Она выбрала смерть

Небо над их головами было тёмное, почти чёрное. Тяжёлые тучи нависали над землёй, готовые в любой момент разразиться новой бурей, но пока только раскаты молний освещали горизонт, вырывая из темноты очертания мрачного особняка. Он возвышался над ними раза в четыре меньше Малфой-мэнора, но в нём было что-то более гнетущее. Каменные стены, покрытые чёрным мхом, окна-бойницы, которые не пропускали свет, даже если внутри горели свечи. Сад был настолько запущен, что трава почти не росла — только грязь, камни и редкие, чахлые кусты, которые тянулись к небу, будто молили о смерти. У Гермионы пробежала мысль — холодная, неприятная, — что это скорее по причине того, что на этом месте часто использовали тёмную магию. Озноб по её коже и пустота в душе подтвердили догадку. Здесь убивали. Много. Часто. И земля помнила. Драко не бежал, но его шаги были настолько стремительными, что девушка едва за ним поспевала. После долгих уговоров, после того, как она обещала слушаться, не спорить и не лезть под заклятия, он согласился взять её с собой. Но, конечно, на его условиях. Она не помнила, когда в последний раз слышала столько ругательств, сколько он выплюнул, собираясь. Через Миппи он позвал Нарциссу. Женщина пришла бледная, с распущенными волосами, в строгом черном платье, которое было ей велико. Она смотрела на сына так, будто видела призрака. Драко успокоил её, но предупредил, что снимать чары с дома пока рано. Нарцисса кивнула, не задавая вопросов. А потом он попросил у матери портключ в Шри-Ланку. Гермиона согласилась с его требованием взять с собой способ отхода на случай чрезвычайной ситуации. Но они оба понимали, какой выбор она действительно сделает, если такая ситуация наступит. Пара подошла к резной входной двери. По ней во весь рост вырисовывалась огромная чёрная змея — её тело извивалось, обвивая дверную ручку, её глаза, вырезанные из тёмного камня, смотрели на них пустыми глазницами. Грейнджер сморщила лоб, рассматривая детали, и почувствовала, как внутри поднимается тошнота. Драко уже поднял палочку, чтобы выломать дверь. — Драко, — девушка мягко положила руку на его ладонь с деревом. — Макнейра здесь нет. Значит, нет угрозы. Она устало выдохнула, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Сколько здесь прислуги? Рабынь? Сколько из них пострадает, если мы ворвёмся? Сразу нападём, не глядя? — Во-первых, ты обещала делать всё, что я тебе скажу, — почти рыкнул он, и в его голосе слышалось раздражение, которое она знала слишком хорошо. — А во-вторых, не мы, а я нападу. Она не переставала смотреть на него пронзительным взглядом. В её глазах не было страха — только упрямство, которое сводило его с ума. Спустя долгие десять секунд, когда воздух между ними, казалось, загустел, Малфой опустил палочку. Но не убрал. Подняв другую руку, он громко постучал. Три удара. Тяжёлых, требовательных. Пока они ждали, чтобы им открыли, Гермиона огляделась по сторонам. Слева от дома, в нескольких метрах, стояло небольшое здание. Каменное, почти без окон, с массивной дверью, украшенной тяжёлым замком, который блестел в свете молний. Решётка на одном единственном окне была толстой, чугунной, вросшей в стену. Она отвела глаза. Ей не хотелось думать, что там может быть. И для чего этот псих держал это здание. И кто внутри. Живой или нет. Тишину разрезал звук отодвигаемого засова. