Ты думаешь, мне все равно?

Гермиона подпрыгнула в кровати, вырванная из сна резкой, рвущей болью в животе. Она не успела даже закричать — воздух застрял в лёгких, мир сузился до одной пульсирующей точки где-то глубоко внутри. Руки инстинктивно метнулись к животу, прижимаясь к нему, словно могли защитить, удержать, остановить этот кошмар. Несколько минут — хотя могла ли это быть вечность? — она лежала, скрючившись, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь даже думать о том, что это могло значить. А потом боль отпустила. Так же внезапно, как и пришла. Растворилась, оставив после себя только предательскую дрожь в мышцах и липкий холодный пот, покрывший всё тело. Гермиона медленно выдохнула. Прислушалась к себе. Тишина. Спокойствие. Словно ничего и не было. Но было. В её голове сразу побежали страшные мысли. Те самые, что она так долго и отчаянно отгоняла. О том, что может пойти не так. О том, что её тело не справляется. О том, что ребёнок — этот маленький, выстраданный, неожиданный комочек жизни — может не выдержать всего этого ада. Постоянный стресс, Круциатус. Слова Драко. Беллатриса сегодня ударила её проклятием, пока она была беременна. Что, если это повредило? Что, если эта боль — начало чего-то страшного? Она зажмурилась, пытаясь унять панику, но сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать ровно. Сейчас ей как никогда нужна была Нарцисса. Только она могла понять. Только ей можно было доверить этот ужас. Только она могла помочь — найти лекаря, провести его тайно, сделать что-то, чтобы защитить её и этого ребёнка. Гермиона сжала одеяло побелевшими пальцами. Наутро. Как только наступит утро, она пойдёт к Нарциссе. Расскажет всё. Боль, страх, подозрения, эту ледяную панику, сковавшую внутренности. И пусть миссис Малфой скажет ей, что делать. Девушка натянула одеяло повыше. Стало холодно. Хотя огонь в камине всё так же горел, ровно и уютно потрескивая, обогревая помещение. И тут она заметила. Кресло. То самое, обитое тёмно-зелёным бархатом, что обычно стояло у камина, теперь располагалось у её кровати. Сдвинутое, переставленное — так, чтобы сидящий в нём мог видеть спящую, мог наблюдать, мог быть рядом, не тревожа. А на тумбочке, аккуратно выставленные в ряд, стояло несколько бутыльков с зельями. Разного цвета, разного размера, с аккуратными этикетками. Гермиона замерла. Может, Нарцисса уже была? Девушка села на кровати, вглядываясь в темноту. Сердце забилось быстрее — не от страха, от надежды. Но в комнате было пусто. Только тени от камина плясали на стенах, только лунный свет серебрил оконное стекло. Никого. Она встала, чувствуя, как дрожат ноги, и на автомате направилась к шкафу. Нужна была тёплая одежда — та, старая, уже не грела, промокшая от пота, пропитавшаяся страхом. Она распахнула дверцу. И замерла снова. Внутри висели новые платья. Несколько пар тёплых, мягких пижам. Пушистые халаты, каких она раньше не видела. И всё это — на размер больше её обычного. Кто-то поменял её гардероб. Кто-то позаботился о том, чтобы ей было удобно. Чтобы одежда не давила. Чтобы живот, который она так отчаянно пыталась скрыть, чувствовал себя свободно. Гермиона провела пальцами по мягкой ткани, и к горлу подступил ком. Кто ещё мог это сделать? Кто ещё знал о её положении? Кто ещё мог так тихо, так незаметно, так по-матерински позаботиться? Она вытащила первую попавшуюся пижаму — нежно-сиреневую, мягкую, пушистую — и натянула на себя. Штаны совсем не давили, облегая, но не сжимая. Кофта идеально скрывала живот, но не висела мешком, как те старые платья, в которых она пряталась от чужих глаз. Она смотрелась... уютно. Почти красиво. Гермиона подошла к столу, где стояли зелья. При свете камина она разглядела этикетки: Укрепляющее для будущих матерей — принимать по чайной ложке утром; От болей — при необходимости, не более трёх раз в день; Снотворное, мягкое — только в крайнем случае. Она взяла флакон с укрепляющим зельем, отпила