Смелые девушки

Ночь прошла для Гермионы непросто. После этих дней она ужасно хотела спать. Тело едва функционировало — каждый мускул ныл, каждая кость, казалось, скрипела при малейшем движении. Ноги отказывались её держать, когда она попыталась встать в первый раз, и она рухнула обратно на подушки, чувствуя, как темнота снова затягивает её в свою воронку. Драко заснул с ней. Она помнила, как он лёг рядом, как обнял, как прошептал что-то в её волосы — что-то тёплое, успокаивающее. Но когда девушка проснулась в первый раз, сжимая простыни, его не оказалось рядом. Только холодная пустота на той стороне кровати. На столе лежал клочок бумаги с торопливо написанными словами. Она узнала его почерк — резкий, нервный, словно он писал на бегу, боясь, что каждая секунда промедления может стоить жизни. «Меня вызвали. Спи сладко, котёнок». Гермиона сжала записку в руке, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами. Вызвали.  Куда? Зачем? Надолго? Она не знала. Она никогда не знала. Несколько раз за ночь она просыпалась от собственного крика. Сначала — тихого, сдавленного, больше похожего на всхлип. В третий раз — громкого, от которого, казалось, задрожали стены. Пустые глаза измученных девушек приходили в её сон. Каждый раз они смотрели на неё — безмолвно, умоляюще. Они просили о спасении, протягивали к ней руки, и она бежала к ним, без палочки, сквозь усталость и страх, спотыкаясь о камни, падая, поднимаясь снова. Но никогда не успевала. Они умирали. Всегда по-разному. Иногда — тихо, закрывая глаза, будто засыпая. Иногда — с криком, который застревал в горле, превращаясь в хрип. Иногда — смотря прямо на неё, и в их взгляде не было упрёка. Только боль.  Последний сон был другим. Она стояла в темноте. Холодный каменный пол под ногами, сырой воздух, который тяжело входил в лёгкие. Знакомый запах — крови, плесени, смерти. Она узнала это место. Гермиона хотела развернуться и бежать, но ноги не слушались. Они сами несли её вперёд, мимо пустых камер, мимо тех, где лежали мёртвые. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но она не могла остановиться. Последняя камера. Дверь была открыта. Она шагнула внутрь. На грязном тюфяке, в углу, скрючившись, лежало тело. Каштановые волосы разметались по камню, смешиваясь с грязью. Бледная рука безвольно свисала вниз, пальцы касались лужи крови. Гермиона закричала. Она смотрела на себя — избитую, раздетую, едва живую. На своё лицо, которое было неузнаваемым. На свои глаза — пустые, остекленевшие, смотрящие в никуда. — Почему ты не спасла меня? — прошептали её собственные губы. — Почему? — Я пыталась, — ответила она, падая на колени. — Я пыталась... — Недостаточно, — сказали мёртвые глаза. — Ты всегда пытаешься недостаточно. Она протянула руку, чтобы коснуться себя, но пальцы прошли сквозь тело, как сквозь дым. — Я здесь, — прошептала она. — Я здесь... — Ты опоздала, — ответил голос — её собственный голос, но чужой, мёртвый. — Ты всегда опаздываешь. Гермиона открыла глаза. Кожа покрылась холодным потом. Волосы прилипли к вискам, рубашка промокла насквозь. Сердце стучало где-то в горле, готовое вырваться наружу. Она лежала, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, где она. Комната Драко.  Свечи догорели, оставив после себя только восковые лужицы. За окнами светило солнце — яркое, почти наглое, пробивалось сквозь тяжёлые шторы, оставляя золотистые полосы на паркете. Медленно уходящее в закат, оно окрашивало небо в оранжево-розовые тона, и в этом было что-то неправильное. С последними событиями она сбила свой режим, который и так хромал. Она села на кровати, хватая ртом воздух, и провела дрожащей рукой по лицу. — Это была не я, — прошептала она. — Это была не я.  