Свет. Тьма. И ничего.

От резкой аппарации девушка упала на колени, руками упираясь в мокрую землю. Боль пронзила ладони — острые камни врезались в кожу, холодная грязь облепила пальцы, но она даже не заметила. Голова кружилась так, что мир превратился в размытое пятно, а желудок скрутило в тугой, болезненный узел. Туда, куда они приземлились, лил дождь. Не просто дождь — стена воды, которая обрушивалась с неба тяжёлыми, ледяными струями, пробивая насквозь, заставляя зубы стучать, а тело бить мелкую, противную дрожь. Макнейр кричал как ненормальный. Кидал заклятия в разные стороны. Он метался где-то рядом, его голос то взлетал до визга, то падал до хриплого шёпота, слова перемешивались в бессвязный поток: «предатели», «грязнокровка», «Тёмный Лорд», «награда», «сука». Может, он свихнулся. А может, это его обычное состояние. Гермиона попыталась подняться. Колени скользили по мокрой земле, пальцы впивались в грязь, но тело не слушалось. Приступ головокружения накрыл её с новой силой — мир качнулся, закружился, и она рухнула обратно, едва успев подставить руки. Палочка. Она резко вздохнула, и воздух обжёг лёгкие холодом. Когда она выронила её? На поляне? При аппарации? Она даже не поняла, в какой момент это случилось. Гермиона попыталась сфокусировать взгляд, вглядываясь в темноту вокруг, в грязь под ногами, в лужу, что расползалась под её коленями. Палочка должна быть здесь. Должна. Но всё было тщетно. Её здесь не было. Она снова лишилась её. Паника подступила к горлу, сдавила грудь, не давая дышать. Без палочки она никто. Без палочки она снова просто пленница. Без палочки она не сможет защитить их. Не сможет перенестись отсюда. — Вставай! — рявкнул Макнейр совсем рядом. Его голос прозвучал как выстрел, разрывая тишину, но она даже не посмотрела на него. Всё её внимание было приковано к земле, к грязи, к лужам, где могла бы лежать её палочка. Виноградная лоза, сердечная жила дракона, часть её души. Где она? — Я сказал, встань! Рука вцепилась в волосы, дёрнула вверх с такой силой, что из глаз посыпались искры. Гермиона вскрикнула — коротко, сдавленно, не успев подавить звук. Острая боль пронзила кожу головы, перед глазами поплыли тёмные пятна. Одежда намокла и прилипла к телу, холод пробирал до костей, а крупная дрожь сотрясала тело так, что зубы стучали. Ей было страшно. Холодно. И... одиноко. Здесь она была совсем одна с чудовищем, которое обладало преимуществом — у него была сила. Не только физическая. Не только магическая. А та, что пострашнее — власть над её жизнью, над её смертью, над тем, что она пыталась защитить. От страха не удержаться и снова рухнуть, она схватилась за живот. Пальцы сжали мокрую ткань, прижимаясь к тому месту, где под слоями одежды и страха билась маленькая, беззащитная жизнь. Уолден скривил лицо. Отпустил её. Гермиона покачнулась, еле удержалась на ногах. Ноги тряслись, колени подкашивались, но она стояла. Смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Макнейр отступил на шаг. Замер. Словно что-то обдумывал. А через секунду им овладел приступ смеха. Не человеческий. Тот самый, который бывает в магловских фильмах, когда главный злодей понимает, что выиграл. Жуткий, истеричный, заливистый. Он разрывал тишину, эхом отражался мокрых деревьев, от неба, которое, казалось, тоже содрогалось от этого звука. — Он обрюхатил тебя, — сквозь смех сказал он, и глаза его заблестели маслянистым, предвкушающим блеском. — И ты дорожишь этим. Приятно будет отнять что-то ценное у дешевой шлюхи. — Он убьёт тебя, — выплюнула Гермиона, и голос её не дрогнул. — Он сделает это медленно. Ты... ты сдохнешь. Ты — ничто. Хлопок. Удар пришёлся по щеке, откинул голову в сторону, обжёг болью. Во рту появился металлический привкус крови, но она удержалась. Не упала. Только покачнулась, вцепилась в себя сильнее, в живот, в ребёнка, в единственное, что давало ей силы. — Тебе нравится бить того, кто слабее тебя, так ты чувствуешь, что можешь хоть что-то — выплюнув кровь, съязвила она. — Заткнись, грязнокровка! — он замахнулся снова, но остановился. Дыхание его было тяжёлым, рваным. — Ты думаешь, он спасёт тебя... он не успеет. Когда Тёмный Лорд вернётся, я расскажу ему всё. И не только. Я покажу. — Он найдёт тебя раньше. — Не надейся на это. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только злоба и предвкушение. Он уже видел свою победу, чувствовал её. — Узнаешь местечко, сучка? Гермиона впервые после приземления огляделась по сторонам. Дождь лил стеной, но даже сквозь пелену воды она видела очертания. Поляна. Слева вдалеке — разрушенный лагерь, остатки палаток, разорванных заклинаниями, вырванные деревья с обгоревшими корнями, кратеры от взрывов, которые до сих пор не затянула земля. А прямо за ним — то место. То самое, где он схватил её почти год назад. Воспоминания поплыли перед глазами, застилая реальность. Гарри с Джинни, которая едва держалась на ногах, её лицо было белым, как мел. Вспышки света — красные, зелёные, золотые — разрезали ночь. Крики.  Заклинания, свистящие над головой. Запах крови и гари. Алисия Спиннет лежала на грязи, её светлые волосы смешались с чёрной землёй, глаза были открыты, но она не почти двигалась. И он — Уолден — тянул к ней свои грязные руки. Гермиона слышала её крик. Помнила его. Он до сих пор звучал в ушах, когда ночью было слишком тихо. Она рванула тогда. Не думая. Не планируя. Просто побежала, отвлекая на себя внимание. Это сработало. Алисия спаслась. А её схватили. Тот день изменил её жизнь. Сломал на «до» и «после». До — когда она была Гермионой Грейнджер, мозгом Ордена, той, кто знает ответы на все вопросы, спасает жизни, создает заклятия и зелья. После — когда она стала пленницей. Трофеем. Вещью. Грязнокровкой, которую можно продать, подарить, использовать. Той, у кого отняли магию, свободу, друзей. — Нравится? — голос Макнейра прозвучал совсем близко, вырывая её из воспоминаний. Он стоял рядом, в двух шагах, и смотрел на неё с той же ухмылкой, что и тогда. — Я специально привёл тебя сюда. Для настроения. Освежить наши воспоминания. Он провёл пальцем по её губе — медленно, смакуя, будто пробовал на вкус. Гермиона отшатнулась, но мужчина больно схватил её за руку, впиваясь пальцами в предплечье. — Тогда ты должна была стать моей, — прошипел он, и его дыхание обожгло лицо. — Вершиной коллекции. Его лицо дрогнуло. В безумных глазах мелькнуло что-то — обида. Старая, въевшаяся, гнилая. — Но Малфои... — выдохнул он сквозь зубы, — они всегда всё портят. Чертовы ублюдки. — Он не сделал тебе ничего, — сказала Гермиона, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. Она пыталась тянуть время. Ждала. Верила, что Драко найдёт их. — Не он забрал меня у тебя. Волан-де-Морт… Тёмный Лорд приказал отдать меня Драко. Из-за твоей ошибки. — Нет! — рявкнул он с такой горечью, что она невольно отшатнулась. Его дыхание обожгло лицо, и запах алкоголя, табака и чего-то ещё — гнилого, кислого — вызвал спазм в желудке. — Это всё он. Как и его папаша. Уолден отпустил её руку и развёл руками, будто обнимая всю свою обиду, всю свою ненависть, которую копил годами. — Сначала Люциус забирает у меня Нарциссу, — зашипел он, и в голосе его слышался яд, который отравлял всё вокруг. — Она должна была быть моей! — Но у чистокровных семей свои традиции... — Гермиона попыталась возразить, но он не дал. — О, не рассказывай мне сказочки, сука! — перебил он, и в глазах его вспыхнуло бешенство. — Я первый начал ухаживать за ней! Мои родители уже были готовы сделать предложение Блэкам. Всё было решено! А Люциус... — он сплюнул в грязь, — он опередил меня. Перехватил. Увёл из-под носа. Он зашагал по поляне, дергая руками, сжимая и разжимая кулаки. Дождь хлестал по его лицу, но он, казалось, не замечал. — А после занял моё место в совете Хогвартса. Моё! — Он ударил себя в грудь. — Меня отодвинули. Сделали никем. А этот выскочка с древней фамилией получил всё. Гермиона