Свадьба

«Сегодня». Это слово крутилось на повторе в голове девушки. Сегодня она станет женой Драко. Сначала всё это было лишь формальностью. Только обряд, чтобы защитить их ребёнка. Но теперь… теперь она не знала, что это значит. Для неё. Для них с Драко. Ведь если они поклянутся перед магией, то будут связаны на всю жизнь. По-настоящему. В голове пробегали глупые, назойливые мысли. Как к этому относится сам Драко? Для него это ритуал или… Она не решилась закончить. Боялась, что ответ разобьёт ту хрупкую надежду, что теплилась где-то глубоко внутри. Гермиона плеснула в лицо холодной воды, отгоняя надоедливые мысли.  — Какая разница, — прошептала она, вглядываясь в своё отражение. — Главное, что мы будем в безопасности. Она упёрлась руками в раковину, и вдруг осознание накрыло ледяной волной: свадьба приближает её возвращение в Орден. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. Она так скучает по ним всем. По Гарри, по Молли, по общему смеху за ужином, по безопасности, которую дарило простое присутствие своих. Но что она скажет? «Привет, я беременна от Пожирателя смерти. А у вас как дела?» Её передёрнуло от этих мыслей. Рон. Милый, добрый Рон. Он накинется на неё с тысячью вопросов. Наверняка до сих пор ломает голову, почему она не пошла с ним. Она подняла голову и в зеркале, из открытой двери, увидела платье. Белоснежное, как у принцессы, которой она никогда не была. Оно висело на манекене в углу комнаты, переливаясь в утреннем свете. Ткань струилась, кружево обвивало лиф, шлейф лежал на полу, как облако. Платье было замечательным. Но она чувствовала, что недостойна его. До неё это платье носили девушки из благородных древних семей.Чистокровных.  Строгие линии лиц, гордые осанки, вера в превосходство крови. Это волновало её меньше всего — она знала, что ничем не хуже этих людей. Но сама мысль стать частью древней семьи, которая веками воздвигала на пьедестал идею о чистоте крови… пугала. Разъедала изнутри. «Я не становлюсь одной из них, — сказала она себе твёрдо, глядя в глаза собственному отражению. — Я просто надеваю платье. Просто произношу слова. Мои ценности остаются со мной». Но верила ли она в это? Или просто уговаривала себя, как ребёнка, который боится темноты? Стук в дверь заставил её вздрогнуть. Гермиона вышла из ванной, натягивая тёплую пижаму — мягкую, домашнюю, такую далёкую от белоснежного великолепия, что ждало её на манекене. Штаны были удобными, с эластичным поясом, который не давил на живот. Ткань приятно согревала заледеневшую от нервов кожу. Она забралась в них с почти детским упрямством, оттягивая момент. Дафна чуть приоткрыла дверь, заглядывая внутрь. Её лицо всё ещё вызывало беспокойство: обычно румяные щёки побледнели, в глазах не было прежнего живого огня. Только усталость и что-то похожее на тревогу. — Гермиона! Разве так должна выглядеть невеста? — удивилась она, переступая порог. «Невеста». Новое слово. Оно прозвучало в голове как чужое, надетое не по размеру. Гермиона поморщилась. — Ну, я даже не знаю, когда свад… ритуал, — она тяжело опустилась на диван, откинулась на спинку и положила руки на округлившийся живот, словно пытаясь успокоить не только себя, но и того, кто рос внутри. Пальцы нервно гладили мягкую ткань пижамы. — Драко ушёл, ничего не сказав. А Нарцисса… она просто ошарашила меня. — Она подняла глаза на подругу, и в её взгляде мелькнуло запоздалое понимание. — Стоп. Ты уже в курсе? То есть я единственная, кто узнаёт обо всём в последнюю минуту? — В её голосе прозвучала искра злости — знакомая, почти родная. Злость была безопаснее страха. — Драко сказал, — мягко ответила Дафна, садясь напротив в кресло. Её голос был тихим, успокаивающим, как тёплое молоко перед сном. Но Гермиону это только раздражало. — Драко… — она выдохнула его имя, будто пробуя на вкус. — Почему-то он забыл сказать об этом мне! — Гермиона, похоже, ты просто переживаешь перед свадьбой, — Дафна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. — И это совершенно нормально. — Волнуюсь? Нет. — Гермиона