Из-за меня

Холодные руки на её щеке и под шеей вырывали её из темноты. Тьма была густой, липкой, она обволакивала сознание, не давала дышать, не давала понять, где кончается сон и начинается реальность. В ушах звенело — высоко, пронзительно, будто кто-то играл на одной ноте, не переставая. Перед глазами всё плыло, расплывалось, теряло очертания. Она не могла сфокусироваться, не могла понять, где находится, что происходит, жива ли она вообще. Кто-то обращался к ней. Звал по имени. Голос был далёким, приглушённым, будто говорили под водой. Она не могла разобрать слов, не могла понять, кто это. Макнейр? Она всё ещё с ним? Паника ударила в грудь, сдавила горло, заставила тело двигаться раньше, чем сознание успело включиться. Она дёргалась, кричала — не разбирая слов, изворачивалась, била мужчину кулаками, отбрасывала его руки от себя, царапала, отталкивала, лишь бы не дать прикоснуться снова. — Тише, тише, это я. Голос пробился сквозь пелену. Знакомый. Родной. Тот, который она знала с одиннадцати лет. «Это я» — молнией пронеслось в сознании, разрывая тьму, вытаскивая на поверхность, заставляя сердце биться ровнее. Гарри. Он рядом. Это он держит её, не давая упасть. Это его руки, такие тёплые, такие живые, такие свои. Гермиона сфокусировала взгляд. Картинка ещё плыла, но она смогла разглядеть знакомые черты — взлохмаченные чёрные волосы, мокрые от дождя, зелёные глаза, которые смотрели на неё с таким страхом, что сердце сжималось. На его щеке запеклась кровь — чужая или своя, она не знала, на лбу — свежая царапина. Он был бледен, тяжело дышал, но держал её так, будто боялся отпустить. — Гарри, — прошептала она, и голос её был чужим, хриплым. — Я здесь, — ответил он, и в его голосе было столько облегчения, что она почувствовала, как по щеке течёт слеза. — Я здесь, Гермиона. С его помощью она смогла присесть. Тело ныло, каждый мускул кричал от напряжения, но она заставила себя сесть, прислушиваясь к себе, к тому, что происходило внутри. Кажется, ничего не болело. По крайней мере, ничего, что говорило бы о непоправимом. И вдруг — толчок. Слабый, едва заметный, но отчётливый. Ребёнок. Она выдохнула, прижимая руку к животу.  Брови Поттера поползли вверх. Его глаза не отрывались от её рук, мягко обнимающих животик.  Слёзы хлынули с новой силой, но это были уже не слёзы страха. Облегчение. Надежда. Они текли по щекам, смешиваясь с дождём, смывая грязь и кровь, и она даже не пыталась их вытирать.  Гарри  Она посмотрела на Гарри, и в голове пронеслась одна мысль, одна молитва, одно имя. — Где Драко? — спросила она, хватая друга за руку, впиваясь пальцами в его предплечье, чувствуя, как под её хваткой напрягаются мышцы. — Где он? — Он... — Гарри замолк. Его глаза метнулись куда-то в сторону, и в этом взгляде было столько всего, что сердце пропустило удар. Словно он видел что-то, что не мог объяснить. Словно он сам не верил в то, что видел. Гермиона повернула тяжелеющую голову. Драко стоял в нескольких шагах. Он был бледен. Его мантия была разорвана на плече, на боку, под тканью багровым пятном темнела кровь, расползаясь всё шире, заливая одежду. Он прижимал руку к боку, и даже в полумраке она видела, как дрожат его пальцы. Дыхание было тяжёлым, рваным, но он стоял. Стоял и смотрел на неё. Он смотрел на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. В его глазах не было боли — или он прятал её, как умел только он. В них была только она.  