смотрела на него и видела не человека. Безумие, накопленное годами, рвалось наружу, искажало черты, превращало лицо в маску. В небе ударила гроза — раскат, от которого задрожала земля. По телу пробежал мороз, но она не знала, от грозы или от него. — А теперь его сынок забирает моё! — заорал он, нависая над ней, брызгая слюной. — Слышишь? МОЁ! Гермиона оглядывалась по сторонам, пока он изливал яд. Поляна, разрушенный лагерь, кратеры, заросшие травой, деревья, вырванные с корнем. Справа — обрыв. Слева — лес. Если она побежит... Куда? Она не могла бежать. Но и стоять не могла. — Но ничего, — голос Макнейра упал до шёпота, почти ласкового, отчего стало ещё страшнее. — Теперь я всё исправлю. Тёмный Лорд наградит меня. Он уничтожит всю семейку Малфоев. — Но ты говорил о Нарциссе, — поняла она, переводя взгляд на него. — Если ты сделаешь это, она тоже пострадает. — Нарцисса? — он скривился, крутя головой, будто сбрасывая наваждение. — Ты думаешь, мне есть до этого дело? Он посмотрел на неё — и в его глазах не было ничего. Пустота. Тьма. — Ей нужно было выбирать правильного мужа. А она выбрала Малфоя. — Он пожал плечами. — Теперь пусть пожинает плоды. Гром ударил снова, и дождь усилился. Гермиона стояла под ледяными струями и смотрела на человека, который ненавидел Малфоев больше, чем Орден Тёмного Лорда. — Ты сумасшедший, — выдохнула она. — Возможно, — усмехнулся он, и в этой усмешке было столько самодовольства, что у неё свело скулы. Она повернулась на звук слева. Пустота. Только дождь, только ветер, только тьма, сгущающаяся между деревьями. — Ждёшь его? — Макнейр наклонил голову, и его глаза блеснули в темноте. — Он не найдёт нас. Я наложил чары. Мои личные. Ни один следопыт не прочитает этот узел. Он сделал шаг. Ещё один. Приближаясь, как хищник к загнанной добыче. — А пока мы можем поиграть. — Его голос упал до шёпота, и в этом шёпоте было предвкушение. — Может, начнём с этого. Он положил руку на её живот. Тяжёлую, холодную, чужую. Пальцы растопырились, накрывая то место, где билась её жизнь. — Нет! — закричала она, ударив его по руке, вкладывая в удар всю злость, весь страх, всю ненависть. Макнейр расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову. — Ты так хочешь защитить ребёнка от того, кто держал тебя в плену? — Он склонил голову, рассматривая её, как насекомое под стеклом. — А как это воспримут твои друзья? Золотая девочка Грейнджер, гордость Гриффиндора, нянчит наследника Пожирателя. Он сузил глаза, и в них вспыхнуло что-то новое — жестокое, извращённое удовольствие. — Оу, а как воспримет мир, узнав, что род Малфоев больше не чистокровный? Что наследник древнего рода засунул свой член не туда? Он наслаждался каждым словом, смаковал, растягивал, будто пробовал на вкус. — Представляешь, как это обсуждают в гостиных чистокровных семей? В газетах?Малфои и грязнокровка. И не говори, что они не знают. Люциус, наверное, места себе не находит, он же так гордится своей кровью, аристократичный ублюдок, каждый раз, напоминающий о своем роду. А Нарцисса? Она как? Шьёт пелёнки для внука-полукровки? Гермиона смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева. Не страха. Гнева. Мужчина лишь впитывал её эмоции, наслаждался. Он стоял, ухмыляясь, явно получая удовольствие от каждого её слова, от каждой эмоции, от каждой капли ярости, которую она выплёскивала. Для него это была игра. Её бешенство — награда. Её страх — топливо. Но анализирующий мозг Гермионы воспользовался его заминкой. Она резко посмотрела за его спину, расширив глаза, словно увидела там то, что должно было внушить ужас. Её лицо изменилось — страх, настоящий, животный, исказил черты, приоткрыл рот, заставил отшатнуться. Макнейр развернулся на сто восемьдесят градусов. Его рука взметнулась к палочке, тело напряглось в предвкушении беды, лицо исказилось готовностью к бою. Грейнджер со всей силы, которая только осталась в ней, ударила Макнейра острым камнем. Она даже не