резко покачала головой, волосы хлестнули по щекам. — Дафна, если ты не заметила, нормально — это не про нас. Не про нас всех. У нас всегда всё идёт не так! Словно… словно мы обречены. — Она выдохнула последние слова на одном дыхании, и воздух в комнате, казалось, стал тяжелее. — Прости. Я веду себя глупо. Она повернула голову к окну, за которым серел холодный рассвет. Серое небо давило, сливаясь с верхушками замёрзших деревьев. Её ладони продолжали лежать на животе — защитным жестом, который стал уже почти бессознательным. Она вдруг остро, до боли, осознала, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности. По-настоящему. Без оглядки. — Гермиона, перестань нагонять ужас, — по-детски закатила глаза Дафна, и в этом жесте вдруг проскользнуло что-то от прежней, беззаботной девушки, какой она была до войны. Её взгляд с любопытством скользнул в сторону манекена с платьем. — Ты надевала его? — Нет, — честно выдохнула Грейнджер, проследив за её взглядом. — Оно… — Невероятное, — продолжила Гринграсс с тихим, почти благоговейным вздохом. — Да, но оно не для меня. — Гермиона прикусила губу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — не от грусти, а от странного, давящего чувства нереальности всего происходящего. — Оно для тебя. Или для Астории. А я в нём буду выглядеть… глупо. — Она нервно засмеялась, уронив голову на ладони. — О, Мерлин, я думаю о платье в самый разгар войны. Я схожу с ума. — Гермиона, ты не будешь выглядеть в нём как-то не так, — мягко, почти с материнской теплотой, сказала Дафна. Её голос был спокойным, убаюкивающим, как тёплый плед. — Оно невероятное. Как и ты. Да, его носили леди Малфой. Но и ты теперь ею будешь. Ты будешь строить эту семью дальше. Будешь опорой Драко. Матерью его ребёнка. От этих слов в груди Гермионы что-то сжалось. Болезненно, остро, так, что стало трудно дышать. Не от страха. От непривычной, пугающей тяжести ответственности. Она никогда не думала о себе в таких категориях. «Опора». «Леди». «Мать». Слова, которые принадлежали не ей. Но теперь… теперь они прилипали к ней, как вторая кожа. — А ещё, — хитро улыбнулась Дафна, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то хитрое, почти как у Астории, — его стоит надеть хотя бы для того, чтобы увидеть лицо Люциуса. Слова повисли в воздухе на секунду. А потом обе девушки рассмеялись. Смех был нервным, сбивчивым, но настоящим. Он разорвал тяжёлую тишину комнаты, впустив в неё что-то живое, человеческое. — Ты права, — выдохнула Гермиона, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Чёрт с ним, с платьем. Лицо Люциуса… это того стоит. — Что вы задумали? — дверь распахнулась, впуская Драко, Тео и Блейза. — Вы готовите покушение на его отца? — улыбнулся Нотт. Гермиона перевела взгляд на Тео и на мгновение забыла, что хотела ответить. Он был серый. По-настоящему серый — не метафорически, а буквально. Кожа потеряла последние оттенки жизни, под глазами залегли глубокие, тёмные тени, похожие на свежие синяки. Даже его вечная, немного сутулая осанка сгорбилась сильнее обычного, будто он нёс на плечах невидимый, неподъёмный груз. Но даже сейчас, измождённый, он шутил. Это было почти больно — видеть, как он притворяется. — А вот и нет, Тео, — прищурилась Дафна, и в её голосе прозвучала едва скрытая угроза. — Этот план — в отношении тебя. Нотт прижал руку к груди, изобразив глубочайшую, почти театральную обиду. Его глаза округлились, брови взлетели вверх. — О, Салазар, — протянул он, и на его лице медленно, как рассвет после долгой ночи, заиграла знакомая ухмылка. — Так всё же вы говорили обо мне? Я польщён, девочки. — Он обвёл комнату насмешливым взглядом, задержавшись на Драко и Блейзе. — Ох, мои дорогие друзья, не ревнуйте своих дам. Просто сложно устоять перед таким парнем, — он театрально провёл рукой по лицу, указывая на тени под глазами, — особенно с такими роскошными кругами под глазами. Это придаёт шарм, не находите? — Тише, Ромео, — съязвил Блейз, но в его голосе не было настоящей злости — только усталая, привычная