немного — горьковатое, но терпимое — и поставила обратно. Тепло разлилось по пищеводу, спустилось в живот, успокаивая, согревая. Но сон не шёл. Гермиона посмотрела на часы, стоящие на каминной полке. Стрелки светились в темноте бледно-зелёным: 4:02 утра. Самый мёртвый час. Время, когда даже призраки, говорят, устают бродить по коридорам. Мысли ворочались в голове тяжёлыми, колючими комьями. Боль в животе, ярость Малфоя, Круциатус Беллатрисы, записка Гарри, превратившаяся в пепел, и Драко, стоящий спиной к ней с побелевшими кулаками... Всё смешалось в один огромный, давящий ком, который не давал дышать. Может, Нарцисса не спит? Эта мысль пришла внезапно, но тут же завладела всем сознанием. Миссис Малфой всегда была рядом. Всегда знала, что делать. Всегда находила слова — даже когда слов не было. Может, она была здесь недавно? Может, это она переставила кресло, принесла зелья, позаботилась о новой одежде? Если так, то она, наверное, тоже не спит. Тоже ворочается, думая о сыне, о Гринграссе, о Беллатрисе, ворвавшейся в дом как ураган. Гермионе отчаянно хотелось выговориться. Не просто поговорить — выплеснуть всё. Рассказать о боли, которая разбудила её среди ночи. О страхе, что с ребёнком что-то не так. О Круциатусе, после которого каждая клетка тела до сих пор помнит ту агонию. О Драко, который стоит у окна и не смотрит на неё, даже когда её пытают. О том, что она больше не понимает, где заканчивается любовь и начинается безумие. Она встала с кровати, нащупала тапочки. Сиреневая пижама была тёплой и мягкой, но в коридорах поместья гуляют сквозняки. Нужно было накинуть халат. Гермиона замерла у двери, прислушиваясь. В доме было тихо. Слишком тихо. Та особенная, давящая тишина, которая бывает только в старых особняках, где каждый звук кажется преступлением против вечности. Она решила просто сходить проверить. Если Нарцисса спит — а она, скорее всего, спит, потому что нормальные люди спят в четыре утра, — то она не станет её будить. Просто постоит за дверью, убедится, что с ней всё в порядке, и вернётся обратно. Главное — не наткнуться на Пожирателей, слоняющихся по дому. И она не знала, уехала ли Беллатриса. Гринграсс, кажется, уехал, но мало ли кто ещё мог остаться. Ночные патрули, вечные тени в чёрных масках, шаркающие по коридорам с палочками наготове. Гермиона глубоко вздохнула, положила ладонь на ручку двери и медленно, очень медленно, потянула её на себя. Коридор встретил её холодом и полумраком. Магические светильники на стенах горели вполсилы, оставляя углы в густой, непроглядной тени.  Она ступила за порог. Её комната находилась в восточном крыле, а покои Нарциссы — в противоположном конце, рядом с комнатами Драко. Чтобы добраться до неё, нужно было пройти через центральную галерею, мимо лестницы, мимо кабинета Люциуса, который теперь пустовал. Мимо гостиной, где сегодня вечером Беллатриса пытала её. Гермиона сглотнула и сделала первый шаг. Ноги ступали бесшумно по толстым коврам. Она старалась дышать ровно, прислушиваясь к каждому шороху, каждой тени, каждому скрипу половиц под ногами. В животе было тихо — ребёнок, кажется, тоже спал, убаюканный ночью и зельем. — Только бы дойти, — прошептала она одними губами. — Только бы не встретить никого. Луна светила в высокие окна, отбрасывая на пол длинные, причудливые тени. Где-то вдалеке часы пробили четверть пятого. Гермиона шла вперёд, к единственному человеку в этом доме, которому могла доверить свой страх. И как ей было невыносимо жаль, что это был не Драко. На удивление, в коридорах никого не было. Это было странно. После нападения на поместье по несколько Пожирателей постоянно дежурили на каждом этаже — она видела их тени, слышала их тяжёлые шаги, старалась обходить стороной. А сегодня — никого. Словно вымерло всё. Тишина давила на уши. Когда она проходила мимо той самой гостиной, где сегодня днём Беллатриса пытала её, ноги сами остановились. Гермиона замерла, глядя на закрытую дверь. Руки