помнила, когда подобрала его. Когда порезала руку, падая, когда кровь смешалась с грязью и дождём — неважно. Камень был в её руке. Тяжёлый, с острым краем, который вонзился в ладонь, но боли она не чувствовала. Удар пришёлся прямо в правый глаз. Она била наотмашь, вкладывая в этот удар всё — страх за ребёнка, ненависть к нему, месяцы унижений, годы войны. Камень вошёл в глазницу с противным хрустом, и из-под пальцев Макнейра хлынула кровь, смешиваясь с дождём, растекаясь по его лицу чёрными потоками. Уолден закричал. Звук был страшным — нечеловеческим, звериным. Он схватился за лицо, царапая кожу, пытаясь остановить кровь, которая лилась ручьём. Его палочка выпала, утонула в грязи. Он катался по земле, выл, проклинал её, проклинал всех, но Гермиона уже не слушала. Она бежала. Ноги скользили по мокрой траве, спотыкались о корни, камни, лужи. Она падала, вставала, снова бежала. Дождь хлестал по лицу, застилая глаза, холод пробирал до костей, но она не останавливалась. Лес приближался. Чёрная стена деревьев, спасительная тьма. Сзади всё ещё слышались крики Макнейра, но они становились тише, глуше. Или это ветер уносил их? Или её сердце билось так громко, что заглушало всё? Она влетела в лес. Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, царапали кожу. Она не чувствовала ничего. Только бег. Только вперёд. Только спастись. Ноги подкосились, когда она наступила на скользкий корень. Гермиона упала, вскрикнув, прикрывая живот руками. Камни впились в колени, в ладони, но она не осталась лежать. Вскочила. Снова побежала. Лес был тёмным, густым, живым. Он принимал её, укрывал, прятал от того, кто остался на поляне. Или она сама забрела слишком далеко? Она остановилась, прижимаясь спиной к шершавому стволу. Дыхание рвало грудь, сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Как далеко она убежала? В какой стороне поляна? Она не помнила, в голове было слишком много всего. Тишина. Только дождь шумит в листве. Только ветер стонет в ветвях. Только её собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое. Он не преследовал. Или она просто не слышала? Гермиона закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Рука легла на живот. — Всё хорошо, — прошептала она. — Всё хорошо. Мы убежали. Мы... Она не договорила. Потому что поняла: она не знает, где находится. Не знает, куда бежать. Не знает, как найти помощь. У неё нет палочки. Нет ориентиров. Нет связи. Есть только лес. Дождь. И она. Тишина давила на уши, смешиваясь с шумом листвы, с её собственным дыханием, с бешеным стуком сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди. Гермиона стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу, и пыталась унять дрожь. Холод пробирал до костей, мокрая одежда прилипла к телу, волосы облепили лицо, но она не чувствовала ничего, кроме страха. Небо пронзила вспышка света. Зелёная. Резкая. Мертвая. Но это была не гроза. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. Она знала этот свет. Знала эту вспышку. Знак, предупреждение, выстрел в темноту. Макнейр шёл за ней. Он нашёл её. Или никогда не терял? Или специально дал уйти, чтобы потом насладиться погоней? Гермиона оттолкнулась от дерева и побежала. Ноги скользили по мокрой листве, ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, норовили сбить с пути. Она падала, вставала, снова бежала. Каждый вдох давался с трудом, лёгкие горели, мышцы кричали от напряжения. Адреналин, который нёс её последние минуты, иссякал, оставляя после себя только слабость и боль. Сзади слышались шаги. Тяжёлые, размеренные. Он не бежал — он шёл. Знал, что она никуда не денется. Что сил почти не осталось. Что рано или поздно она упадёт. — Беги, грязнокровка, — донеслось из темноты. Голос был спокойным, почти ласковым. — Беги. Мне нравится, когда добыча пытается спастись. Чем больше ты стараешься, тем интереснее, маленькая сучка. Гермиона прикусила губу, заставляя себя двигаться дальше. Ветка впилась в