Малфой сделал шаг к ней. Нога подкосилась, он покачнулся, но он удержался. Сделал ещё один. И ещё. Гарри, ошеломленный происходящим, подался вперёд, чтобы поддержать, но Драко отмахнулся. Резко, почти грубо. Малфой не был готов принять чью-то помощь, тем более помощь Поттера. Он опустился на колени перед ней. Осторожно, боясь сделать больно, взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но она чувствовала их жар. Его глаза смотрели в её глаза, и в них не было ничего, кроме неё. — Ты жива, — сказал он, и голос его дрожал. Срывался. Ломался там, где он никогда не позволял себе ломаться. — Ты жива. — Жива, — ответила она, чувствуя, как её пальцы сами тянутся к его щеке, касаются холодной, мокрой кожи, скользят по скуле, по губам. — А ты... ты ранен. — Неважно, — он перехватил её руку, прижал к своей щеке, закрыл глаза на секунду. А потом его пальцы скользнули вниз, коснулись её живота. — Это пустяки. Бывало и хуже. Они замерли. Под его ладонью, сквозь мокрую ткань, сквозь усталость и страх, толкнулась маленькая жизнь. Он замер на секунду. Вдох застрял в горле. Глаза расширились. А потом он выдохнул — так, будто не дышал всё это время. Будто держал воздух в лёгких с того самого момента, как она исчезла. Будто только сейчас, почувствовав этот толчок, позволил себе поверить. — И он жив, — выдохнул он. — Или она, — поправила Гермиона сквозь слёзы, и в её голосе, несмотря на всё, пробилась улыбка.  Он рассмеялся. Тихо, срываясь на кашель, когда боль пронзила бок, но в этом смехе было столько жизни, столько счастья, что она почувствовала, как мир становится светлее. Даже под этим чёрным небом. Даже под этим дождём. Гарри, стоявший рядом, отвернулся. Он отошёл на несколько шагов, делая вид, что проверяет территорию, что смотрит в темноту, что ищет опасность. Но Гермиона видела, как дрожат его плечи. Видела, как он сжимает палочку. Видела, как он пытается не смотреть. Давая им эту минуту. Девушке было страшно представить, сто творилось в голове Гарри, что он думал и хотел сделать, но она была так ему благодарна, что он здесь. Дождь всё ещё шёл. Холодный, тяжёлый, он заливал глаза, стекал по лицам, смешивался с кровью на его боку. Но они не замечали. — Я думала, что умру, — сказала Гермиона, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Думала, что не увижу тебя больше. — Я всегда найду тебя, — ответил Драко. — Всегда. Где бы ты ни была. Даже если ты спрячешься в другом мире. Даже если между нами будет вся тьма этого проклятого мира. Я найду. Она притянула его к себе. Осторожно, боясь сделать больно, прижалась к его груди. Чувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко. Как под её ладонью, на его боку, расползается кровь, пропитывая её пальцы, делая их липкими. — Тебе нужна помощь, — сказала она, и в голосе её слышалась паника. — Ты истекаешь кровью. — Не в первый раз, — ответил он, и в его голосе снова появилась та самая, малфоевская усмешка. — Сначала... дай мне минуту. Они сидели так, обнявшись, под дождём, в темноте, на том месте, где чуть не потеряли всё. А Гарри стоял рядом и ждал. Смотрел, как двое бывших врагов держатся друг за друга, как за единственное, что у них есть. Тишину нарушил тихий кашель. Гарри, который уже несколько минут переминался с ноги на ногу, не решаясь вмешаться, наконец подал голос. Девушка подняла на него свои карие глаза. В его зеленых глазах не было осуждения, которого она так боялась. Не было гнева. Не было разочарования. В них было удивление — смешанное со страхом, который ещё не выпускал всех троих из своих цепких лап.  — Драко, нам нужно уходить, — прошептала она ему на ухо, и голос её дрожал, срывался, потому что под её пальцами всё ещё пульсировала кровь, тёплая, липкая, живая. — Я волнуюсь за тебя. Он чмокнул её в щеку — коротко, почти невесомо, и в этом движении было столько отчаянной нежности, что у неё перехватило дыхание. А потом он поднялся. Сцепив зубы, сжав челюсть так, что побелели желваки, он выпрямился, на секунду пошатнулся, но устоял. Протянул ей руку, помогая встать. — Думаю, что аппарировать... — Морвенна, — перебил Малфой, и девушка бросила на него хмурый взгляд. В её глазах плескалась тревога, которую она даже не пыталась скрыть. Домовик появилась из темноты с тихим хлопком. В её маленьких руках был мешочек — такой же, как тот, что она давала в поместье. Она переводила огромные глаза с Драко на Гермиону, с Гермионы на Драко, и в них было столько страха, что у девушки сжалось сердце. — Хозяин! Мисс! — обрадовалась она, но радость её была недолгой. Взгляд упал на кровавое пятно на боку Драко, и эльфийка ахнула, хватаясь за уши. — Хозяин, о хозяин! Морвенна поможет! У меня есть кровоостанавливающие! — она уже тянулась в мешочек дрожащими пальцами. — Подожди, — протянул он руку к эльфийке, останавливая её. Голос его был ровным, слишком ровным. — Сначала отведи Гермиону домой. — Что?! — вскрикнула она, и её голос разнёсся по лесу, ударился о деревья, вернулся эхом. Она рванулась к нему, вцепилась в его руку. — Драко, мы пойдём все вместе после того, как тебя вылечит Морвенна! — Гермиона... — Даже не думай! — отвергла она его объяснения, сжав кулаки. Она смотрела на него, и в её глазах горел тот самый огонь, который он так любил. Тот, который не гас даже здесь, в этом аду. Но это не остановило его. — Котёнок, — сказал он, и в его голосе было такое отчаяние. — Мне нужно будет всё прибрать. Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони. — И сделать это нужно как можно скорее, — продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом.  — Я помогу тебе... — Я не смогу сосредоточиться на работе, когда ты будешь в опасности. — Его голос снова надломился. Он смотрел на неё, и в его глазах была такая мольба, что у неё сердце разрывалось. — Но твоя рана... — прохныкала она, и в её голосе не было гнева.  — У меня куча зелий, — сказал он. — И Морвенна сразу же вернётся. Подлатает меня. — Нет, Драко, я... Вспышка зелёного света пронзила воздух в сантиметре от её лица. Гарри отбил заклинание в последнюю секунду. Четыре фигуры в чёрных мантиях надвигались из темноты. Держа палочки наготове. — Протего! — рявкнул Драко, и золотистый купол накрыл их троих. Он не смотрел на врагов. Он смотрел на неё. В его глазах была такая ярость, такая ненависть, такая отчаянная любовь, что она не могла дышать. — Уходи, — сказал он. — Драко... — Уходи! — закричал он, и в этом крике было столько боли, что она почувствовала, как по щекам текут слёзы. Он сунул ей в карман мантии что-то небольшое. Она не успела понять что. Его пальцы сжали её руку в последний раз. Коротко. Отчаянно. — Морвенна, — выдохнул он. Как только его рука отпустила её, мир схлопнулся. Она успела увидеть его лицо в последнюю секунду — белое, искажённое болью, с глазами, которые горели. Успела увидеть, как он разворачивается к Пожирателям, как поднимает палочку, как свет от его заклятий разрывает темноту. А потом — пустота. Морвенна держала её за руку, и вихрь аппарации уносил её прочь, вырывал из леса, из темноты, из него. — Нет! — закричала она, пытаясь вырваться, но эльфийка держала крепко. — НЕТ! ДРАКО! Лес исчез. Он исчез. Снова. *** Гриффиндорка с не присущим ей безумием ходила по комнате, сжимая и разжимая кулаки, с такой силой, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Каждый шаг отдавался глухим стуком по паркету, каждый поворот — новой волной паники, которая поднималась откуда-то из груди, сдавливала горло, не давала дышать. Ей хотелось рвануться сейчас же в тот лес, найти его, высказать всё, что копилось в эти минуты ожидания, а потом не отпускать. Никогда. Но она понимала. Понимала, что точных географических координат для аппарации у неё нет. Она могла появится в любой части этого