назад ничего не случилось. Но его кулаки — она видела их даже со спины — были сжаты так, что побелели костяшки. До хруста, до дрожи, до того, что, казалось, кожа сейчас лопнет. А шея — напряжена до предела, каждая мышца вылеплена, как на анатомическом атласе. Он молчал. Он стоял. Он не смотрел. И это было страшнее любого Круциатуса. — Какая послушная девочка, — пропела Беллатриса, обходя Гермиону по кругу, как стервятник, как хищник, наслаждающийся агонией жертвы. — Даже не кричит. Драко, ты отлично её выдрессировал. Она остановилась, глядя на них двоих — на него, застывшего у окна с каменной спиной, и на неё, всё ещё распластанную на полу, дрожащую. — Но всё же, — протянула она, и в её голосе зазвучало знакомое, безумное предвкушение, — я люблю, когда жертвы кричат. Это так... вдохновляет. — Белла. — Голос Драко прозвучал как удар хлыста. Резкий, властный, не терпящий возражений. Он не обернулся, но в этом одном слове было столько стали, что даже Беллатриса на мгновение замерла. — Ты пришла поговорить, — продолжил он, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. Он медленно, с подчёркнутой небрежностью, снова налил себе огневиски. — Я уверен, что Тёмный Лорд скоро вызовет меня. Так что говори. Что ты знаешь? И что планируешь? Пауза. Тишина звенела, как натянутая струна. И только тогда Драко позволил себе бросить быстрый взгляд на Гермиону.  — А ты, — его голос стал ледяным, чужим, обращённым к ней, как к прислуге, — иди вон. Слова резанули, как пощёчина.  Она выбежала. Дверь распахнулась с глухим стуком, ударившись о стену. Гермиона не смотрела назад. Ноги сами несли её прочь, по коридорам, мимо лестниц, мимо дверей, за которыми мог быть Гринграсс, мимо теней, в которых могли прятаться Пожиратели. Она бежала. Бежала так быстро, как только могло нести её обессилевшее, беременное, разбитое тело. Ветки хлестали по лицу, когда она ворвалась в лабиринт. Она не разбирала дороги — просто углублялась всё дальше, туда, где заросли становились гуще, где каменные стены скрывали от чужих глаз, где можно было наконец... просто упасть. Она упала. Колени встретили холодную, влажную землю. Руки упёрлись в неё же, и дрожь пробрала до самых костей. А потом её прорвало. Гермиона плакала. Не красиво, не тихо, не с достоинством. Она рыдала — навзрыд, сотрясаясь всем телом, задыхаясь от спазмов в груди. Слёзы смешивались с грязью на щеках, в лёгкие попадал холодный воздух, а внизу живота снова заныло — настойчиво, тревожно, напоминая, что она здесь не одна. — Прости, — прошептала она, прижимая ладонь к животу, будто ребёнок мог её слышать, будто мог понять. — Прости меня, маленький. Я не должна... я не могу... но я не знаю, как больше... Тишина лабиринта была густой, давящей. Только её всхлипы нарушали эту неестественную тишину. Она вспоминала его лицо. Его слова. «Я не мог сделать грязнокровке ребёнка. Загубить весь род». Здесь, в мёртвом лабиринте зимнего сада, на холодной земле, лежала девушка, которая носила под сердцем будущее самого ненавидящего её человека. И плакала. Плакала по нему. По себе. По ребёнку, которому предстояло родиться в этом аду. По той минуте, когда его пальцы коснулись её щеки, и она на секунду — всего на одну проклятую секунду — поверила, что всё может быть иначе.   Ветки над ней тихо шелестели, роняя последние капли недавнего дождя. Небо затянуло тучами, и солнце, кажется, решило не выглядывать сегодня — зачем, если внизу и так никто не радуется? Она не знала, сколько просидела так. Минуты. Часы. Вечность. *** Грейнджер с трудом добралась до своей спальни. Каждый шаг давался с такой болью, будто она несла на плечах не своё измученное тело, а всю тяжесть этого проклятого дня. Коридоры мэнора тянулись бесконечно, лестницы казались неприступными скалами, а каждый поворот таил угрозу нового столкновения — с Пожирателями, с Гринграссом, с Беллатрисой, с Драко… Но ей повезло. Или, может быть, сам воздух сжалился над ней — ночь уже опустилась на сад, и только луна, холодная, равнодушная, освещала лабиринт за окнами. В доме было тихо. Слишком тихо. Когда дверь её спальни наконец закрылась за спиной, Гермиона прислонилась к ней спиной и просто стояла несколько секунд. Глаза были сухими — слёзы закончились ещё в коридоре. Вместо них была