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо — старое, морщинистое, с глубокими бороздами, которые, казалось, прорезала сама тьма. Глаза домовика были выцветшими, почти белыми, и в них не было ничего, кроме вековой усталости. — Мистер Малфой, — проскрипел он, низко кланяясь так, что его длинные уши коснулись пола. — Хозяина сейчас нет дома. Драко рукой широко открыл дверь, почти сметая домовика с пути, пропуская Грейнджер внутрь. Домовик отскочил в сторону, вжался в стену, округлив свои глаза. Гермиона шагнула за порог и почувствовала, как холод обволакивает её — не тот, что снаружи, а другой, липкий, въевшийся в камни, в воздух, в саму душу этого места. — Где Офелия, Зик? — спросил Драко, и в голосе его не было угрозы — только приказ, от которого домовик вздрогнул. — Хозяйка... — замялся он, вцепившись маленькими пальчиками в край своей рваной серой простыни, которая заменяла ему одежду. — Она занята... очень-очень занята. Она не разрешает Зику беспокоить её... Зик однажды отвлекал её… Зик плохой эльф. Он разволновался, начал раскачиваться на месте, и его шепот превратился в монотонный, жуткий речитатив. — Зик плохой, Зик плохой, Зик не послушался, Зик... Громкие шаги, похожие на бег, заставили Гермиону повернуть голову. Блейз ворвался в дом, распахнув дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Его лицо было искажено яростью, глаза горели безумным огнём, а в руке он сжимал палочку так, что костяшки побелели. Он накинулся на маленькое существо, схватил его за грудки, приподнял над полом. — Где она? — заорал он, приставив палочку к голове домовика. — Говори мне, где?! Блейз тряс Зика, и тот дёргался, как тряпичная кукла, его глаза расширились от ужаса, слёзы текли по морщинистым щекам, капали на грязную простыню. — Блейз! — Гермиона не могла смотреть, как домовика мучают. — Он не виноват! Отпусти его! Она шагнула к нему, протянула руку, но он оттолкнул её — грубо, не глядя, так, что она едва удержалась на ногах, прижав руки к животу. — Отпусти! — закричала она снова, но он не слышал. Он продолжал трясти существо, и бедный Зик прижал уши к голове, зажмурился, а из глаз его не переставая текли слёзы. — Забини, — голос Драко прозвучал резко, как удар хлыста. Он дёрнул друга за плечо, разворачивая к себе. — Держи. Себя. В руках. Каждое слово он отчеканил, будто вбивал гвозди. — Ему дан приказ, и он не посмеет его нарушить. Так устроены домовики. Ты не выбьешь из него информацию пытками. Блейз замер. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы всё ещё сжимали простыню домовика, но он смотрел на Драко, и в его глазах медленно, очень медленно, безумие сменялось чем-то другим. Болью. Страхом. Отчаянием. Тем, что он прятал за маской циника годами. — Малфой, благодарю за содействие, но я справлюсь сам, — выплюнул Забини, и каждое слово было пропитано такой горечью, что Гермиона физически почувствовала, как она въедается в кожу. — Блейз... — Блять, Малфой, я чертовски рад, что с Грейнджер всё в порядке и вы снова вместе, — голос его надломился на конце фразы, превратившись в хриплый, сорванный шёпот, — но из-за неё Дафна в этом дерьме. — Он сделал паузу, сжал кулаки, и Гермиона увидела, как побелели костяшки. — Лучше уйди. Гермиона опустила глаза. Вина тяжелым камнем легла на грудь, придавила, не давала дышать. Ей было ужасно от мысли, что он прав — это она втянула Дафну. Попросила помочь. Не подумала о последствиях. И если Дафна окажется мертва... она сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, — её кровь будет на её руках. — Нет, — отрезал Драко, и голос его был твёрже, чем когда-либо. — Забини, мы все в одной лодке, и сейчас эта лодка идёт ко дну. Если мы продолжим искать виноватых, то потонем все вместе. Он сжал плечо друга — крепко, почти до боли, заставляя смотреть на себя. — Мы не знаем точно, здесь ли она. Не знаем, сколько здесь Пожирателей. Не знаем, что им известно. — Он сделал шаг ближе, и теперь между ними не осталось расстояния. — Оставлять тебя здесь одного — глупость. Поэтому засунь свою обиду поглубже и подумай о Дафне. Тишина. Блейз смотрел на него долгие секунды. В его глазах метались гнев, боль, страх — и что-то ещё, чему Гермиона не могла найти названия. А потом он медленно, очень медленно, кивнул. — Хорошо, — выдохнул