проклятого леса и блуждать в поисках. Зато у неё была палочка — Драко вернул её, сунув в карман мантии, и она чувствовала её тяжесть, тёплую, живую, знакомую. К тому же её внезапное возвращение могло отвлечь его. Или Гарри. Или превратить её в мишень, прикрываясь которой, они будут вынуждены защищать не только себя, но и её. Она не могла так рисковать ими. Не могла позволить себе рисковать маленькой жизнью. Она подошла к подоконнику и облокотилась, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Дождь за окном всё ещё шёл — ровный, монотонный, бесконечный. Капли стекали по стеклу, размывая очертания сада, делая мир за окном расплывчатым, нереальным. Она пыталась успокоить нервную систему, остановить поток мыслей, который нёс её по кругу, возвращая снова и снова к одному и тому же. Он ранен. Он с Гарри — с Поттером, который ненавидит его. Который может...  Нет. Гарри не такой. Гарри поможет. Гарри не бросит. Уже час она была здесь. Час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд, которые растянулись в вечность. А от него не было никаких новостей. Девушка дотронулась до лба, на котором красовался небольшой пластырь. Миппи наложила его, когда осматривала ссадину, которую Гермиона даже не заметила. Пальцы скользнули по шершавой поверхности, и она поморщилась — не от боли, от собственного бессилия. Миппи уговорила её посидеть хотя бы десять минут, чтобы проверить состояние. Только из-за опасений за ребёнка она согласилась. Только потому, что внутри неё билась маленькая жизнь, за которую она была в ответе. Только поэтому. Ноги уже бежали за Морвенной, которая исчезла так же внезапно, как появилась, оставив её одну в комнате Драко. Она даже не успела спросить, куда та уходит, не успела попросить взять её с собой. Только пустота в том месте, где секунду назад стояла эльфийка, и тишина, которая давила на уши. Девушка с трудом уговорила Миппи не звать Нарциссу. Женщина и так на пределе — она закрыла дом, наложила чары, приготовила портключи на случай, если придётся бежать. Ей не нужна ещё одна причина для паники. Ей не нужно знать, что её сын, истекая кровью, остался в лесу с Пожирателями, чтобы прикрыть их отход. И если быть честной, Гермиона не хотела сейчас ни с кем разговаривать. В её голове пульсировали лишь два имени. Она прижала лоб к стеклу сильнее, чувствуя, как холод проникает под кожу, в кости, в самую душу. — Пожалуйста, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста, вернись. Гриффиндорка развернулась всем телом, когда из коридора послышались шаги. Тяжёлые, неровные, сбивающиеся. Старый эльф, который обычно полировал вазы в коридорах и никогда не поднимал глаз выше уровня пола, открыл дверь в комнату, впуская в неё мулата. Блейз всё ещё был в отвратительном костюме Пожирателя смерти. Чёрная мантия, тяжёлая, пропитанная дождём и чем-то ещё, что темнело на ткани невыводимыми пятнами. В правой руке он сжимал маску — серебряную, изогнутую, страшную. В левой — сигарету. Дым тянулся вверх, растворяясь в воздухе, и запах табака смешивался с чем-то кислым, металлическим. Его плащ был местами разорван, рукав висел на одной нитке, а вся правая сторона была испачкана кровью.  Девушка жалобно выдохнула, увидев не того, кого так ждала. Губы задрожали, сжались в тонкую линию, но она не позволила себе заплакать.  — Грейнджер, где Драко? — дерзко выпалил Блейз, даже не посмотрев на неё. Его глаза метались по комнате, искали, оценивали, не находили то, что он искал. Гермиона поднесла руки к переносице, сжала пальцами, пытаясь унять дрожь. — Он остался в лесу... — голос сорвался, но она заставила себя продолжить. — В лесу, где я... я попала в плен. — Блять, — выругался он, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. Он направился к шкафчику, где хранился алкоголь. Движения его были резкими, злыми. Он рванул дверцу, схватил первую попавшуюся бутылку, налил себе полный стакан, даже не посмотрев, что там. — Давно его нет? — Час, — ответила она, и каждое слово давалось с трудом. — Час и двенадцать минут. Забини задержал стакан у губ. Окинул её взглядом — быстрым, цепким, оценивающим. В его глазах мелькнуло что-то, чему она не могла найти названия. — А что? — Гермиона шагнула к нему, и голос её дрогнул. — Ты что-то знаешь? Блейз? Он не ответил. Сделал глоток, и стакан в его руке дрогнул. Кадык дёрнулся, когда он проглотил. — Дафны нет дома, — сказал он, и голос его был ровным, слишком ровным. Он сжал стакан так, что костяшки побелели. — Здесь её тоже нет. Мы должны были встретиться, но она не пришла. Она всегда предупреждала, если наши встречи срывались. — Что? — выдохнула Гермиона. — Я забеспокоился и пошел к ней. Гринграссы не знают, где она, — продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя с мясом. — Они считали, что Дафна у сестры. Но Астория... Он не договорил. Не нужно было. — О Мерлин, — простонала Гермиона, прикрывая ладошкой рот. В глазах её плескался ужас.  Блейз сделал ещё один глоток. Поставил стакан на стол, но руку не убрал — так и стоял, вцепившись в него, будто это было единственное, что удерживало его на месте. — Я нашёл её комнату пустой, — сказал он, и голос его был глухим, чужим. — Её вещи на месте. Палочки — нет. — Блейз... — начала она, но он перебил. — Это всё из-за него, — сказал он, и в его голосе было обвинение. И страх, который он прятал за злостью. — Это он втянул её в это дерьмо. Она организовала встречу. Ради вас. Он разбил стакан. Не специально. Просто рука сжалась сильнее, чем нужно, и хрусталь рассыпался на мелкие осколки, разлетелся по столу, упал на пол. Кровь выступила на пальцах, смешалась с огневиски, и он смотрел на неё, не замечая. Только смотрел на свои руки, на кровь, на осколки, и дышал тяжело, рвано. Гермиона соскользнула на пол. Ноги подкосились сами. Она не заметила, как это произошло — просто вдруг оказалась на холодном паркете, прижимая обе руки ко рту, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. Плечи тряслись, дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные всхлипы, которые она не могла контролировать. Эта новость добила её тонкую стену, которую она выстроила за этот час. Ту, за которой прятала страх, панику, отчаяние. Сквозь всхлипы она что-то неразборчиво бормотала, слова путались, сбивались, терялись в комке, который застрял в горле. Она даже не понимала, что говорит. Только чувствовала, как мир рушится снова. Забини подошёл и опустился на корточки рядом. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, и он смотрел на неё так, будто не знал, что делать. Будто никогда не видел женщин в истерике. Или не знал, как с ними быть. — Грейнджер, успокойся, — сказал он, и в голосе его проскользнула неуверенность. — Я... я не думал, что ты так отреагируешь, — промямлил он, и в этом «промямлил» было столько растерянности, что она, если бы могла, усмехнулась. — Эт.. это я... — Она подняла на него заплаканные глаза, и в них был такой ужас, что Блейз отшатнулся. — Это всё я, Блейз. Забини склонил голову, не понимая. В его глазах мелькнуло недоумение, которое медленно, очень медленно, начало сменяться осознанием. — Дафна сделала это по моей просьбе, — выдохнула Гермиона, и голос её был чужим, сломленным. — Я её попросила. Слышишь? Я. Попросила. Организовать встречу. Передать записку. Рискнуть. Она схватила его за руку, вцепилась в его пальцы, испачканные кровью, и сжала так, что побелели костяшки. — А теперь она пропала, — прошептала она, и голос