Но сон не отпускал. Он въелся под кожу, остался там, в темноте, где пустые глаза смотрели на неё с укором. Она подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. Смотрела на сад, на деревья, которые качал ветер, на небо, которое медленно темнело. Зажмурив глаза, она сделала несколько глубоких вдохов. Считала до десяти. Потом до двадцати. Воздух входил в лёгкие, горячий, спёртый, но она старалась не замечать. Мягко поглаживала маленькую жизнь под своим сердцем — единственное, что сейчас держало её на плаву. Толчок. Слабый, едва уловимый, но такой живой. Гермиона открыла глаза. Стянула с себя грязную одежду — ту, в которую въелся запах смерти. Сырой, сладковатый, приторный. Он застревал в ноздрях, в горле, в самой душе. Ткань противно шуршала, когда она стаскивала её через голову, путалась в волосах, цеплялась за плечи. Грейнджер бросила её на пол, даже не взглянув. Не хотела больше видеть. Не хотела помнить. Она направилась к ванной комнате. Ноги ступали по холодному каменному полу, каждый шаг отдавался глухим эхом в пустоте. Пальцы дрожали, когда она повернула кран, и вода с шумом хлынула в ванну — горячая, почти обжигающая, поднимающая клубы пара. Гермиона подошла к зеркалу. Она посмотрела в свои глаза. Карие, когда-то, ещё давно, полные жизни, надежды, веры в то, что добро победит. Теперь они были тусклыми, с красными прожилками от недосыпа и слёз. В них застыла усталость, которую невозможно было скрыть. Слёзы сами потекли из глаз. Тихие, горячие, они скатывались по щекам, падали на раковину, смешивались с капающей водой. Она не вытирала их. Не пыталась остановить. Сколько эта война отняла у неё? Родителей. Она стёрла их память своими руками. Их лица, их голоса, их любовь — всё исчезло, растворилось, будто их никогда и не было. Они жили где-то в Австралии, счастливые, без неё. И она не могла к ним вернуться. Не могла даже позвонить. Потому что они не помнили свою дочь. И потому что это было не безопасно для них. Друзей. Гарри, Рон, Джинни, Невилл, Полумна — многие выжили, но многие нет. Сьюзен... Сьюзен умерла в камере Макнейра, и Гермиона не смогла её спасти. Свободу. Она была пленницей в Малфой-мэноре. Да, теперь это звучало иначе, но стены оставались теми же. Она могла выходить в сад, но не могла уйти. Могла читать книги, но не могла покинуть этот дом, как свободная волшебница. Молодость. Война отняла у неё годы, которые должны были быть наполнены смехом, любовью, беззаботностью. Вместо этого были сражения, пытки, страх, смерть. Она никогда не будет той Гермионой. Карьеру. Она мечтала стать министром магии. Изменить мир к лучшему. Но сейчас она даже не знала, доживёт ли до завтрашнего дня. Жизнь в мире, где не нужно бояться. Каждое утро она просыпалась с мыслью: кто умрёт сегодня? Драко? Гарри? Нарцисса? Она сама? Её ребёнок? А сколько она отнимет ещё? При мыслях о родителях сердце болезненно сжалось, напоминая спрятанную боль. Она так долго закапывала её глубоко, не позволяла себе плакать, не позволяла себе думать. Но сейчас, стоя перед зеркалом, в пустой ванной, она не могла больше держать это внутри. Она закрыла глаза. Слёзы всё текли. Вода в ванне переливалась через край, заливая пол, но она не замечала. Она стояла и плакала — по родителям, по друзьям, по себе, по той девочке, которая когда-то верила, что мир справедлив. Пар окутывал её, скрывая отражение. Хорошо. Она не хотела видеть себя сейчас. Не хотела смотреть в глаза, в которых застыли слёзы, страх и та усталость, что копилась годами. Не хотела видеть морщины, которые рано легли на лицо, и тени под глазами, которые не проходили даже после долгого сна. Толчок. Ребёнок внутри шевельнулся — слабо, но настойчиво. Не как прежде — не требовательно, не беспокойно. Словно успокаивая мать. Словно маленькая жизнь внутри неё чувствовала её боль, её отчаяние, её страх.  