только пустота и странное, звенящее онемение. Душ. Нужно в душ. Она заставила себя отлепиться от двери и пройти в ванную. Кафель встретил её холодом, зеркало отразило незнакомку — бледную, растрёпанную, с тёмными кругами под глазами и следами слёз на щеках. Гермиона отвернулась. Не могла смотреть на себя. Она включила воду — горячую, почти обжигающую, насколько хватало терпения. Пар заполнил помещение, затягивая зеркало белой пеленой, скрывая отражение, скрывая правду. Когда она шагнула под струи, тело закричало. Горячая вода обожгла кожу, но это была хорошая боль — чистая, понятная, не та, что оставил Круциатус. Она стояла, прижавшись лбом к прохладному кафелю, и позволяла воде стекать по спине, по плечам, по всё ещё дрожащим рукам. Гермиона медленно опустилась на пол душевой кабины, обхватив колени руками. Вода продолжала литься сверху, горячая, почти ласковая, омывая тело, но не душу. Рука сама легла на живот. Мокрый, округлый, уже такой заметный. — Ты как? — прошептала она еле слышно. — Ты чувствуешь, что я здесь? Что я пытаюсь... пытаюсь защитить тебя? Тишина. Только шум воды. Но вдруг — слабое, едва уловимое движение. Толчок. Такой лёгкий, что можно было принять за спазм или за игру воображения. Но это было не воображение. Гермиона замерла, прижав ладонь к животу сильнее. И снова — толчок. Там, глубоко внутри, маленькая жизнь напоминала о себе. Живая. Борющаяся. Настоящая. Слёзы, которые, казалось, закончились, снова хлынули из глаз. Но теперь это были другие слёзы — не отчаяния, а какого-то странного, щемящего облегчения. Она сидела так долго, пока вода не начала остывать. Потом заставила себя встать, выключить душ, надеть халат. Выйдя из ванной, она замерла. На её кровати, на подушке, лежала маленькая записка. Её там не было, когда она уходила в душ. Дрожащими руками Гермиона развернула её. Почерк был резким, торопливым, но узнаваемым до дрожи. Гарри. Она узнала бы эти каракули из тысячи — столько раз видела их на полях своих конспектов, которые он просил списать. «Гермиона, Прости нас. За то, что не смогли спасти тебя. За то, что ты там одна. За то, что я обещал тебе когда-то, что мы всегда будем вместе, и нарушил это обещание. Я не знаю, попадёт ли это письмо к тебе. Не знаю, сможешь ли ты ответить. Но я должен, чтобы ты знала: это не конец. Это не последняя наша операция. Я клянусь тебе, чем угодно клянусь — мы вытащим тебя из лап этого ублюдка. Даже если мне придётся пробиться в Малфой-мэнор одному, с голыми руками. Даже если это будет стоить мне жизни. Знай: мы никогда не забывали о тебе. Каждый день. Каждую минуту. Мы искали тебя, я... я искал тебя. Всё это время искал. Несмотря на твоё последнее сообщение. Несмотря на то, что ты просила меня не рисковать. Несмотря ни на что. Ты всегда была той, кто спасал нас. Ты вытаскивала меня из стольких передряг, что я сбился со счёта. А теперь, когда ты в беде, я... я не смогу жить, если потеряю свою лучшую подругу. Ты — часть меня, Гермиона. Ты — мой голос разума, моя совесть, моя семья. Я не смог уберечь тебя тогда, в том лесу. Но я сделаю всё, чтобы спасти тебя сейчас. Ты должна знать, Джинни родила. Мальчика. Джеймс Сириус Поттер. И если бы не ты — его бы не было. Я так тебе благодарен. За всё. За каждую секунду, что ты была в моей жизни. Продержись ещё немного. Пожалуйста. Я знаю, как тяжело. Знаю, что ты, наверное, уже теряешь надежду. Но держись. Мы идём. Мы всегда шли за тобой. Я люблю тебя, Гермиона. Ты — моя семья. И я не оставлю тебя там. Гарри». Девушка прижала записку к груди и простояла так несколько минут. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Слова Гарри жгли пальцы даже сквозь пергамент — такие родные, такие отчаянные, такие невозможные здесь, в этом проклятом доме. Слёзы снова наворачивались на глаза, но она запретила им течь. Не сейчас. Нельзя. Она подошла к камину. Рука дрогнула, когда она разжала пальцы над угасающими углями. Клочок пергамента упал в темноту, на секунду вспыхнул ярким оранжевым пламенем — и превратился в пепел. Слишком опасно. Если бы кто-то из Пожирателей увидел...  