задрожали, она непроизвольно начала трогать сережку. Воспоминания накатили волной — холодный пол, боль, разрывающая каждую клетку, его спина, развёрнутая к ней, побелевшие костяшки сжатых кулаков... Она заставила себя отвернуться и пойти дальше. Воспоминания вызывают стресс. Стресс опасен для ребёнка. Но сделать она успела всего несколько шагов. За спиной послышались шаги. Лёгкие, почти неслышные — но в этой мёртвой тишине их невозможно было не заметить. Гермиона напряглась всем телом. Пульс подскочил, руки инстинктивно сжались в кулаки. Всё же есть. Пожиратели. Слоняются по этажу. — Не поздно ли для ночных прогулок? — раздался знакомый голос, и в нём звучали ленивые, насмешливые нотки. — Какая милая пижамка, Гермиона. Она резко обернулась. В двух шагах от неё стоял Теодор Нотт. Но не тот Тео, к какому она привыкла — вечно элегантный, в идеально сидящих мантиях, с лёгкой улыбкой и спокойными, чуть насмешливыми глазами. Этот Тео был в плаще Пожирателя смерти — чёрном, тяжёлом, с капюшоном, откинутым на спину. Серебряная маска висела на поясе, поблёскивая в лунном свете. Сейчас он принадлежал миру Темного Лорда. В таком амплуа она его ещё ни разу не видела. Хотя армия Волендеморта и скрывала лица под масками, за годы войны Орден уже успел изучить многих. Походку, жесты, манеру держать палочку — по этим мелочам они узнавали врагов даже под капюшонами. А некоторые и вовсе не скрывали лиц, показывая свое превосходство. Но про Тео никогда не было слышно как про активного участника боёв. Он всегда оставался в тени, загадкой, человеком-невидимкой в этой сложной системе. И сейчас, глядя на него в этом пугающем одеянии, Гермиона вдруг остро осознала: она понятия не имеет, какую роль в рядах Пожерателей смерти он играет на самом деле. Её лицо, видимо, отразило этот страх, потому что Тео вдруг широко, по-мальчишески улыбнулся — той самой лучезарной улыбкой, которая мгновенно отогнала все страхи. — Расслабься, это же я — самый милый из Слизерена. — Тео, — выдохнула она, и на губах сама собой появилась мягкая, усталая улыбка. — Ты поздновато, не думаешь? — голос её звучал хрипло, сил почти не осталось, но рядом с ним почему-то было спокойнее. — Прости за костюмчик, — он кинул быстрый взгляд на свой плащ и скривился, как от зубной боли. — Знаешь ли, нас обязывают носить форму и всё такое. Дресс-код, политика партии, бла-бла-бла. — Он подмигнул. — Я бы мог вообще его снять, но думаю, Малфой не оценит. Девушка лишь покачала головой, чувствуя, как от его лёгкого тона отпускает напряжение. — Пойдём, — Тео махнул рукой в сторону соседней двери. Той самой, за которой, она знала, находилась огромная гостиная. — Он здесь. Он сделал паузу и снова усмехнулся, оборачиваясь к ней. — Ты же его ищешь, я полагаю? — В его глазах блеснул хитрый огонёк. — Но я скажу ему, что ты сама навязалась. Вообще-то это не входило в её планы. Она шла к Нарциссе. Хотела поговорить с ней, рассказать о болях, найти поддержку. Драко... с Драко было сложно. После вчерашнего, после его спины, развёрнутой к ней во время Круциатуса, после его ледяного «иди вон» — она не знала, готова ли снова смотреть ему в глаза. Но ей стало интересно. Почему Тео в форме Пожирателя? Почему в такое время в особняке Малфоев? Что он здесь делает? И почему ведёт её к Драко с такой лёгкой, почти заговорщической уверенностью? Любопытство пересилило страх. Гермиона кивнула и направилась за ним. — Только учти, — бросил Тео через плечо, открывая дверь, — ему это не особо понравится. Она не успела спросить, что это значит. Дверь распахнулась, впуская их в тёплую, освещённую камином гостиную. И Гермиона замерла. Малфой сидел в кресле у камина. Без рубашки. Его спина была обращена к двери, и открывшееся зрелище заставило её сердце сжаться в болезненный комок. Кожа на его спине была потрескавшейся, воспалённой, покрытой уродливыми, багровыми следами — точно такими же, какие оставляет после себя долгое, изнурительное