щёку, оставляя кровавую царапину. Нога соскользнула с мокрого камня, и она рухнула на колени, вскрикнув от боли. Ладони ободраны, колени разбиты, под рёбрами закололо так сильно, что каждый вздох отдавался острой болью. Она поднялась. Снова. — Какая упрямая Гриффиндорка, — пропел Макнейр где-то совсем близко. — Таких у меня ещё не было. Строптивая. Мне это нравится. А в постеле ты такая же? — Наслаждался он погоней — Вот чем ты зацепила Малфоя. Гермиона шла, цепляясь за стволы деревьев, с трудом переставляя ноги. В глазах темнело, перед ними плыли круги. Она не знала, куда идёт. Не знала, есть ли в этом лесу спасение. Не знала, осталась ли у неё хоть капля надежды. В животе толкнулось — слабо, едва заметно. Она замерла на секунду, прижимая руку к животу. — Не бойся, — прошептала она. — Я не дам ему... Я не дам... Ноги подкосились. Она упала на колени, потом на четвереньки, потом просто легла на мокрую землю, не в силах пошевелиться. Дождь лил сверху, заливая глаза, заставляя задыхаться. Холод проник под кожу, в мышцы, в самые кости. Она чувствовала, как тело отказывается слушаться, как силы покидают её, как надежда тает вместе с последними каплями тепла. Прямо перед ней возвышалась огромная скала. Серая, мокрая, уходящая вверх, в небо, которое не обещало ничего, кроме тьмы. Гермиона подняла голову, вглядываясь в каменную стену, и поняла. Это был тупик. Она завела себя в ловушку. Без магии, без палочки, без сил — ей не убежать. Она закрыла глаза. И молилась. Всем богам, в которых верила когда-то. Магловским, что смотрели на неё с маминых икон. Волшебным, что хранили древние залы Хогвартса. Тем, что были до людей и после них. Молилась, чтобы спасли её и ребёнка. Чтобы он не нашёл их. Чтобы Драко успел. Чтобы... — Прости... — прошептала она в пустоту, обращаясь к самому дорогому. К маленькой жизни под сердцем. К той, кого не смогла защитить. К той, кто ещё не родился, а уже оказался в аду. — Простить? Голос Макнейра прозвучал совсем рядом. Гермиона вздрогнула, открыла глаза. И испугалась. Не того, что он нашёл её. Не того, что её поймали. Испугалась того, что увидела. Половина лица Уолдена была в размазанной крови — на щеке, на шее, на вороте мантии. Кровь капала с подбородка, смешиваясь с дождём, растекаясь по земле алыми лужами. А на месте глаза... На месте глаза была пустота. Чёрное пятно, провал, края которого заплыли багровым, и из этого провала, казалось, сочилась сама тьма. — Нравится, тварь? — он оскалился, и Гермиона увидела, как кровь затекла в рот, окрашивая зубы в красный. — Это я сделаю с тобой. Она попятилась, вжимаясь спиной в холодную скалу. Руки искали опору, но нащупывали только мокрый камень. — Выколю твои глаза, сука, — продолжал он, надвигаясь, нависая, заполняя собой всё пространство. — Ты родишь своего полукровку и не увидишь его. Никогда. Будешь знать только голос. Крики. Твои, его... может, мои, если хорошо постараешься. Гермиона зажмурилась, но он схватил её за подбородок, заставляя смотреть. — Мир навсегда запомнит грязную кровь в роду Малфоев, — прошептал он. — Твой ребёнок запечатлит мой триумф. Станет моей собачкой. Будет выполнять команды, благодарить за кусок хлеба, лизать руки. Он оскалился шире, и в этом оскале было столько животного, первобытного ужаса, что у неё перехватило дыхание. — А может, это будет девочка? — он наклонил голову, рассматривая её, будто прикидывая цену. — Как думаешь, грязнокровка? За сколько я смогу продать её? Или лучше выдавать в аренду? Малфой-полукровка, дочка генерала предателя — она будет пользоваться спросом. Он поднял палочку, направил ей в лицо. Схватил за волосы, оттягивая голову назад, открывая шею, глаза, всё то, что хотел уничтожить. — Плачь, — приказал он. — Кричи. Может, я буду милосерден. Гермиона смотрела в пустоту на месте его глаза. В эту чёрную дыру, где не было ничего человеческого. И не плакала. Только сжимала живот, чувствуя, как под пальцами бьётся маленькое сердце. Только