он. — Какой план? Драко на секунду задумался и огляделся по сторонам. Его взгляд скользнул по тёмным углам, по лестнице, уходящей вверх, по коридорам, которые разбегались в разные стороны, как щупальца спрута. Он просчитывал варианты, оценивал угрозы, искал слабые места. В это время Гермиона подошла к домовику. Зик всё ещё бил себя ладошками по голове, раскачивался на месте и повторял свой жуткий речитатив: «Зик плохой, Зик не послушался, Зик недостоин, Зик мусор». Его голос срывался на писк, слёзы текли по морщинистым щекам, и в этом было столько боли, что у неё сжалось сердце. — Тебя ведь зовут Зик, да? — спросила она мягко, с трудом опускаясь на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Он остановился. Поднял на неё свои огромные, выцветшие глаза, полные ужаса и недоверия. Медленно кивнул. — А я Гермиона, — сказала она. — Рада познакомиться. Она протянула ему свою руку — открытую ладонь вверх, без страха, без угрозы. Зик распахнул глаза так широко, что, казалось, они сейчас выпадут из орбит. Он смотрел на её руку, на её пальцы, на её запястье, и в его взгляде мешались удивление, страх и что-то ещё — что-то, чему она не могла найти названия. Он медленно, очень медленно, протянул свою маленькую, дрожащую ручку и коснулся её ладони. — С Зиком никогда так не здороваются, — прошептал он, и голос его дрожал. — Зик просто мусор. Ничтожество. Зик недостоин внимания. А потом он опустил взгляд на их руки. И увидел надпись. «Грязнокровка». Буквы, вырезанные Беллатрисой много лет назад, всё ещё жгли её кожу. Они въелись в память, в плоть, в саму душу. Зик отшатнулся, выдернув руку, будто обжёгся. — Грязнокровка! — завопил он, и его голос эхом разнёсся по коридору. — Лишь мерзкая грязнокровка может так пошутить над Зиком! Он сжался, закрыл голову руками, и его тело затряслось в беззвучных рыданиях. — Я не хотела тебя обидеть, — сказала Гермиона, и голос её был тихим, но твёрдым. — И я не шутила. Ты достоин лучшего отношения. Ты достоин уважения. Ты — не мусор. Ты — живое существо, которое заслуживает доброты. Зик замер. Его всхлипы стихли. Он медленно поднял голову и посмотрел на неё — на её лицо, на её глаза, на её улыбку, которая была такой тёплой, такой искренней, такой непохожей на всё, что он видел в этом доме. — Зик, — продолжила Гермиона, и она почти шептала, чтобы никто больше не слышал, — ты очень хороший и верный домовик. Твоя хозяйка сказала тебе, что её нельзя отвлекать, когда она занята. Но сегодня особый случай. Она наклонилась ближе, и её дыхание коснулось его уха. — Она ждёт генерала. Домовик поднял взгляд на Драко. Смотрел на него долгие секунды, не мигая, и в его глазах мелькнуло узнавание. Он сглотнул. — Ты отведешь нас, так ведь? — спросила Гермиона, и в её голосе появились нотки заботы, почти материнские. — Нельзя же заставлять хозяйку ждать. Она может разозлиться. — Разозлиться? — Зик замотал головой, и его уши захлопали по щекам. — Нет, нет, нет! Она не должна злиться! У Зика ещё не затянулись шрамы от прошлого раза! Она не должна злиться! Гермионе было тошно. Тошно от того, что она манипулировала бедным существом. Тошно от того, что это было единственным способом. Тошно от того, что мир устроен так, что даже доброта здесь — оружие. Зик развернулся и зашагал в глубь дома. Его босые ноги шаркали по каменному полу, рука поднялась вверх, зовя гостей за собой. — В доме есть другие Пожиратели? — спросил Драко, не сводя глаз со спины домовика. — Нет, — ответил Зик, не оборачиваясь. — Хозяин собрал всех на важное задание. В доме только хозяйка Офелия. Блейз и Драко переглянулись. В их взглядах не было слов — только понимание. Только та тяжесть, которая не требует объяснений. Зик повернул к лестнице, ведущей вниз, словно в ад. Ступени были каменными, стёртыми, с выбоинами, в которых застыла кровь — старая, чёрная, въевшаяся. Они последовали за ним. Драко крепко сжал руку Гермионы — так, что побелели костяшки. Она не возражала. Ей нужно было чувствовать его тепло, его пульс, его жизнь. Чтобы не сойти с ума. Снизу послышались стоны. Едва слышные, словно тот, кто их издавал, пытался кричать, но даже на это уже не было сил. Звук был мокрым, булькающим — таким, который остаётся в памяти навсегда, въедается под кожу, застревает в горле.  