Круцио. Бинтов, которыми она совсем недавно обвязывала его раны от Коширского клинка, конечно, уже не было. Он снял их. Кто-то пытал его. Эта мысль ударила под дых сильнее любой магии. — Тео, — голос Драко прозвучал сквозь зубы, низкий, сдавленный, полный сдерживаемой боли, — я отправил тебя за зельем вниз, а не на другой континент. И тут он повернулся. Его напряжённый взгляд — всё ещё затуманенный болью, но уже привычно цепкий, сканирующий — метнулся к двери. И застыл. На Гермионе, которая выглядывала из-за широкой спины Нотта. Секунда. Две. Три. В его глазах промелькнуло всё: узнавание, растерянность, досада, и что-то ещё — такое быстрое, что она не успела опознать. Может быть, страх. Может быть, облегчение. Может быть, отчаяние. — Какого чёрта, Тео? — рявкнул он, но в этом рыке не было силы — только усталость и боль. — Она сама напросилась, — пожал плечами Нотт, даже не оборачиваясь. — Стояла в коридоре в этой очаровательной пижамке и искала приключений. Я просто помог оставить её там одну. Драко перевёл взгляд на неё. На сиреневую пижаму. На её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами. Гермиона сделала шаг вперёд, выходя из-за спины Тео. Голос её дрожал, когда она спросила: — Кто это сделал? Он дёрнул плечом — и тут же скривился от боли. — Какая разница. Её глаза бегали по его следам на теле, не в силах остановиться. Каждый шрам, каждый свежий рубец, каждая отметина — они кричали о боли, которую он перенёс. Как он мог вынести столько за этот месяц? Как мог сидеть здесь, в кресле у камина, с прямой спиной и непроницаемым лицом, словно всё это — не с ним? Словно он почти здоров? Она смотрела на него, пытаясь найти ответ в его глазах. Но он смотрел на неё, не встречаясь взглядом. Тео бесшумно прошёл вглубь гостиной и, достав из внутреннего кармана плаща несколько бутыльков, с лёгким звоном поставил их на столик. А после развалился в кресле напротив камина — с таким видом, будто это его личная гостиная. Он кивнул на диван, приглашая Гермиону сесть. Жест был лёгким, почти небрежным, но в нём читалась странная забота. На этот жест Драко зло выдохнул — короткий, сдавленный звук, полный раздражения. Но ничего не сказал. Только потянулся к зельям, беря первый попавшийся флакон. — То самое, — лениво прокомментировал Тео, закидывая ногу на ногу. — От боли. Я бы на твоём месте выпил сразу всё, но ты же у нас герой. — Заткнись, Тео, — беззлобно бросил Драко, откупоривая флакон. Он выпил залпом, даже не поморщившись — хотя Гермиона знала, какими горькими бывают такие зелья. Кадык дёрнулся, когда он глотал. Потом он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Тишина повисла в комнате, густая и тягучая, как мёд. Гермиона всё ещё стояла, не решаясь сесть. Слишком много всего было между ними. Слишком много невысказанного. Слишком много боли — его, её, их общей. — Садись уже, — нарушил тишину Тео, кивая на диван. — А то стоишь как статуя. У меня от тебя шея затекла. Она послушно опустилась на мягкий бархат дивана, чувствуя, как прогибаются подушки. Отсюда была видна его рука, безвольно лежащая на подлокотнике кресла. Тонкие шрамы на руках придавали ужас. — Что произошло? — спросила девушка, глядя на его израненную спину. — Грейнджер, не лезь, — тихо ответил Драко, даже не открывая глаз. Голос его звучал устало, почти безжизненно. — Я не тебя спрашивала, — отрезала она, резко повернувшись к Нотту, который всё ещё сидел в кресле с видом человека, наслаждающегося хорошим спектаклем. Малфой открыл глаза. Его бровь медленно поползла вверх, а в взгляде мелькнуло что-то — не злость, скорее удивлённое раздражение. — С чего ты взяла, что он ответит тебе? — процедил он. — Вообще-то, друг мой, — Тео поднял бокал в лёгком тосте, и на его губах заиграла довольная ухмылка, — хоть ты этого и не помнишь, мы с Гермионой стали друзьями. Самыми настоящими. — Он подмигнул ей. — Да, Гермиона? — Да, Тео, — она позволила себе лёгкую, усталую улыбку в ответ. — Хоть