Она смотрела, как догорают последние искры, и только сейчас, когда адреналин от прочитанного начал спадать, в её голове всплыл другой вопрос. Кто-то был в её комнате. Кто-то, рискуя жизнью, пробрался в самое сердце вражеского логова, чтобы передать ей это письмо. Кто-то, кто был на стороне Ордена. Кто-то, кто находился сейчас в этом доме, может быть, в нескольких метрах от неё. Эта мысль не принесла радости. Наоборот — холодный ужас сковал внутренности сильнее, чем Круциатус Беллатрисы. Тот, кто это сделал, в смертельной опасности. Если его поймают, то его ждёт не просто смерть. Его будут пытать часами, днями, вытягивая информацию об Ордене, о планах, о каждом, кто хоть раз пересекался с сопротивлением. А потом, когда от него останется только оболочка, его убьют — если повезёт. Они там рискуют жизнями за неё. Гарри, Рон, Джинни, Невилл, Полумна — все те, кто ещё остался, кто не сдался, кто продолжал бороться в этом безнадёжном аду. Они разрабатывают планы, собирают информацию, жертвуют собой — ради неё. Ради Гермионы Грейнджер, которая когда-то была их совестью, их мозгом, их опорой. А она здесь. В тёплой постели врага. С его ребёнком под сердцем. Гермиона зажмурилась, но это не помогло — перед глазами всё равно стояло лицо Рона. Каким оно было в тот последний раз, когда они виделись? Злым? Обиженным? Преданным? Почему он не рассказал им? Почему не сказал Гарри и остальным, что она сама выбрала остаться? Что её не держат в цепях, что она не пленница в прямом смысле слова. Может быть, потому что сам не понял? Может быть, потому что не смог поверить в это… Она открыла глаза и уставилась в потолок. Но если бы она ушла тогда? Если бы позволила Рону вытащить себя? Драко бы умер. Эта мысль пришла неожиданно, но с такой пугающей ясностью, что все остальные сомнения отступили. Коширский клинок, антидот, его тело, выгнутое в конвульсиях, его рука, холодная, почти мёртвая в её ладони — всё это было реальностью. Без неё он бы не выжил. Без неё его бы просто не стало. Нет. Она не жалела, что осталась. Ни секунды не жалела. Но сейчас, в этой тёмной комнате, после слов Малфоя, Круциатуса Беллатрисы, после записки Гарри, после всего — ей снова чертовски захотелось на свободу. Не просто выйти из дома — вырваться. Убежать. Оказаться там, где пахнет не магией и страхом, а пылью старых книг и кофе. Где можно ходить по коридорам, не боясь нарваться на Беллатрису. Где можно просто... быть. Площадь Гриммо, двенадцать. Родной дом. Самый родной из всех, что у неё когда-либо были. Тот проклятый, тёмный, пропахший плесенью и зельями особняк, где она провела столько месяцев во время войны.  Она бы сейчас всё отдала, чтобы оказаться там. Сесть на продавленный диван в гостиной, укрыться пледом, который Молли когда-то связала для Гарри, и просто слушать, как они с Джинни спорят о чём-то глупом, не важном, обычном. И увидеть его. Маленького мальчика с зелёными глазами. Такими яркими, такими знакомыми, такими поттеровскими. Джеймс Сириус — в этом имени была целая история. История любви, потерь, надежды. В этот момент, лёжа в темноте, она позволила себе маленькую, горькую мечту. Увидеть Гарри. Обнять Джинни. Подержать на руках малыша Джеймса. Сказать им всем, что она жива. Что она помнит. Что она любит. И с этими мыслями она уснула. Тело, измученное Круциатусом, долгими часами напряжения и бесконечной тревогой, наконец сдалось. Веки отяжелели, дыхание выровнялось, и реальность начала медленно растворятся, уступая место чему-то другому. Но даже проваливаясь в сон, Гермиона цеплялась за одну-единственную надежду: что хотя бы там, во сне, она их увидит. Гарри. С его вечно взлохмаченными волосами и дурацкой улыбкой. Рона — хмурого, виноватого, но такого родного. Джинни с малышом на руках, гордую и счастливую. Полумну — странную, но с самым добрым сердцем. Невилла — выросшего, возмужавшего, но всё такого же неуклюжего в своей заботе. Она хотела увидеть их всех. Хотя бы во сне. Хотя бы на минуту. Потому что наяву она не знала, когда это случится снова. Лунный свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным, беззащитным. Рука всё ещё лежала на животе — защищая, оберегая, напоминая. А на губах застыла лёгкая, едва заметная улыбка. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору. Ночь продолжала жить своей тёмной, опасной жизнью. Но здесь, в этой комнате, была только она. И её сны. И надежда, что там, за закрытыми веками, её ждут те, кто любит.