Но жуткими были не стоны. Смех. Он был в разы громче, в разы ярче. Он заполнял пространство, растекался по каменным стенам, проникал в самые тёмные углы. В нём не было радости. В нём было безумие. Чистое, незамутнённое, въевшееся в душу. Офелия Макнейр стояла в когда-то белом платье, которое теперь было в пятнах крови. Старых, бурых, и свежих — алых, блестящих. Её волосы, выбившиеся из высокой причёски, липли к лицу, к шее, к плечам. Она улыбалась. Улыбалась той самой улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Прямо перед ней висела молодая девушка. Моложе Гермионы. Её руки были подвязаны к верёвке, идущей от потолка, и она едва касалась пола кончиками пальцев. Голова её была опущена, волосы свисали грязными прядями.  Вся левая половина лица была изуродована — кожа содрана, глаз заплыл, губа разорвана. С этой же стороны на её руке не было кожи — обнажённые мышцы блестели в тусклом свете, и Гермиона почувствовала, как к горлу подступает тошнота. В ногах миссис Макнейр валялись кровавые куски. Она не могла понять, от чего они — от одежды, от тела, от чего-то ещё, что лучше не знать. Чуть поодаль лежала ещё одна девушка. Её голова была наполовину лысой — волосы вырваны с корнем, на коже запёкшиеся раны. Тело было настолько изуродовано, что трудно было понять, от чего она умерла. И сколько ей было лет. Шестнадцать? Двадцать? Тридцать? Драко движением руки остановил Гермиону. — Стой здесь, — безапелляционно сказал он, даже не глядя на неё. Гермиона подняла бровь. И последовала за ним. В подвале стоял мерзкий запах — жжёной плоти, железа и смерти, перепутанный с жестокостью этой женщины. Он оседал на языке, въедался в лёгкие, застревал в горле. Грейнджер чувствовала, как к горлу подступает тошнота, но заставила себя дышать через раз. — По... пожалуйста... — молила девушка из последних сил. Голос её был слабым, срывался на хрип, каждое слово давалось с трудом. — Умоляй! Умоляй, грязная сука! — Офелия подняла за волосы лицо бедной девушки, заставляя смотреть на себя. Её глаза горели безумным огнём, улыбка растягивалась до ушей. — Жалкая подстилка. Вы все подстилки. Невоспитанные. Грязные. Мерзкие! Со всего размаху она ударила девчушку по щеке. Голова мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь. Забини сделал два длинных шага вперёд, сжимая в правой руке палочку. Он огляделся по сторонам — быстро, жадно, отчаянно. Но, судя по всему, не нашёл ту, за кем бежал, не думая о последствиях. Та, кого он искал, не висела на верёвках. Не лежала на полу среди луж крови. Её здесь не было. Драко прошёл вперёд, обходя друга, оставив Гермиону чуть поодаль с Зиком. Домовик дрожал, вжавшись в стену, закрыв уши руками и раскачиваясь. — Офелия, я знал, что ты чокнутая, — сказал Драко, и в его голосе было столько отвращения, что воздух, казалось, загустел, — но не думал, что настолько. Он осматривал происходящее — висящую девушку, тело на полу, лужи крови, инструменты, разложенные на столе. Его лицо не выражало ничего, но Гермиона видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих палочку. — Отойди от девушки. — Скомандовал Драко. Женщина убрала руку от волос мученицы так резко, что у той что-то хрустнуло в шее. Голова её повисла, изо рта потекла кровь, смешиваясь со слюной, капая на грудь. — Генерал, — пропела Офелия, и в её голосе появились нотки театрального