кто-то из Слизерина оказался нормальным. Постоянным. Не грубым. Тем, кто не скрывает своих эмоций за дурацкой маской. Она бросила быстрый, колючий взгляд на Драко. — И не ведёт себя как... — Она замолчала, не закончив предложение. Но он понял. Тишина повисла в комнате, густая и напряжённая. Даже огонь в камине, казалось, притих, прислушиваясь. Драко смотрел на неё теперь в упор, но снова не в глаза. Однако, в его взгляде больше не было избегания — только странная, тяжёлая смесь усталости, боли и чего-то такого, что она не могла прочитать. — Как кто? — тихо спросил он, сжав кулаки. Она не ответила. Только сжала губы и отвела взгляд. Не смотря на жалость к нему, на чувства, он жутко её бесил. Она не может забыть его слов. И теперь она не знала, сможет ли быть с ним когда-то прежней. Даже если он вспомнит, она не забудет. — Договори, Грейнджер, — голос его стал ниже, напряжённее. — Ты же хотела сказать. Скажи. — Драко, — вмешался Тео, и в его голосе впервые за вечер исчезла лёгкость. — Может, не надо? — Не лезь, Тео, — бросил Малфой, не сводя глаз с Гермионы. — Она хотела сказать — пусть скажет. Гермиона подняла на него глаза. В них плескалась обида, злость, усталость и та самая гриффиндорская честность, которая всегда мешала ей молчать. — Как тот, кто стоит спиной, когда меня пытают, — выдохнула она. — Как тот, кто говорит «иди вон». Как тот, кто смотрит куда угодно, только не на меня, потому что боится того, что увидит. — Её голос дрогнул, но она заставила себя договорить. — Вот как ты себя ведёшь, Драко. Он замер. В комнате стало тихо — слишком тихо. Тео медленно поставил бокал на столик и перевёл взгляд с одного на другую, явно оценивая, не пора ли ему вмешаться снова. Драко молчал. Долго. Так долго, что Гермиона уже пожалела о сказанных словах. Хотя внутри ей стало легче, пусть он ощутит цену своих действий. Если конечно, сможет, если ему не плевать. А потом он медленно, очень медленно, поднялся с кресла. Каждое движение давалось ему с трудом — она видела, как напряглись мышцы спины, как дёрнулись шрамы, как побелели костяшки, сжимающие подлокотник. Но он встал. И сделал шаг к ней. Один. Второй. Остановился прямо перед диваном, нависая над ней. — Ты думаешь, — начал он, и голос его звучал хрипло, сдавленно, — я не хотел обернуться? Ты думаешь, мне легко было стоять и слушать, как она тебя пытает? — Думаю, что да, — она встала с дивана, и в этом движении было столько накопившейся боли, что воздух, казалось, зазвенел. — Ты стоял там… ты просто отвернулся! Ты ничего не сделал! — закричала она, и голос её сорвался на последнем слове. Тео встал между ними быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Его руки взметнулись в примирительном жесте, но в глазах читалась сталь — та самая, что делала его опасным даже без палочки. — Это всё занимательно, конечно, — произнёс он тоном уставшего преподавателя в Хогвартсе, — но давайте не будем ухудшать то, что уже плохо. Он повернулся к Драко, понижая голос: — Друг, ты потом пожалеешь обо всём, что сейчас скажешь. Поверь мне. Ты не все помнишь, но когда вспомнишь, назад пути не будет. Потом перевёл взгляд на Гермиону: — И ты тоже. Он поступил плохо, что есть, то есть. Однако сделай скидку на его… состояние.— Он вздохнул. — Вам нужно время. И пространство. И, желательно, без свидетелей, но я, видимо, сегодня в роли ангела-хранителя. Гермиона медленно опустилась обратно на диван. Движение вышло скованным — потому что внизу живота снова заныло, настойчиво, тревожно. Она закусила губу и постаралась сделать лицо максимально нейтральным. Тео не должен знать о её беременности. И никто не должен знать о проблемах, пока она не поговорит с Нарциссой. Она заставила себя выдохнуть и расслабить плечи, делая вид, что всё в порядке. В чем-то Нотт был прав. И сил продолжать этот разговор в ней не было. Не сейчас. — И вообще, Драко, — Тео резко сменил тему с лёгкостью опытного дипломата, — я пришёл к тебе