Гермиона положила руку на живот, в попытке прийти в себя. Пальцы дрожали, когда они коснулись твёрдой, округлой поверхности. Кожа была натянутой, горячей — ребёнок рос, и это было заметно не только ей, но и всем, кто смотрел. Она больше не могла скрывать беременность свободными платьями и просторными свитерами. Живот выдавал её. Она сфокусировала взгляд на своём отражении в запотевшем зеркале. Сквозь пар она видела лишь смутные очертания — бледную кожу, тёмные волосы, прилипшие к вискам, и этот круглый, тяжёлый живот, который изменил всё. Она почти ахнула, когда поняла, как он вырос. Когда она в последний раз смотрела на себя? Время потеряло смысл в этой бесконечной череде событий. Она не замечала, как меняется её тело, как округляются бёдра, как грудь становится тяжелее, как появляются новые, незнакомые линии. А теперь до родов осталось всего несколько месяцев. Сердце забилось быстрее. Дыхание перехватило. Она смотрела на свой живот и не могла отвести взгляд. Это пугало её. Не только сами роды — боль, кровь, риск. Не только неизвестность — выживет ли она, выживет ли ребёнок. Пугало то, в какой мир она пустит их с Драко ребёнка. Мир, где правят Тёмный Лорд и его Пожиратели. Мир, где чистокровные аристократы смотрят на неё с презрением, а её малыша будут называть «полукровкой» или даже «грязнокровкой». Мир, где война не заканчивается, а лишь затихает на время, чтобы вспыхнуть с новой силой. Она легким заклинанием убрала вылившуюся воду и опустилась в ванную, чувствуя, как тепло обволакивает тело, как напряжение уходит, как страх отступает. Не исчезает — но отступает. Ребёнок внутри успокоился. Тоже чувствовал тепло. Тоже ждал. *** Выходя из ванны, девушка была рада тому, что снова может в пару секунд высушить свои волосы. Одно движение палочкой — и влажные пряди стали мягкими, шелковистыми, больше не липли к лицу и шее. Магия вернулась к ней, и это было так привычно, так правильно, что она почти улыбнулась. Открыв дверь, она замерла от неожиданности. У кровати стояла Морвенна, поставив руки на бока. Её поза была воинственной — маленькое тельце напряжено, подбородок приподнят, огромные глаза сверкают праведным гневом. А напротив, сминаясь с ноги на ногу и нервно теребя край своей рваной серой простыни, стоял Зик. Он выглядел жалким — уши опущены, голова втянута в плечи, взгляд метался от Морвенны к двери. Увидев Грейнджер, уши домовика поднялись, а глаза засияли. Он сделал шаг вперёд, явно собираясь подойти к ней, но Морвенна властным движением указала ему стоять на месте. — Мисс! — защебетала она, и в её голосе слышалось возмущение. — Этот незнакомец говорит, что он якобы ваш личный домовой эльф! Но Морвенна знает, что у молодой мисс нет эльфов. — Она с гордо поднятой головой продолжала тараторить, явно довольная собой. — Что мисс Гермиона возражает против… пораб…порабощения эльфов! Гермиона почувствовала, как щёки заливает краской. От её напоминания про права домовиков девушке стало неловко. Да, она действительно всегда выступала против рабства эльфов. Да, она пыталась освободить Добби, создавала «Г.А.В.Н.Э.», спорила с Роном и Гарри на эту тему. Но сейчас... сейчас это было не её идеей. — Морвенна, — начала она мягко, — это правда. Зик теперь... Гермиона вздохнула. Зик смотрел на неё с такой надеждой, что у неё сжалось сердце. — Зик, — сказала она, подходя к нему, — ты хочешь быть моим эльфом? — Зик хочет! — воскликнул домовик, и его голос дрожал. — Зик хочет служить мисс. Зик будет хорошим эльфом. Зик не будет плохим. Зик... — Тише, — остановила она его, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты не должен ничего доказывать. Если ты хочешь остаться со мной — оставайся. Но ты будешь не рабом. Ты будешь... частью семьи. Морвенна ахнула. — Семьи? — переспросила она, и в её голосе смешались ужас и восхищение. — Семьи, — повторила Гермиона. — Зик будет получать плату. Выходные. Свою комнату. И уважение. Зик смотрел на неё, и по его морщинистым щекам текли слёзы. — Зик... Зик не знает, что сказать... — Скажи «спасибо», — подсказала Морвенна, и в её голосе уже не было возмущения. Только удивление. — Спасибо, мисс, — прошептал Зик. — Спасибо. Гермиона улыбнулась. Погладила его по голове. — Добро пожаловать в семью, Зик. Домовик стоял и смотрел на неё не отрываясь. Его огромные, выцветшие глаза были полны слёз, благодарности и чего-то ещё — того, чему она не могла найти названия. Он ждал. Ждал приказа, указания, хотя бы слова. Девушка растерялась — она не привыкла, чтобы кто-то так на неё смотрел. Морвенна поняла это раньше, чем Гермиона успела открыть рот. — Идём, Зик, — сказала она мягко, и в её голосе не было прежней воинственности. — Я покажу тебе дом. И познакомлю со всеми.  