ждала. Ждала неизбежного. Вспышка света полетела в их сторону — яркая, золотая, смертельная. Но Макнейр успел. Как старый, битый пёс, наученный годами войны, он среагировал быстрее, чем она успела вздохнуть. Щит встал между ними, отбивая заклятие в сторону. А потом он схватил её. Дёрнул за плечо, разворачивая к себе, прижимая спиной к своей груди. Его рука с палочкой упёрлась ей в шею, холодная, твёрдая, смертельная. Драко стоял напротив. Он вышел из темноты, как призрак, как сама смерть. Его лицо — обычно такое бесстрастное, холодное, закрытое — сейчас выражало столько эмоций, что Гермиона не узнавала его. Глаза горели яростью, которую она никогда не видела. Челюсти сжаты, желваки ходят ходуном. Рука с палочкой сжата так, что костяшки побелели, и из кончика палочки искрился свет — зеленый, опасный, готовый сорваться в любой момент. — Убери от неё руки, — прорычал Драко. Голос его был низким, вибрирующим, в нём слышалась такая угроза, что другие бы выполнили приказ, не думая. Гермиона смотрела в его глаза — в глаза Драко, единственные, кто сейчас имел значение. Она пыталась не плакать. Пыталась быть сильной. Пыталась показать, что всё в порядке, что она держится, что верит в него. Но губы дрожали, и она чувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Убери палочку, Малфой, — голос Макнейра сочился ядом, смешиваясь с кровью, которая всё ещё текла из разбитого глаза. — Иначе я убью её. Прямо здесь. Вместе с тем, что так дорого тебе. Его вторая рука легла на её живот. Гермиона замерла. Каждое чувство в ней сжалось в один тугой, ледяной комок. Она чувствовала его пальцы через мокрую ткань, чувствовала, как они сжимаются, как он давит, как наслаждается. — Нет, — выдохнул Драко, и в этом выдохе было столько всего, что земля, казалось, содрогнулась. — Да, — усмехнулся Макнейр. — Видишь? Теперь ты знаешь, каково это. Смотреть, как у тебя забирают самое ценное. Как мнут, ломают, уничтожают. Как Люциус забирал моё. Как ты забирал моё. — Он сильнее нажал на живот, и Гермиона не сдержала стона. — А теперь я забираю твоё. — Отпусти её, — Драко сделал шаг вперёд, и палочка в его руке засияла ярче. — Отпусти, или я... — Или ты что? Убьёшь меня? — Макнейр расхохотался. — Смотри, Малфой. Смотри, как твоя грязнокровка корчится. Смотри, как твоё будущее умирает. Гермиона смотрела на Драко. На его лицо, которое было так близко и так далеко. На его глаза, которые горели огнём, способным сжечь всё вокруг. На его руку, которая дрожала. Она никогда не видела его таким. Никогда. Даже в самые страшные моменты. — Если ты что-нибудь сделаешь ей, — голос Драко упал до ледяного, свистящего шёпота, — ты будешь просить меня о пощаде. Будешь захлёбываться своими кишками, снова и снова, но я не дам тебе умереть. Я буду вытаскивать тебя с того света, буду собирать по кускам, буду возвращать, чтобы ты чувствовал каждую секунду своей боли. И когда ты начнёшь молить о смерти, я скажу: нет. Ты не заслужил. Уолден расхохотался. Безумно, дико, запрокинув голову к небу, из которого всё ещё лил дождь. Кровь из разбитого глаза смешалась с водой, растекаясь по лицу чёрными потоками, и в этом свете он был похож на падшего ангела. На демона. На то, что не должно существовать. — Мне уже плевать, Малфой. — Он выдохнул, и в этом выдохе было столько лет ненависти, столько гнили, что воздух вокруг, казалось, скис. — Я знаю, что умру сегодня. Но её я заберу с собой. Он поднял палочку. Движение было быстрым, чётким, отточенным годами убийств. Его пальцы вычерчивали в воздухе руну — древнюю, смертельную. Руну разрыва. Ту, что не оставляет шансов. — Драко! — закричала она. Он бросился к ним. Вспышка. Свет ослепил её, залил всё вокруг белизной, заставил зажмуриться. Крик. Её собственный? Его? Макнейра? Звук разрывал тишину, эхом отражался от скал, терялся в лесу. А потом — пустота. Дождь лил, не переставая. Ветер выл среди скал. На поляне, среди грязи и крови, осталась только тьма.