излить душу. Обрати на меня внимание, в конце концов. — Он картинно прижал руку к груди. — А ты тут снова ссоришься с прекрасной леди и не замечаешь моего существования. Он бросил на Гермиону насмешливый взгляд. — Грейнджер, ты постоянно перетягиваешь на себя одеяло. Я начинаю ревновать. Честное слово, Драко меня совсем не замечает с тех пор, как ты появилась в этом доме. Она не смогла сдержать слабую, усталую улыбку. Тео умел разрядить обстановку одним абсурдным заявлением — это было его суперсилой. Драко смотрел на них обоих с каменным лицом, но в глазах его что-то дрогнуло. То ли облегчение от того, что кризис миновал, то ли раздражение от того, что Тео так легко перехватил инициативу. Он снова опустился в кресло — медленно, осторожно, стараясь не потревожить израненную спину. — Ты пришёл изливать душу? — переспросил он, глядя на Тео с привычной долей скепсиса. — Валяй. Только быстро. У меня ночь была долгая. — У всех ночь была долгая, — философски заметил Тео, снова разваливаясь в кресле и поднимая бокал. — Но я, в отличие от некоторых, не жалуюсь. Гермиона сидела на диване, прислушиваясь к себе. Боль в животе то затихала, то возвращалась лёгкими волнами. Она надеялась, что это просто нервы. Что зелье, которое она выпила, поможет. Что до утра она дотянет. — Почему же твоя ночь была долгой? — спросила Грейнджер, переводя взгляд на Тео. Ей нужно было отвлечься от собственных ощущений, и разговор с ним казался безопасной гаванью. С ним вообще было легко. — Не уверен, что ты хочешь знать, дорогуша, — Тео отпил из бокала, но в его глазах мелькнула тень — та самая, которую она научилась замечать у людей, побывавших в настоящем аду. — Хочу. Он вздохнул, покосился на Драко, тот даже не шелохнулся, и пожал плечами. — Как видишь, мне пришлось... нарядиться. — Он дёрнул край чёрного плаща Пожирателя. — Произошла большая и опасная стычка с Орденом в Лютном переулке. Многие были задействованы. Гермиона уже открыла рот, чтобы спросить — кто? Кого ранили? Кто выжил? — но Тео оборвал её одним взглядом. — Без подробностей, Гермиона. — В его голосе не было грубости, только твёрдая, непереступаемая граница. — Ладно, — выдохнула она, заставляя себя отступить. Лишний стресс ни к чему. Ни ей, ни ребёнку. — И ты был там? — обратилась она уже к Драко, надеясь хоть на какой-то развёрнутый ответ. — Нет, — только и отрезал он. — И всё? Он не отвечал. Только крутил стакан с огневиски в руке, глядя куда-то в стену. Абсолютно непроницаемый. Абсолютно чужой. — Нет, его не было, — вмешался Тео, и Драко тут же бросил на него неодобряющий взгляд. — Что? — Нотт картинно возмутился. — Ты же не отвечаешь, а это невежливо. Гермиона старается поддержать светскую беседу, а ты... — А ты сама галантность, — прорычал Драко, но в этом рыке не было силы — только усталость. — Что есть, то есть, — без тени смущения ответил Тео и снова отпил из бокала. Повисла небольшая пауза. Тео переводил взгляд с одного на другую, и в его глазах загорелся знакомый, хитрый огонёк — тот самый, что обычно предвещал какую-нибудь провокацию. — Гермиона, — вдруг предложил он, приподнимая бокал, — может, тебе налить? Огневиски отличный, согревает, расслабляет... — Она не будет, — перебил Драко. Резко. Даже слишком резко. Гермиона сузила глаза. Внутри тут же вскипело знакомое, гриффиндорское упрямство. Ей просто назло захотелось согласиться, протянуть руку и сделать глоток — чтобы показать ему, что она сама решает, что пить, когда пить и с кем пить. Но в её положении действительно было нельзя. Ни капли. Ни глотка. Ничего, что могло бы навредить маленькой жизни, которая сейчас, сама того не зная, становилась причиной этого абсурдного, молчаливого противостояния. — Спасибо, Тео, — ответила она максимально спокойно, игнорируя внутренний порыв. — Я воздержусь. Она выдержала паузу, а потом медленно, с расстановкой, повернулась к Драко. — И да, — добавила она тихо, но с металлом в голосе. — Я сама могу решить. Драко