Она улыбнулась — широко, искренне, и Зик, всё ещё не веря, кивнул. — Да, отличная идея, — с облегчением согласилась Гермиона. — и Морвенна, найди для Зика что-то получше этой грязной простыни. Морвенна взяла Зика за руку и уже направилась к двери, но на пороге остановилась. — Мисс, — сказала она, обернувшись, и в её голосе появилась неуверенность. — Может, вы хотите проведать мисс Гринграсс? Гермиона на секунду задумалась. Астория. Её лицо, искажённое ненавистью, её голос, полный яда… Зачем ей проведывать Асторию? А потом её глаза вспыхнули. — Дафна здесь?! — не сдержав крика, спросила она, и голос её сорвался. — Да, — ответила Морвенна, и её улыбка стала шире. — Мистер Забини привёз её к нам. Едва живую, — добавила она, и в её голосе появилась грусть. — Но мама отлично разбирается в травах и зельях. Сейчас мисс Дафне уже лучше. Она ещё слаба, но... она будет жить. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. Дафна. Жива.  Дафна, которую они нашли в том проклятом подвале, которую Блейз нёс на руках, которую она поили зельями, боясь, что каждое её дыхание может стать последним. Дафна, которая рисковала жизнью ради неё. — Где она? — спросила Гермиона, и в её голосе не было вопросов. Только требование. — В восточном крыле, мисс, — ответила Морвенна. — В комнате с голубыми обоями. Мама сказала, что ей нужен покой, но... — она сделала паузу, — я думаю, она будет рада вас видеть. Гермиона кивнула. Быстро накинула халат, завязала пояс. — Спасибо, Морвенна, — сказала Грейнджер, выбегая из комнаты. Она вышла в коридор. Ноги несли её к восточному крылу, к комнате с голубыми обоями, к Дафне. К подруге, которая чуть не умерла из-за неё. Дверь была приоткрыта. Гермиона толкнула её. Дафна лежала на кровати, бледная, с тёмными кругами под глазами. Её светлые волосы разметались по подушке, руки покоились поверх одеяла, на одной из них виднелась капельница — тонкая трубочка тянулась к стеклянному флакону, где медленно капало укрепляющее зелье. Близко к кровати стояло уютное кресло с мягкой обивкой цвета слоновой кости. Оно пустовало. Забини тоже не было в доме. Она заняла его место, осторожно, чтобы не задеть капельницу, опустилась в кресло. Бережно взяла подругу за руку — пальцы Дафны были холодными, тонкими, почти прозрачными. Дафна открыла глаза. Её белки были красными из-за лопнувших капилляров. На шее виднелись следы пальцев — синие, фиолетовые, они обвивали горло, как ожерелье чужой ненависти. А на руке, на том же месте, где у Гермионы красовались неровные буквы «грязнокровка», у Дафны было вырезано другое слово: «предательница». Гермиона смотрела на эту надпись и чувствовала, как к горлу подступает ком. Она знала эту боль. Знала этот страх. Знала, каково это — носить на себе клеймо, которое никогда не исчезнет. Заметив взгляд Гермионы, Дафна мягко улыбнулась. Слабо, едва заметно, но в этой улыбке было столько жизни, что у Грейнджер перехватило дыхание. — Будем считать, что у нас парные татуировки, — прошептала она, и в её голосе, несмотря на слабость, слышалась та самая, знакомая, лёгкая насмешка. — Прости, — со всхлипом выдавила Гермиона, проводя рукой по её шраму. Пальцы дрожали, когда она касалась неровных букв. — Прости, что втянула тебя в это. Прости, что ты... — Я сама решилась, Гермиона, — перебила Дафна, и её голос, надломленный, но твёрдый, заставил Гермиону замолчать. — И не забывай, что от исхода этой войны зависит не только ваше с Драко будущее. Не только твой ребёнок. Не только Блейз. Я тоже хочу жить в мире, где не нужно бояться. Где меня не продадут за союз. Где я сама выбираю, с кем быть. — Дафна... — Я бы ничего не поменяла, если бы вернулась назад, — продолжила она, и в её глазах, красных, уставших, зажёгся тот самый огонь, который Гермиона так ценила в ней. — Благодаря этому поступку спасено столько девушек, Гермиона.  