её был чужим, сломленным, будто не её. — Пропала, Блейз. Из-за меня. — Она сглотнула, чувствуя, как ком в горле не пускает воздух. — И Драко с Гарри могут умереть из-за меня. Все, кто мне дорог… Блейз смотрел на неё долгие секунды. В его глазах мешались гнев, боль, растерянность, и что-то ещё — что-то, чему она не могла найти названия. А потом он выдернул руку. Резко, грубо, будто обжёгся. Будто её прикосновение было ядом. — Ты... — начал он, и голос его дрожал, срывался, ломался там, где он никогда не позволял себе ломаться. — Ты знала? Знала, что она полезла в это дерьмо? Знала, что она могла попасться? Что её могли пытать? Убить? — Я не думала... — начала она, но он не дал ей договорить. Его рука взметнулась вверх, останавливая её, и в этом жесте было столько злости, что она замолчала. — Не думала, — повторил он, и в его голосе была такая горечь — Конечно, не думала. Вы, гриффиндорцы, никогда не думаете. Вы просто бросаетесь вперёд, не глядя, а потом удивляетесь, почему за вами горят мосты. Он поднялся, сделал шаг назад. Смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было ничего, кроме боли. Она видела, как дрожат его руки, как сжимаются кулаки, как белеют костяшки. — Она может умереть, Грейнджер, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в могилу. — Она может умереть, а ты будешь сидеть здесь, в безопасности, и ждать своего героя. А я... я могу никогда не найти её. Не узнать, где она. Что с ней… Вы, храбрецы, творите херню, не думая о последствиях. — прыснул он. — Конечно, что такое жизнь одной Слизеренки, когда на кону жизнь сотен других. Он замолчал. Провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько отчаяния, что у неё перехватило дыхание. — Блейз... — начала она, протягивая руку, но он отшатнулся. — Или к чёрту, Грейнджер, — перебил он, и в голосе его зазвенела сталь. Та самая, которую он прятал за маской циника. — Сиди... ты сиди здесь и жди. Как умеешь. Это у тебя хорошо получается. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, стены содрогнулись. Осколки хрусталя хрустнули под его сапогами, и этот звук был последним, что она услышала. А потом — тишина. Такая густая, такая давящая, что она физически чувствовала, как она сжимает горло. Гермиона осталась сидеть на полу, прижимая руки к животу, и смотрела на дверь, за которой исчез Блейз. Его слова всё ещё звучали в ушах, въедались в кожу, в память, в самую душу. «Сиди. Жди. Как умеешь». Он был прав. Она была в безопасности, пока дорогие ей люди рисковали жизнью. Гермиона закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, бесконечные. Она даже не пыталась их вытирать. Не было сил. Не было желания. — Прости, — прошептала она в пустоту. — Прости, прости, прости... Голос срывался, ломался, превращался в тихий, жалобный всхлип, который никто не слышал. Она повторяла это слово снова и снова, будто оно могло что-то изменить. Будто оно могло вернуть Дафну. Будто оно могло убрать страх, который разъедал её изнутри. Девушка хотела встать, бежать, искать её. Но силы покинули её, словно все мышцы превратились в желе. Она не знала, сколько просидела так. Минуты? Часы? Вечность? В комнате было тихо. Только дождь за окном шумел, только её дыхание нарушало эту тягучую, давящую тишину. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Руки, сжимавшие живот, онемели, но она не могла их разжать. Не могла отпустить. От слёз глаза закрылись сами. Веки стали тяжёлыми, свинцовыми, и она не боролась с этим. Больше не могла. Адреналин, который нёс её весь этот долгий день, иссяк, оставляя после себя только пустоту. Тяжёлую, вязкую, как смола. Усталость потянула в объятия Морфея, и она не сопротивлялась. Последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту, была о нём. «Вернись. Пожалуйста, вернись». Она не знала, сколько прошло времени. Сон был тяжёлым, липким, полным обрывков кошмаров. Лес. Дождь. Маски. Кровь на его боку. Вспышки зелёного света. Его голос, кричащий её имя. А потом — пустота. Она вздрогнула, когда кто-то коснулся её. Сон душил, не давая вынырнуть. Руки сжимали живот, пальцы онемели, но она не могла их разжать. Не могла отпустить. Даже во сне. Чьи-то руки подняли её с пола. Сильные, но осторожные. Они скользнули под спину, под колени, приподнимая, прижимая к груди. Она хотела дёрнуться, открыть глаза, но тело не слушалось. Веки были тяжёлыми, свинцовыми. А потом её окутал знакомый запах. Вишня. Кровь. Дождь. И что-то ещё — то, что она знала наизусть. То, что искала в темноте, когда не могла уснуть. То, что снилось ей в кошмарах, когда его не было рядом. Его запах. Гермиона выдохнула. Напряжение, которое держало её последние часы, начало отпускать. Плечи опустились, руки, сжимавшие живот, расслабились. Она чувствовала, как он идёт, как каждый его шаг отдаётся глухим стуком в груди, как дыхание его сбивается, но он не останавливается. Через несколько секунд она почувствовала под своим весом мягкий матрас. Подушка приняла голову, одеяло накрыло плечи.  Стало уютно, но вовсе не от кровати. Его пальцы коснулись её щеки. Холодные, дрожащие. Они скользнули по скуле, по виску, остановились на пластыре, который наклеила Миппи.  — Драко, — с закрытыми глазами прошептала она. Холодные губы накрыли её лоб. Она приоткрыла глаза, за окном было темно, в комнате горела лишь одна свеча. Самые родные глаза смотрели на неё. Драко сидел на краю кровати, наклонившись к ней. Его лицо было в нескольких сантиметрах. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он тяжело дышал, опираясь одной рукой на матрас. Она не помнила, как бросилась к нему. Сначала она начала бить его кулаками в грудь. Не сильно, не больно — сил почти не было, руки дрожали, пальцы не слушались. Но она била. Снова и снова. Вкладывая в каждый удар страх, который копился часами. Отчаяние, которое душило. Любовь, которая не давала дышать. — Никогда! — кричала она, и голос срывался, ломался, превращался в хрип. — Никогда! Так! Не делай! Он не отстранялся. Не защищался. Только смотрел на неё, и в его глазах не было ничего, кроме боли и какой-то странной, отчаянной нежности. А потом прижал её к себе. Крепко, до хруста в костях, не давая вырваться, не давая бить, не давая кричать. — Я здесь, — шептал он, и голос его дрожал. — Я здесь. Я вернулся. Она билась в его объятиях, пыталась вырваться, но он держал крепко. Слишком крепко для человека, который должен был истекать кровью. А потом она испугалась. Испугалась самой себя. Вспомнила о его ране. О том, как кровь расползалась по его боку багровым пятном. О том, как он бледнел с каждой секундой. Она оторвалась от него. Дрожащими руками схватилась за край его порванной рубашки, потянула вверх, открывая бледную кожу, покрытую синяками и ссадинами. Раны не было. Только шов. Не совсем аккуратный — стежки были неровными, кое-где кривыми, будто накладывали в спешке, в темноте, под дождём. Но вполне надёжный. Кожа вокруг покраснела, набухла, но кровь не сочилась. Шов держал. — Ты знала, что Поттер слушал твои лекции о первой помощи? — спросил Драко, и в его голосе проскользнуло что-то странное. Не насмешка. Не злость. Что-то другое, чему она не могла найти названия. — Гарри, — прошептала она хриплым, сорванным голосом. Пальцы скользнули по шву, по воспалённой коже, по краям раны, которые он зашил. — Где он? Он цел? — Поттер вернулся на Гриммо после того, как помог мне избавиться от нескольких не особо умных молодых Пожирателей, — Драко тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что она почувствовала, как сжимается сердце. — И прибрать тела. Он снял мантию. Рваным, злым движением стянул рубашку через голову, не глядя, не заботясь о том, что швы могут разойтись.  