сжал челюсти. Его взгляд на секунду дёрнулся — то ли к её животу, то ли к глазам — и снова застыл где-то на уровне её подбородка. — Я знаю, — ответил он наконец. Коротко. Сухо. Но в этом коротком ответе слышалось что-то ещё — может быть, извинение. Может быть, признание того, что он действительно перегнул. Тео хмыкнул и откинулся на спинку кресла, с интересом наблюдая за этой немой сценой. — Знаешь, — философски заметил он, — а вы хорошо смотритесь. Прямо как старая супружеская пара. Она решает — он командует — она ставит на место — он обижается. Классика. — Заткнись, Тео, — синхронно выдохнули они. И замерли, переглянувшись. Впервые за весь вечер в их взглядах мелькнуло что-то общее. Что-то тёплое. Тео довольно ухмыльнулся и допил своё огневиски. Гермиона помолчала, собираясь с духом. Вопрос был опасным, но она должна была знать. — Ты был у Тёмного Лорда? — спросила она осторожно, почти шёпотом. — Да. Одно слово. Сухое, как выжженная земля. — Малфой, ты мог бы отвечать не односложно? — в её голосе прорезалось раздражение. — Я пытаюсь понять, что происходит, а ты... — Зачем? — перебил он, и в этом коротком вопросе было столько всего, что у неё перехватило дыхание. Он повернул голову и наконец посмотрел на неё. В его взгляде было столько льда, что становилось холодно. Но если присмотреться, там пылал пожар, который хорошо был подавлен этим льдом. — Зачем тебе знать, Грейнджер? — тихо спросил он. — Чтобы переживать? Чтобы пытаться спасти? Чтобы чувствовать вину за то, в чём не виновата? Она открыла рот, но слова застряли в горле. — Я там был, — продолжил он, и голос его звучал ровно, почти безжизненно. — Он вызывал меня. Спрашивал о задании. О том, почему я до сих пор не вернулся с результатом. — Он сделал паузу. — Я соврал. Ему не понравилась ложь. — Поэтому он пытал тебя, — тихо, скорее для себя, проговорила Гермиона. Не вопрос — утверждение. Она смотрела на его израненную спину, и внутри всё сжималось от боли — его боли. — Да, — коротко ответил Драко. — Но это был наименее болезненный вариант. Она хотела спросить, что это значит — «наименее болезненный». Какие ещё варианты у него были? Что они решили с Беллой? Но слова застряли в горле. — Ты так и не знаешь, кто на тебя напал? — спросила она вместо этого. — Ещё нет. — Мы ищем следы, Гермиона, — добавил Тео, и в его голосе впервые за вечер была усталость. — Но тот, кто это сделал, отлично их замёл. Профессионально. Как будто знал, как заметать. — А Морвенна? — Она помнила, как домовичка притащила его сюда. — Если кто и видел нападавшего... — Она не видела лица, — сухо оборвал Драко. — Оно было спрятано. Магия, капюшон, иллюзия — не важно. Результат один. Он замолчал, и в этом молчании чувствовалась такая усталость, что у неё защемило сердце. — Тео, — вдруг резко сменил тему Малфой, уходя от тяжелого разговора, как от обрыва. — Что ты хотел рассказать? Ты говорил, у тебя есть что-то важное. Тео помрачнел. Это было заметно даже при свете камина — как тень легла на его лицо, как исчезла привычная лёгкая ухмылка. Гермиона внимательно посмотрела на парня и натянула пижаму на пальцы, пытаясь унять тревогу. — Сегодня отец рассказал мне ужасную новость, — начал он, и голос его звучал глухо, безжизненно. — Думаю, когда он расскажет всем... Забини убьёт меня. Не взирая на дружбу. Гермиона насторожилась. Она перевела взгляд с Тео на Драко и обратно, пытаясь понять, что могло выбить обычно непроницаемого Нотта из колеи. — Он сказал, что я слишком долго хожу в холостяках, — начал Тео, и в его голосе звучала такая усталая обречённость, что у неё ёкнуло сердце. — Тем более в такое «опасное время». Он нашел подходящую… партию. Моего возраста , статуса. — Он тяжело вдохнул, собираясь с силами. — Я и Дафна... мы помолвлены. Тишина. Гермиона замерла, не веря своим ушам. — Родители обо всём договорились, — продолжил Тео, и каждое слово давалось ему с трудом. — Даже не удосужившись