Она сжала руку подруги — слабо, но настойчиво. — Я рада, что наконец смогла сделать что-то стоящее. А не прятаться за своим страхом. Не улыбаться отцу, пока внутри всё горит. Не смотреть, как другие рискуют, и делать вид, что меня это не касается. Гермиона смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, и она не вытирала их. — Ты не пряталась, — наконец сказала она. — Ты была умной. Ты выживала. — Я боялась, — ответила Дафна. — Каждый день. Каждую ночь. Я боялась, что меня раскроют. Что Блейз пострадает из-за меня. Что вы все... что я подведу вас. — Ты не подвела, — прошептала Гермиона. — Ты спасла их. Ты спала так много жизней. Они сидели так, держась за руки, и молчали. За окном медленно темнело, тени удлинялись, наползали на стены, и в комнате становилось всё тише. Только капельница мерно капала, отсчитывая секунды, которые возвращали Дафну к жизни. — Блейз ушёл, — с грустью сказала блондинка, и в её голосе слышалась усталость. — Сказал, что не может пропустить собрание. Что Тёмный Лорд вызвал всех. Что если он не явится... Она не договорила. Не нужно было. — Драко тоже нет, — тихо ответила Гермиона. — Да, он заходил за пару часов до того, как ушёл Блейз, — Дафна повернула голову, посмотрела на подругу. — Он был в своём жутком костюме. Гермиона опустила глаза, раздумывая о нём. О том, как он стоял на пороге, бледный, уставший, с тёмными кругами под глазами.  — Эй, залезай ко мне, — Дафна свободной рукой подняла одеяло, приглашая подругу рядом. Гермиона слабо улыбнулась, скинула тапки и осторожно, чтобы не задеть капельницу, легла рядом. Подушка пахла лавандой и чем-то ещё — свежестью, чистотой, жизнью. — Что знают твои родители? — спросила Гермиона, глядя в потолок. — Главное то, чего они не знают, — выдохнула Дафна, и в её голосе слышалась горечь. — Я не могу вернуться к ним в таком виде. Не могу объяснить, где была. Что со мной сделали. Поэтому... — она прикусила губу, — пришлось попросить помощи у Астории. — Она знает? — с ужасом спросила Гермиона, приподнимаясь на локте. — Нет, — Дафна покачала головой, и в её глазах мелькнула вина. — Блейз наложил на неё Империо. Я не одобряю этого, но он прав. Иногда приходится идти против принципов. Она замолчала на секунду, и её голос стал почти мёртвым, лишённым эмоций. — Поэтому она съездила к родителям и сказала, что мы якобы уезжаем на некоторое время в Сентропе. На отдых. Что нам обеим нужно сменить обстановку после всех этих событий. Отец поверил. Он всегда верит Астории. Гермиона смотрела на неё, и в её голове крутились мысли. — Это ужасно, — прошептала Гермиона. — Использовать Империо... — Знаю, — перебила Дафна. — Но у нас не было выбора. Если бы родители узнали правду, они бы приехали. Устроили бы скандал. Узнали бы обо всем. И тогда... — она замолчала, сглотнув. — Поэтому... пусть будет Империо. Пусть будет ложь. Главное, чтобы все это осталось в тайне. Они лежали в тишине, слушая, как капает зелье из капельницы, как где-то в доме скрипят половицы, как ветер завывает за окном. Тени от пламени камина плясали на стенах, отбрасывая причудливые силуэты, и в этом танце было что-то успокаивающее. Напоминание о том, что жизнь продолжается. Что тепло ещё есть. Что они не одни. — Дафна… — Гермиона повернула голову к подруге, вглядываясь в её бледное, но такое родное лицо. — Не думай никогда, что ты трусиха. Ты одна из самых смелых девушек, которых я знаю. Она слегка усмехнулась, вспоминая ещё одну очень смелую рыжую девчушку, по которой тосковала. — Знаешь, Гриффиндор подошёл бы тебе больше, — добавила она. — Ну уж нет, — усмехнулась в ответ Дафна, и в её голосе, несмотря на слабость, слышалась та самая, знакомая, слизеринская гордость. — Ты ещё не знаешь меня так хорошо. Но я самая настоящая слизеринка. Она сделала паузу, и её глаза, красные, усталые, блеснули в свете камина. — Я просчитываю каждый шаг. Я думаю о последствиях. Я не лезу вперёд, не