ирония. Он перевёл взгляд на Гермиону, и его лицо стало чуть мягче. — Гермиона, у тебя тут… миленькая комната. Уютно. Для поместья Малфоев, конечно. Гермиона не сразу поняла, шутит он или говорит серьёзно. Но Дафна тихонько фыркнула, а Тео хмыкнул — и напряжение в комнате, казалось, стало чуть слабее. Драко, всё это время молча стоявший в дверях, шагнул внутрь. Его глаза скользнули по пижаме Гермионы — мягкой, домашней, такой несоответствующей торжественности момента. По её рукам, лежащим на животе привычным, почти бессознательным жестом. По лицу — шокированному, растерянному, но уже улыбающемуся. А после задержались на платье. Белоснежное, переливающееся в утреннем свете, оно висело на манекене, притягивая взгляды всех, кто входил в комнату. Драко смотрел на него долго. Слишком долго. С выражением, которое Гермиона не могла прочитать. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — почти с обидой произнесла Грейнджер, и в её голосе прозвучала не только злость, но и что-то более хрупкое — обида, которую она сама боялась признать. — Гермиона, ты хочешь, чтобы он сделал тебе предложение при нас всех? — взвизгнул Тео с преувеличенным ужасом на лице. — О, я бы посмотрел на это! — Нотт, — в один голос сказали Дафна и Блейз. Дафна — с усталой угрозой, Блейз — с ленивой, привычной иронией. Драко не обратил на них внимания. Он засунул руки в карманы брюк — жест, который Гермиона знала как признак напряжения — и опустил голову на секунду. Словно обдумывал. Словно собирался с силами. Тишина затянулась, став почти невыносимой. — Блейз, напои Тео, — наконец бросил он, не поднимая головы. — Но не слишком.  Он поднял глаза и посмотрел прямо на Гермиону. В его взгляде не было шутки. Не было привычной маски высокомерия. Была только правда — голая, неудобная, пугающая. Намёк стал понятен всем присутствующим. — Алкоголь с самого утра? — цокнул Тео, но в его голосе уже не было прежней театральности. Только тихая, усталая благодарность за то, что его вытаскивают из комнаты. — Вот это я понимаю — приём. — Он улыбнулся — криво, но искренне — и, подхваченный под руку Блейзом, вышел. Дафна последовала за ними, бросив на Гермиону быстрый, многозначительный взгляд. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. Драко прошёл в глубь комнаты и занял место Дафны, сев напротив девушки. Он не смотрел на неё — его взгляд упал куда-то на край ковра, на бежевую ткань, на ворс, который он, казалось, изучал с неестественной сосредоточенностью. — Ты обижаешься на меня? — спросил он прямо, без предисловий. — А не должна? — нахмурив брови, ответила она вопросом на вопрос. В её голосе звенела едва сдерживаемая горечь. — Когда ты собирался сказать, Драко? За час? За десять минут? Или привезти меня к месту церемонии и поставить перед фактом? — Разве это имеет значение? Эти слова были словно удар под дых. Гермиона даже не сразу нашлась, что ответить. Воздух в лёгких кончился. — Для тебя — не имеет? — выдохнула она. — Имеет, — он наконец поднял на неё взгляд, и в его серых глазах она увидела не привычную ледяную маску, а что-то другое. Усталость. Боль. — Имеет, Гермиона. Конечно, имеет. Я просто не думал… — он запнулся, провёл рукой по волосам, взлохматив их сильнее обычного. — Не думал, что для тебя это так важно. Он замолчал, и тишина в комнате стала почти осязаемой. — Я сам узнал только вчера, — продолжил он глуше. — Что отец возвращается. Я хотел сказать тебе сразу, но… сегодня меня срочно вызвали. До рассвета. — Его голос надломился, взгляд расфокусировался, ушёл куда-то внутрь, в точку, которую видит только он. — Я не успел. Просто… не успел. Он словно погрузился в воспоминания — в те, к которым явно не хотел возвращаться. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Костяшки побелели. Гермиона наклонилась к нему ближе, чувствуя, как её собственное сердце начинает биться чаще — не от обиды, а от тревоги. — Драко, — позвала она тихо, почти шёпотом. — Что ты… вспомнил? Расскажи мне. — Она осторожно, боясь спугнуть, положила ладонь на его сжатый кулак. — Я выслушаю. Что за задание? Зачем тебя вызвали? Он не ответил сразу. Его дыхание стало глубже, прерывистее. А потом он медленно, будто через силу, разжал пальцы и переплёл их с её. Ладонь была холодной, несмотря на тепло в комнате. Гермиона почувствовала, как он дрожит — мелко, почти незаметно, но эта дрожь передалась и ей. — Лорд проводил чистку среди своих, — выплюнул Драко, и в его голосе не было привычной ледяной маски. Только тоска и отвращение. — Показательная порка. — Он усмехнулся — криво, болезненно. — Мои действия привели к смерти моих людей. Несколько месяцев назад я использовал Империо, чтобы хоть ненадолго вернуться домой. В тот момент на один из лагерей напали. Вчера мы освободили часть заключённых. — Он выдохнул сквозь зубы, и этот звук был похож на сдавленный стон. — Вместо того чтобы отправить их к лекарям, он заставил меня проверять каждого. Вместе с ним. — Драко… — девушка прижала его руку к своей щеке, чувствуя, как холодные пальцы медленно согреваются о её кожу. Она смотрела на него снизу вверх, не отводя взгляда, давая понять: она здесь. Она слушает. Она не уйдёт. — Те, кто не выдержал или испугался давления Кингсли и заговорил… — его голос охрип под конец фразы, сорвался на шёпот, который был страшнее любого крика. — Гермиона, я сначала пытал, а потом убивал парней из своего же отряда. Он резко вскочил, высвобождая руку. Его фигура заметалась по комнате — от окна к стене, от стены к двери, как зверь в клетке. Гермиона осталась сидеть, не двигаясь, только повернула голову, следя за ним. — Чёрт! — вырвалось у него, глухо, надрывно. — Я учил их выживать. Учил быть гибкими, думать, не подставляться. Они… — он замер, упёршись ладонями в подоконник, и его плечи напряглись. — Они были глупыми фанатиками, да. Но не садистами. Не хладнокровными убийцами. — Он повернулся к ней, и его лицо было искажено гримасой боли. — Таких я не держу в своих рядах. Гермиона медленно поднялась. Подошла к нему. Остановилась в шаге, не касаясь, но так близко, что чувствовала его дыхание — тяжёлое, неровное. — Мне так жаль, Драко, — тихо сказала она.  Он медленно развернулся к ней. Его глаза были красными, влажными, но он не плакал. — Я знал их имена, — начал он, и его голос был ровным, механическим, будто он читал вслух список потерь. — Их семьи. Я знал, что один из них, Сэм, мечтал открыть пекарню после войны. Дурак, — выдохнул он с горечью, и в этом слове «дурак» прозвучала не насмешка, а щемящая, бессильная нежность. — У него осталась маленькая сестра. Ей восемь. У неё теперь нет никого. — Он сделал паузу, сглотнул. — Я убил их. Своими руками. Он не выдержал. Шагнул вперёд и уткнулся лицом в её волосы, обхватив её так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Будто она была единственным якорем в мире, который стремился его поглотить. Она чувствовала, как дрожит его тело, как его пальцы впиваются в ткань её пижамы, как каждый вдох даётся ему с трудом. Она просто стояла, обнимая его в ответ. Не говорила пустых фраз. Не обещала, что всё будет хорошо. Она знала — не будет. Не скоро. Но она могла быть здесь. Прямо сейчас. Её ладонь медленно, успокаивающе скользила по его спине — так, как когда-то давно её мама гладила её после ночных кошмаров. Круг за кругом. Без слов. Просто присутствие. — Ты не чудовище, Драко, — прошептала она ему в плечо. Не в утешение. Как факт. — Ты человек, которого загнали в угол. И ты всё ещё здесь. Ты всё ещё пытаешься. Это важно. Он не ответил. Но его дыхание стало ровнее. Дрожь понемногу утихла, сменившись тяжестью — не давящей, а какой-то… усталой. Как после долгой, изнурительной болезни, когда наконец отпускает жар. Они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, залитой серым утренним светом. Два человека, слишком молодых для той тяжести, что лежала на их плечах.  Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Его лицо всё ещё было бледным, осунувшимся, но в серых глазах снова появилась жизнь — уставшая, но живая. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер, — прошептал он ей почти в губы. Слова были тихими, почти неслышными, но они ударили сильнее любого заклинания. Она почувствовала их кожей, каждой клеткой, каждой частицей своего существа. Он не кричал. Не клялся. Просто сказал. Как факт. Как правду, которую носил в себе слишком долго. А потом он поцеловал её. Не нежно. Не осторожно. Он впился в её губы с такой жадностью, будто она была водой в пустыне, а он умирал от жажды. Будто боялся, что если отпустит — потеряет навсегда. Его ладонь скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая ближе, ещё ближе, насколько это было возможно. Другая рука вжалась в поясницу, прижимая её к нему так сильно, что она чувствовала каждый нерв, каждый удар его сердца — бешеный, сбивчивый, настоящий. Гермиона потерялась. Времени не существовало. Только ощущения. Его губы — горячие, настойчивые, солоноватые от непролитых слёз. Его дыхание — хриплое, сбившееся, смешивающееся с её. Запах — кожа, металл, что-то горькое и родное, отчего кружилась голова. Она чувствовала, как его пальцы дрожат на её затылке, как его сердце колотится где-то под её ладонью, как он весь — напряжённый, сломленный, живой — отдаётся этому поцелую без остатка. Воздух закончился. Лёгкие горели. Но он не отпускал. И она не хотела, чтобы отпускал. Он слегка отстранился, всего на миллиметр, и она почувствовала его дыхание на своих губах — горячее, прерывистое. Его лоб прижался к её лбу, глаза всё ещё закрыты, ресницы дрожат. — Я точно не заслужил тебя, — выдохнул он хрипло. — Для такой… Она не дала ему закончить. Сама потянулась вперёд, сама впилась в его губы — с той же жадностью, с той же отчаянной нежностью. В этом поцелуе не было больше места страху. Только они. И правда, которую они оба так долго отрицали. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Гермиона почувствовала, что её щёки мокрые. Не его слёзы — свои. Она и не заметила, когда заплакала. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она, касаясь губами его подбородка, его скулы, уголка его рта. — Как бы это ни было безумно. Как бы ни было страшно. Я люблю тебя, Драко Малфой. Он не ответил. Просто обнял её крепче, уткнувшись лицом в её волосы, и замер. Ей показалось, или его плечи снова дрогнули? Но она не спрашивала. Просто стояла, обнимая его в ответ, и чувствовала, как мир снаружи перестаёт существовать. *** Драко вышел из комнаты Гермионы. Ноги не хотели вести его. Каждый шаг давался с трудом, будто он шёл не по каменному полу, а по раскалённым углям. Но через силу — через боль, через усталость, через желание просто лечь и не двигаться — он шёл. Наступив на первую ступеньку лестницы, парень сморщился. Тело ныло — глухо, тяжело, с каждым движением напоминая о том, что он пережил сегодня. Долгое Круцио вперемешку с Фибриллусом оставили свой след: мышцы горели, суставы скрипели, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Но бывало и хуже. Гораздо хуже. И сегодня точно не день для того, чтобы придавать этому слишком много внимания. Сегодня вечером всё изменится. Он поднялся наверх. Не постучав в дверь — никогда не стучал, когда речь шла об отце, — он открыл кабинет. Люциус сидел за рабочим столом, в правой руке — чашка с чаем, из которой поднимался тонкий ароматный пар. Левая рука лежала на развёрнутой газете. Дневной свет, просачивающийся сквозь высокие окна, падал на его бледное лицо, подчёркивая глубокие морщины и седину, которой стало больше за последние месяцы. — Драко, — хмыкнул мужчина, не поднимая глаз от газеты. — Когда ты научишься стучать? Это элементарные правила приличия. — Поздно учить меня, отец, — ответил Драко, закрывая за собой дверь. Он сказал это без тени насмешки. Просто констатировал факт. Слишком много лет прошло. Слишком много ран. Слишком много слов, которые уже нельзя вернуть. Драко помнил себя столько, сколько мог вспомнить. И все разговоры с Люциусом всегда были напряжёнными. Всегда — от самого первого детского «почему ты не пришёл на мою игру?» до сегодняшнего «я женюсь на грязнокровке». Раньше, когда