Девушка внимательно следила за каждым его движением. — Чёрт, Гермиона, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Им было всего по пятнадцать-шестнадцать лет. Он швырнул на пол одежду, и этот жест был таким злым, таким отчаянным, что она невольно отшатнулась. — Они были детьми, — сказал он, и в его голосе не было злости. Только боль. Только та пустота, которая остаётся, когда снова и снова приходится убивать.  Он замолчал. Провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько отчаяния, что у неё перехватило дыхание. Драко так часто рвал свою душу, чтобы сберечь тех, кто был ему дорог. — А я даже не знаю их имён, — прошептал он. — Не знаю, почему они были там. За кого сражались. Что им обещали. Я просто... я просто делал то, что должен был. Гермиона смотрела на него. На этого человека, который держал её в плену. Который спас ей жизнь. Который убивал, чтобы защитить их. Который сейчас сидел перед ней, раздавленный тяжестью того, что сделал, и не знал, как с этим жить. Она протянула руку. Коснулась его щеки. Провела пальцами по скуле, по губам, по подбородку, чувствуя, как подрагивает его кожа, как напрягаются мышцы под её прикосновением. Гермиона вглядывалась в его избитый торс, шрамы. — Ты мог умереть, — сказала она, и голос её дрожал. — Или тебя могли схватить. Ты был ранен, Драко. Ты истекал кровью. А ты остался там. С Гарри. С ними. — Она сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость, которая была на самом деле страхом. — Этот героизм безрассуден. — Не называй меня героем, Грейнджер, — отрезал он, и в голосе его прозвучала та самая сталь, которую она так ненавидела. — Я не Поттер. И никто-то из твоего Ордена. — А ты не называй меня Грейнджер, — обиделась она, и в её голосе, несмотря на всё, проскользнула та самая, гриффиндорская упрямость. — Не смей. Он не ответил. Поднялся с кровати — резко, зло. Направился к шкафчикам с алкоголем, к тем самым, где он хранил огневиски. — У меня всё было под контролем, — бросил он через плечо, и в его голосе слышалось раздражение. — Морвенна принесла кучу зелий и твой шрамоголовый... Он замолчал. Остановился. Замер. Гермиона проследила за его взглядом. Шкаф был открыт. Одна из бутылок стояла на столе рядом, откупоренная, наполовину пустая. На полу, на паркете, под столом, разбросаны осколки. Хрусталь блестел в свете камина, отбрасывая мелкие, острые блики. И кровь. Кровь на столе, на осколках, на полу. Драко медленно повернулся к ней. — Кто здесь был? — спросил он. Голос его был напряжен. — Блейз, — ответила она. — Он приходил. Искал тебя. — она тяжело сглотнула — Искал Дафну. — Дафну? — переспросил он, и в его глазах мелькнуло беспокойство. — Она пропала, — сказала Гермиона, и каждое слово давалось ей с трудом. — Её нет в комнате. Гринграссы думали, что она у сестры. Но Астория... Она не договорила. Драко смотрел на осколки, на кровь, на пустую бутылку. Его лицо было непроницаемым, но она видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки. — Когда? — спросил он. — Не знаю, — ответила она. — Блейз нашёл её комнату пустой. Палочки нет. Вещи на месте. Драко замер. В его глазах, только что усталых и пустых, вспыхнуло что-то острое, хищное. Она видела, как он соединяет точки, как картинка складывается в голове, как осознание бьёт под дых. — Вот откуда этот сукин сын узнал, — медленно начал он, и голос его был низким, опасным. — Ублюдок, — прорычал он, и в этом рыке было столько ненависти, что у неё перехватило дыхание.