подумав. Я выбираю момент. Я выбираю битву. Я выбираю, когда рисковать, а когда — отступить. — И что, это плохо? — спросила Гермиона. — Нет, — ответила Дафна. — Это умно. Она повернулась к подруге, и в её взгляде было что-то новое. Что-то, что Гермиона не видела раньше. — Ты лезешь вперёд, не думая, — сказала Дафна. — Это делает тебя храброй. Но иногда — безрассудной. Я же... я думаю. Я просчитываю. Это делает меня осторожной. Но иногда — трусливой. — Ты не труслива, — возразила Гермиона. — Я боялась, — призналась Дафна. — Годами. Боялась отца, боялась Астории, боялась, что меня раскроют. Боялась, что Блейз пострадает из-за меня. Боялась, что вы все... что я подведу вас. — И что изменилось? — Всё, — Дафна сжала её руку. — Я поняла, что страх не уходит, если его игнорировать. Он только растёт. Его нужно победить. Сделать шаг. Рискнуть. Она улыбнулась — слабо, но искренне. — Я рискнула. И теперь я здесь. Жива. С тобой. И я не жалею. Гермиона смотрела на неё, и в её голове крутились мысли. О храбрости. О страхе. О выборе. — Ты права, — сказала она наконец. — Мы разные. Но мы дополняем друг друга. — Поэтому мы и выиграем, — ответила Дафна. — Вместе. Они снова замолчали. Тишина была тёплой, уютной, почти домашней. Слышно было только, как за окном ветер играет с голыми ветвями деревьев, заставляя их тихо постукивать по стёклам. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук был почти успокаивающим. Немного собравшись с духом, Гермиона затеребила край одеяла. Пальцы её нервно скручивали ткань, разглаживали, снова сжимали — она не знала, как спросить, боялась ответа, но должна была знать. Не могла не спросить. Не после всего, что они пережили. — Дафна, — начала она, и голос её дрогнул. — Что они делали с тобой? Блондинка отвела взгляд. Её глаза вновь наполнились слезами — они блестели в свете камина, переливались, как хрусталь, готовый разбиться. Воспоминания окутали девушку, сжали, не давали дышать. Она сжала руки в кулаки — так сильно, что побелели костяшки, а ногти впились в ладони, — сдерживаясь, не позволяя себе сломаться. Её губы дрожали, но она молчала. — Можешь не говорить, — быстро добавила Гермиона, беря её за руку, чувствуя, как дрожат холодные пальцы. — Главное, что сейчас ты здесь. И они больше не смогут причинить боль ни тебе, ни кому-то ещё. Дафна выдохнула — долго, тяжело, будто выдыхала часть той боли, что копилась внутри. Дрожащими пальцами заправила прядь волос за ухо, и в этом жесте было столько усталости, что у Грейнджер сжалось сердце. Она видела, как подрагивают ресницы подруги, как она кусает губу, чтобы не заплакать. — Что с... — Дафна сглотнула ком в горле, который не пускал воздух. — Что с Макнейром? — Он мёртв, — ответила Гермиона, и в её голосе не было радости. Только усталая, выжженная констатация факта. Она смотрела на свои руки, сложенные на одеяле, и не поднимала глаз. — Как? — Дафна посмотрела ей в глаза. В её взгляде не было жалости к палачу — только любопытство. И облегчение. Такое глубокое, что оно, казалось, вымывало весь страх, что копился годами. — Гарри его убил, — Гермиона опустила голову, разглядывая рисунок на одеяле, но не видя его. — Если бы не Гарри... я не знаю, как бы всё это закончилось для нас с Драко. Макнейр был сильным. Опытным. Безумным. А мы... мы были на пределе. Она тяжело вздохнула — так, будто выдохнула часть той тяжести, что давила на плечи. — Я не одобряю насилие, — сказала Гермиона, и в её голосе появилась горечь. — Но сажать некоторых людей в Азкабан — это милость. Слишком большая милость. Слишком гуманная. Они не заслуживают даже этого. Она подняла глаза на Дафну, и в её взгляде была такая боль, что у блондинки перехватило дыхание. — Ты знаешь, что они делали с теми девушками? — спросила Гермиона, и голос её дрожал. — Я видела их. Я видела их лица. Их тела. Я видела Сьюзен. Она была... она была моей подругой. И я не смогла её спасти. Дафна молчала. Смотрела на неё долгие секунды, а потом кивнула. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, что они делали. Я чувствовала это на себе. Не так долго, как другие, но... достаточно. Она сжала руку Гермионы. — Самое страшное — это не боль, — прошептала она. — Самое страшное — это когда ты начинаешь верить, что они правы. Что ты заслуживаешь этого. Что ты действительно предательница. Что ты ничтожество. И единственная мысль, которая крутится в голове — смерть. — Ты не ничтожество, — сказала Гермиона, и в её голосе была сталь. — Ты — героиня. Ты спасла девушек. Ты рисковала жизнью. Ты... — Я знаю, — перебила Дафна. — Я знаю теперь. Но тогда... тогда я была готова умереть. Просто чтобы перестать слышать их голоса. Чтобы не чувствовать боли, не чувствовать унижения. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не тяжёлой — очищающей. Будто они обе выдохнули часть того, что душило их. — Ты права, — неожиданно сказала Дафна. — Некоторые люди не заслуживают второго шанса. Не заслуживают даже первого. — Макнейр не заслуживал ничего, — ответила Гермиона. — Кроме смерти. — И он её получил, — закончила Дафна. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, но какие-то... правильные. Будто мир на секунду восстановил равновесие. Будто справедливость, пусть и жестокая, всё же восторжествовала. Гринграсс положила голову на плечо Гермионы. Её светлые волосы рассыпались по плечу подруги, щекотали шею, но Грейнджер не двигалась. Она чувствовала тепло Дафны, её дыхание, её пульс — живой, ровный, успокаивающий. Глаза Гермионы начали слипаться. Веки тяжелели, становились свинцовыми, и она почти не сопротивлялась. Страх увидеть новые кошмары немного отпускал — не уходил вовсе, это было бы слишком хорошо, но здесь, с Дафной, ей было спокойнее. Стены комнаты перестали давить. Тени замерли, перестали плясать, угрожая. Даже капельница, тихо отсчитывающая капли, казалась теперь не напоминанием о боли, а убаюкивающим ритмом. Гермиона выдохнула. Напряжение, которое держало её последние часы, начало отпускать. Плечи опустились, пальцы разжались, дыхание стало глубже. Грейнджер провалилась в темноту. Не сразу — она чувствовала, как сознание цепляется за реальность, не хочет отпускать, боится того, что ждёт за закрытыми веками. Но тепло Дафны, её дыхание, её пульс — всё это убаюкивало, успокаивало, обещало, что она не одна. *** За завтраком в комнату зашла Нарцисса. Женщина мило улыбнулась, увидев Гермиону, её взгляд зацепился за обтянутый ночной рубашкой живот. В её глазах было тепло, почти материнское, и какая-то странная, тихая гордость. — Гермиона, я кое-что тебе принесла, — таким непохожим на Нарциссу голосом сказала она. Мягким, почти робким. Будто она боялась, что подарок не примут. — Если оно тебе понравится, то можешь надеть его. Женщина положила белый чехол на кровать. Длинный, тяжёлый, из плотной ткани, переливающейся в свете утреннего солнца. Гермиона отпила вишнёвого сока — терпкого, сладкого, чуть кисловатого на послевкусии, — поставила стакан на поднос и подошла к миссис Малфой. Её босые ноги утопали в мягком ковре, и она чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Что-то было в этом свёртке. Что-то важное. — Нарцисса, вы надарили мне уже и так слишком много одежды, — замялась она, теребя край ночной рубашки. — Я даже не успеваю всё это носить. Но если это что-то, что сможет скрыть его... — она положила руку на живот, — то я буду очень рада. — Это не просто одежда, дорогая, — ответила Нарцисса, и в её голосе появилась та самая, знакомая, аристократическая нотка. Торжественная. Будто она собиралась открыть нечто большее, чем просто наряд. Она потянула замочек — серебряный, изящный, с маленькой змейкой, обвивающей язычок. Металл блеснул в свете камина. Ткань чехла зашуршала, разошлась по швам, открывая то, что было внутри. — А на счёт живота можешь не переживать, — добавила Нарцисса, не глядя на неё. — Оно подстраивается под любой размер. Такова магия этого платья. Нарцисса достала платье. Белое. Ослепительно белое, как первый снег, как облака в ясный день, как что-то