спросить... — Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. — Хотя чему я удивляюсь. Это же чистокровные браки. Кого волнуют чувства, когда на кону союзы древних родов? — Бедная Дафна, — прошептала Гермиона, и в этом шёпоте было столько сочувствия, что даже воздух, казалось, содрогнулся. Она знала, что Дафна чувствовала к Блейзу. Видела это в её глазах, когда та говорила о нём. Слышала в её голосе, когда она спрашивала, как там Забини. Эта девочка любила. По-настоящему, по-взрослому, несмотря на все преграды. А её снова и снова выдавали не за того. Не спрашивая. Её сердце принадлежало другому, но она не могла даже показывать этого. А теперь её снова продадут, как породистую кобылу, ради политических игр. Драко встал. Медленно, с видимым усилием, игнорируя боль в израненной спине. Подошёл к камину и уставился на огонь, не произнося ни слова. В его молчании чувствовалось что-то тяжёлое — может быть, воспоминания о собственной помолвке, которая обернулась кошмаром. — Всё не так плохо, — вдруг сказал Драко. Главное — правильно преподнести это Блейзу. — Он перевёл взгляд на Тео. — Но сделать это ты должен сам. — Это несправедливо, — выдохнула она. — По отношению к Дафне. По отношению к Блейзу. По отношению к вам обоим. — Справедливость, Грейнджер, — тихо сказал Драко, не оборачиваясь, — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно сейчас. Она хотела возразить. Хотела сказать, что они должны бороться, что нельзя просто сдаваться, что любовь стоит того, чтобы за неё сражаться. Но слова застряли в горле. Потому что она сама была живым доказательством того, что борьба иногда приводит только к боли. Она любила Драко — и что? Он едва смотрел на неё. И была ли это любовь вообще? Она слишком запуталась… Эти мысли ещё крутились в голове, когда жар внезапно окатил тело девушки. Резкий, обжигающий, не имеющий ничего общего с температурой в комнате. Голова закружилась, комната поплыла перед глазами, и она откинулась на спинку дивана, не в силах больше держаться прямо. — Что с тобой? — Голос Драко прозвучал откуда-то издалека, но она услышала в нём то, чего не было весь вечер — страх. Настоящий, неприкрытый страх. Она хотела ответить, но слова не шли. Только слабость, разливающаяся по телу, и странное, тянущее ощущение внизу живота — сильнее, чем раньше. Намного сильнее. Тео подскочил с кресла и оказался рядом быстрее, чем она успела моргнуть. — Черт, Драко, — выдохнул он, и в его голосе не осталось ни следа прежней лёгкости. — У неё кровь… Там. Эти слова прозвучали как приговор. Глаза Гермионы начали закрываться — силы уходили с каждой секундой, но она успела увидеть, как Драко опустил взгляд. Вниз. На её живот. На то место, где под сиреневой пижамой билась маленькая жизнь. Она почувствовала это. Тепло и влагу между ног. То, чего быть не должно. То, что было страшнее любой пытки. — Зови нашего семейного лекаря, — голос Драко стал резким, командным, не терпящим возражений. — Сейчас, Тео! Нотт исчез быстрее, чем можно было представить — только воздух свистнул от аппарации. А потом тёплые руки подхватили её. Сильные, но осторожные, будто она была сделана из хрупкого стекла. Голова её безвольно упала на голую грудь Драко. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце под её щекой. Слышала его прерывистое дыхание. Чувствовала, как его пальцы впиваются в её плечи, удерживая, не давая упасть. — Гермиона, — позвал он. Голос его дрожал. — Гермиона, слышишь меня? Не смей закрывать глаза. Не смей. Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Ты... ты смотришь на меня, — прошептала она еле слышно. — Что? — Смотришь. В глаза. Наконец-то. Он замер на секунду, а потом прижал её к себе так сильно, что стало трудно дышать. — Дура, — выдохнул он ей в волосы. — Какая же ты дура, Грейнджер. Только не смей... только не смей уходить. Слышишь? Она слышала. Но силы уходили с каждой секундой. — Ребёнок, — прошептала она. — Спаси... спаси нашего ребёнка. И провалилась в темноту.