удивления. — Вы смеете называть меня чокнутой? Она натянула улыбку — широкую, фальшивую, страшную. И развернулась к ним всем корпусом. Её взгляд скользнул по Драко, по Блейзу, задержался на секунду на тени в углу, где прятался Зик, и остановился на Гермионе. Едва видимой из-за спины Драко, но Офелия её заметила. Её глаза сузились. — Но вам ли осуждать? — продолжила она, и в её голосе появились нотки насмешки. — Говорят, у вас специфичные вкусы. Вы предпочитаете грязнокровок благородным дамам. — Стадо идиотов много что говорит, Офелия, — отрезал Драко, не двигаясь с места.  — Где Дафна? — вмешался Блейз, делая ещё шаг вперёд. В его голосе не было просьбы. Только требование. Гермионе казалось, что мулат сейчас разорвет на куски миссис Макнейр. — Дафна? — Офелия притворно удивилась, приложив руку к груди. — Старшая из девчонок Гринграсс? Слащавая блондинка? Старая дева? — Именно, — прорычал Забини, громко выдыхая. — Мне откуда знать? — пожала она плечами, и в этом жесте было столько наигранной невинности, что Гермиону затошнило. — Я не веду учёт каждой сучке, что заходит в мой дом.  Она обвела рукой подвал, и Гермиона увидела то, чего не замечала раньше. Тени в углах. Очертания тел. Ещё одно. И ещё. Она зажмурилась. Скольки здесь было девушек? Сколько из них были живы? А сколько умерли здесь от рук этой маньячки? — Но если ты хочешь забрать эту, — Офелия кивнула на висящую девушку, — забирай. Она усвоила урок. — улыбнулась Офелия и положила нож на столик, на котором располагалось куча других приборов. Блейз шагнул к висящей фигуре. Его руки дрожали, когда он разрезал верёвки. Девушка рухнула в его объятия, и он опустился на колени, прижимая её к себе. — Не она, — прошептал он. — Это не Дафна. Гермиона выдохнула. С облегчением. С болью. С виной. — Где она? — спросил Драко, и его голос был холоден, как лёд. — Я же сказала, — Офелия улыбнулась, — не знаю. Она разве могла сделать что-то, чтобы попасть ко мне на перевоспитание? — Подняла бровь женщина. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Её рука скользнула за спину, туда, где, вероятно, была спрятана палочка. — Даже не думай, — поднял палочку Малфой, и в его голосе зазвенела та самая сталь, от которой у Гермионы побежали мурашки. — О, генерал, — Офелия развела руками, и в этом жесте было столько наигранной покорности, что у Грейнджер свело скулы. — Я бы и не посмела. — она вздохнула, оглядывая камеру — Я очень устала, воспитание этих гнусных девчонок забирает много сил. А я уже не молода, да и дел по дому тоже не мало, генерал. Она сделала шаг вперёд. Прямо на него. На палочку, направленную ей в грудь. — Спросите у Уолдена, когда он вернётся. Он расскажет, если что-то знает.  Женщина попыталась обойти Драко, но парень сжал её руку и прижал к стене, нависая над ней. Гермиона видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки, как желваки заходили на скулах. Лицо миссис Макнейр побелело. Она сглотнула собравшуюся слюну, и в её глазах, только что безумных, мелькнул страх. — Твой жалкий муж не вернётся, — выплюнул каждое слово он. — Он мёртв. Она ахнула, прижала руки к груди, и в этом жесте было столько театральности, что Гермиона не поверила. Но Офелия смотрела на Драко, и в её глазах медленно, очень медленно, безумие сменялось чем-то другим. Болью? Страхом? Она не могла понять. — От него не осталось ничего, — продолжал Драко, и его голос был ровным, холодным, как лезвие ножа. — Ни тела. Ни души. Ни следа. Он исчез. Как и все, кого ты мучила. Как и все, кого вы с ним убивали. Твоего мужа убил Поттер и теперь я ещё больше жалею, что это был не я. — Уолден, — выдохнула она со всхлипом, и в этом выдохе было столько боли, что Гермиона на секунду поверила. — Нет... НЕТ! Она закричала. Громко, пронзительно, так, что задребезжали стёкла в маленьких окошках подвала. Зик забился в угол, закрывая уши руками, и завыл.  — Ты мерзкий щенок! — кричала Офелия, брызжа слюной, и её лицо, ещё секунду назад такое бледное, налилось кровью. — Как ты смел! Он старше! Он лучше! Он генерал! А ты — ничтожество! Ничтожество, которое прячется за спиной тетки и вылизывает пятки Тёмному Лорду! Твоя фамилия сделала тебя и только! А он работал! Он сам строил свой путь к власти… Драко не двигался. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ничего. Только та пустота, которую годами вытачивали пытки, убийства, приказы, от которых нельзя отказаться. — Он мёртв, — повторил он, и в его голосе не было злорадства. Только факт. — И ты скоро присоединишься к нему, если не скажешь, где Дафна. Офелия замерла. Её крик стих, превратившись в хриплое, прерывистое дыхание. Она смотрела на Драко, на его палочку, на его лицо — и в её глазах медленно, очень медленно, угасал огонь. Не безумие — то, что было за ним. Пустота. Такая же, как в этом подвале. Такая же, как в её душе. Её взгляд можно было сравнить с трупом, в нем не было ничего. — Без него нет смысла... — Офелия что-то бурчала себе под нос, смотря в никуда. Её голос был тихим, монотонным, будто она разговаривала сама с собой. — Я так долго терпела его. Этих шлюх. Побои. Унижения. Но он любил… любил только меня… Она провела рукой по стене, оставляя кровавый след. — А теперь он ушёл. И я... я даже не знаю, кто я без него. — Ты ещё можешь сохранить себе жизнь, — сказал Драко, и в его голосе не было сочувствия. Только холодный, расчётливый торг. — Говори.  Она подняла на него взгляд. В её глазах не было страха. Не было надежды. Только та самая пустота, которая остаётся, когда человек теряет всё, даже себя. А потом — ухмылка. Кривая, страшная, полная того самого безумия, которое она прятала за маской покорности. Она подняла руку с палочкой. Драко поставил щит — золотистый купол накрыл его, готовый отразить любое заклятие. Но она и не собиралась нападать на него. Офелия посмотрела на свою палочку. На свои руки, в крови, в грязи, в чужой боли. На платье, которое когда-то было белым. — Авада Кедавра, — прошептала она. Зелёный свет вырвался из кончика палочки, ударил ей в грудь, и её тело обмякло. Глаза закатились, рот открылся в беззвучном крике, и она рухнула на пол, как тряпичная кукла. Белое платье, в котором она мучила девушек, стало её прощальным платьем. Кровь растекалась под ней, смешиваясь с грязью и пылью. Алая, яркая, живая. Гермиона смотрела на неё и не могла отвести взгляд. — Она... — начала она, но голос сорвался. — Выбрала свой путь, — закончил Драко. Он опустил палочку, убрал щит. Подошёл к телу, наклонился, закрыл ей глаза. — Так даже проще. Для всех. Зик подбежал к мёртвой хозяйке. Он бегал вокруг её тела, судорожно, бессмысленно, хватая себя за уши, за одежду, за лицо. Его беззвучные рыдания сотрясали маленькое тело, и он раскачивался, как в трансе. — Зик не сохранил, Зик не уберёг, Зик никчёмный, Зик плохой, Зик... — Как мы узнаем, где она? — взмолил Блейз. Его голос срывался, ломался, превращался в хрип. Он сжимал палочку так, что костяшки побелели, и метался по подвалу, заглядывая в каждый угол, за каждую бочку, за каждую тень. — Где моя Дафна? Где?! — На улице была пристройка, — вспомнила Грейнджер, и слова вырывались из неё тяжело, будто она выталкивала их из груди. — С решётками на окнах. Возможно, там они держат других... Может, Дафна тоже там. Блейз не дослушал. Он рванул наверх, перепрыгивая через ступени, и его шаги застучали по каменному полу, удаляясь, затихая, исчезая в темноте коридора. — Драко, — Гермиона схватила Драко за запястье, останавливая, впиваясь пальцами в его руку, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. — Эти девушки... им нужна помощь. Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было просьбы. Было требование. — Пожалуйста, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что он не мог отказать. — Гермиона... — выдохнул парень, и в его голосе слышалась усталость, которая не проходила даже здесь, даже сейчас. Но он взглянул на её глаза — налитые слезами, горящие, умоляющие. И сдался. — Хорошо, мы поможем им, — сказал он. — У меня есть план. Но сначала нужно найти Дафну. — Да, сначала Дафна, — согласилась девушка, и напряжение в её плечах чуть спало. Драко перевёл взгляд на домовика. Зик всё ещё сидел на полу, обхватив колени руками, и раскачивался. — Зик, — окликнул его Малфой. Голос его был твёрдым, властным, и эльф замер, подняв заплаканное лицо. — Ты теперь свободен. Или у тебя есть другие хозяева? — О, Зик теперь никому не нужен, — прошептал домовик, и в его голосе было столько горечи, что у Гермионы сжалось сердце. — Зик не сохранил жизнь своим хозяевам. Зик никчёмный. Зик мусор. — У Макнейра больше нет родных? — уточнил парень. — Нет, — замотал тот головой, и его уши захлопали по щекам. — Зик никому не нужен. Зик остался один. — Значит, теперь ты будешь служить ей, — отрезал Драко и указал на Грейнджер. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он бросил на неё взгляд, который заставил её замолчать.  — Служить? — Зик поднял на неё свои огромные глаза, полные ужаса и надежды. — Мисс, вы правда разрешите служить вам? — Да, она согласна, — ответил Драко за неё, и в его голосе не было сомнений. — Зик примет это за честь, — поклонился домовик Гермионе, коснувшись лбом пола. — А теперь, — Драко наклонился к нему, и его голос упал до шёпота, — позаботься об этих девушках. Окажи им помощь. Принеси все зелья, какие есть. И никому не смей ничего говорить о том, что здесь произошло. И о том, кому ты теперь служишь. Понял? — Зик понял, — ответил эльф и, не поднимаясь с колен и побежал к камерам. — Ты не спросил меня, — сказала Гермиона, когда он ушёл. — А нужно было? — спросил Драко, поднимаясь. Он отряхнул мантию, даже не глядя на неё, будто разговор был закончен, будто всё уже решено. — Ты бы отказалась, я бы уговорил тебя, и в итоге всё закончилось бы так же. Так зачем тратить время? — Малфой! — Гермиона пихнула его в плечо — не сильно, но с такой злостью, что он даже покачнулся. — Не смей решать за меня! Она шагнула вперёд, обогнала его, но он догнал её одним движением. — Я не решал, — сказал он, и в его голосе появились нотки раздражения. — Я просто сократил нам время. — Нет, Драко, ты решил, — развернувшись, она ткнула ему в грудь пальцем, вкладывая в этот жест всю свою обиду, всю злость, всё, что накопилась. — Ты постоянно решаешь за меня. Словно... Она запнулась. Слова застряли в горле, превратились в ком, который не давал дышать. — Словно я всё ещё твоя рабыня, — прошептала она, и голос её надломился. Тишина. Драко смотрел на неё. В его глазах, только что холодных и пустых, мелькнуло что-то — боль? Сожаление? Она не могла разобрать. — Гермиона... — Нет, — перебила она, отступая на шаг. — Не надо. Не надо оправданий. Я просто... я просто хочу, чтобы ты иногда спрашивал. Не решал. Не приказывал. Спрашивал. Он молчал. Долго. Так долго, что она уже пожалела о сказанном. — Ты права, — сказал он наконец. — Я... привык. Привык все контролировать. Ты не рабыня. Нет. Он шагнул к ней. Осторожно, будто боялся спугнуть. — Прости, — сказал он, и это слово прозвучало так непривычно, так тяжело, будто он вытаскивал его из себя с мясом. — Я постараюсь... спрашивать. Она смотрела на него долгие секунды. В его глазах не было лжи. — Ладно, — выдохнула она. — Ладно. Он протянул руку и она взяла её. — Идём, — сказал он. — Блейз, наверное, уже обыскал всё. Они пошли наверх. Вместе. Оставляя за спиной подвал, полный боли, и женщину, которая выбрала смерть. И надежду, которая всё ещё теплилась в их сердцах.