чистое, что не должно было существовать в этом мире войны и крови. Пышная юбка, расшитая золотыми нитями, струилась в её руках, переливалась на свету, словно живая. Каждая нить горела, отбрасывая блики на стены, на потолок, на лица. Золото сверкало, как солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи. Гермиона ахнула. Не сдержалась. Просто ахнула, прижав ладони ко рту, потому что поняла. Поняла, что это. Свадебное платье. — Нарцисса... — выдохнула она, и голос её сорвался. — Это... это же... — Свадебное платье рода Малфоев, — закончила за неё Нарцисса, и в её глазах блестели слёзы. — Его надевали все женщины нашей семьи. В день, когда становились частью рода. По-настоящему. Она провела рукой по ткани, и золотые нити вспыхнули, отзываясь на прикосновение. — Моя свекровь носила его. Я носила его. Астория... — Нарцисса махнула рукой, и в этом жесте было столько пренебрежения, — она сшила себе новое платье. Дорогое, красивое… Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила: — И теперь... теперь я хочу, чтобы его надела ты. — Но... но ведь наш брак с Драко всего лишь фикция, — возразила Гермиона, не понимая. — Он нужен для защиты. Для ритуала. Для... это же не по-настоящему. — Нет, милая, — твёрдо сказала Нарцисса, и в её голосе зазвенела сталь. — Твоя защита, конечно, важна. Ритуал — необходим. Но после него ты станешь миссис Малфой. По-настоящему. Перед магией, перед родом. Это будет настоящей свадьбой двух любящих людей. Она взяла Гермиону за руку, сжала её пальцы. — Пусть мы не можем устроить настоящую свадьбу. Пусть не будет гостей, цветов, музыки. Пусть никто не узнает об этом дне. Но ты должна почувствовать себя невестой. Хотя бы на минуту. Хотя бы для себя. Гермиона смотрела на платье. На золотые нити, которые горели, как маленькие солнца, вспыхивая и затухая в такт её дыханию. На белоснежную ткань, которая, казалось, светилась изнутри, будто впитала в себя свет всех свечей, что когда-либо горели в этом доме. На кружево, тонкое, изящное, будто сплетённое пауками-волшебниками, что трудились над ним веками. — Я... я не знаю, что сказать, — прошептала она, и голос её дрожал. — Просто примерь его, — мягко сказала Нарцисса, положив руку ей на плечо. — Я не заставляю тебя его надевать. Если оно не по душе — мы найдём другое. Но если понравится... — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, — я буду рада. — Хорошо, — выдохнула она. — Я примерю. Примерю перед ритуалом. Нарцисса высоко подняла брови. Её лицо, только что такое тёплое и мягкое, застыло в недоумении. В глазах что-то мелькнуло. — Драко ещё не сказал тебе? — спросила она, и в её голосе послышались нотки, которых Гермиона не могла распознать. — Мы не разговаривали особо после того, как он вернулся, — ответила Гермиона, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Он поспал, принял душ и снова исчез. Я даже не знаю, куда он ушёл. Нарцисса нахмурилась. Её брови сошлись у переносицы, губы сжались в тонкую линию. Она молчала долгие секунды, и в этой тишине Гермиона слышала только своё сердце, которое билось где-то в горле. — Ритуал будет сегодня вечером, Гермиона, — сказала Нарцисса, и её голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Поэтому тебе нужно подготовиться. Гермиона замерла. — Сегодня? — переспросила она, не веря. — Но...  Она замолчала, не договорив. — Время поджимает. Тёмный Лорд возвращается. Беллатриса начинает что-то подозревать. Астория... Астория видела тебя, — сказала Нарцисса. — Видела, как ты выходила из комнаты Драко. Видела, как ты держалась за живот. Она не дура. Она догадывается. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Поэтому сегодня, — закончила Нарцисса. — Мы не можем ждать. Гермиона кивнула. Не могла говорить. Слова застряли в горле. Нарцисса вышла, оставляя Грейнджер одну. А девушка осталась стоять посреди комнаты, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри поднимается волна страха, надежды и чего-то ещё — того, чему она не могла найти названия.