он был ребёнком, ему казалось, что он не его сын. Иначе он не находил объяснения, почему отец так холоден, так отстранён, почему никогда не хвалит, не обнимает, не говорит, что гордится. Но позже пришло осознание. Дело не в Драко. Отец сам по себе такой. Просто таким его сделали. Или он сделал себя сам. Драко уже не знал. Люциус поставил чашку на стол. Медленно, аккуратно, с той самой аристократической грацией, которая въелась в его движения за десятилетия. Сложил газету в четыре раза — идеально ровно, уголок к уголку — и положил её на край стола. — Я знаю, зачем ты пришёл, — сказал он, поднимая глаза на сына. В его взгляде не было тепла, но и привычного холода — тоже. Только усталость. — Я не заберу своего слова. Сегодня Сириус будет в своём самом ярком состоянии. Лучше ночи для ритуала не найти. Драко не знал, верить ему или нет. Но выбора не было. — Ты говорил с матерью? — спросил он, садясь на стул напротив стола. Кожаное кресло скрипнуло под его весом, и он почувствовал, как боль в спине стала чуть слабее. Или ему просто показалось. — Ты о её сумасшедшей идее собрать «группу поддержки»? — Люциус произнёс эти слова так, будто вспоминал что-то неприятное, въевшееся в память. — Нарцисса всегда была склонна к... театральности. — Именно, — кивнул Драко, не вдаваясь в подробности. Люциус отвернулся к окну. Его профиль — острый, с тонкими губами и орлиным носом — чётко вырисовывался на фоне серого неба. Он молчал долгие секунды, и в этой тишине Драко услышал, как тикают старые напольные часы в углу кабинета. Тик-так. Тик-так. Словно отсчитывая время до того момента, когда всё изменится. — Раз твоя мать хочет этого… — мужчина замолчал, будто подбирал слова, которые не хотел произносить. — Ты тянешь нас в бездну, сын. И из этой бездны никто из нас не выбирается живым. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Драко смотрел на отца и не видел привычного врага. Только человека, который боялся. Боялся потерять всё — статус, деньги, дом, жену. Боялся, что сын, которого он растил как продолжение рода, окажется последним Малфоем. — Может быть, — сказал Драко, — но я хотя бы попытаюсь. Люциус повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, уважение, может быть, страх, может быть, сожаление, что всё зашло так далеко. — Иди, — сказал он. — Готовь себя и мисс… Грейнджер к ритуалу. Я проведу его. Драко поднялся. Направился к двери, но на пороге остановился. Его рука замерла на холодной бронзовой ручке. Пальцы сжались — так сильно, что побелели костяшки. Он стоял спиной к отцу, и в этой прямой, напряжённой спине было столько всего, что Люциус, видевший своего сына во всех состояниях — от детского плача до генеральской ярости, — не узнавал его. — Не я тяну нас в бездну, — сказал Драко, и голос его, обычно такой ровный, почти безжизненный, сейчас надломился. В этом надломе было всё. Годы приказов, которые нельзя было не выполнить. Годы крови на руках, которую невозможно смыть. Годы молчания, когда хотелось кричать. Годы жизни, которую он не выбирал. — Я пытаюсь вытащить нашу семью из неё. Тишина. Такая густая, что, казалось, можно резать ножом. Часы в углу кабинета продолжали тикать, отсчитывая секунды, которые никто из них не мог вернуть. Драко не обернулся. Не ждал ответа. Не надеялся на понимание. Он просто сказал правду — ту, которую носил в себе слишком долго, ту, которую отец, возможно, знал, но никогда не признавал. Он открыл дверь. — Драко, — голос Люциуса прозвучал тише, чем обычно. В нём не было привычной стали. Только усталость и что-то ещё — то, что Драко не мог разобрать. Может быть, сожаление. Он медленно поднялся с кресла. Драко замер. Не обернулся. — Твой дед, — начал Люциус, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из себя, — Абраксас... он тоже говорил мне что-то подобное. Когда я женился на твоей матери по любви, а не по расчету. Когда поверил в любовь. Драко медленно повернулся. Люциус стоял у окна, спиной к сыну. Его плечи были опущены — впервые Драко видел отца таким. Не генералом. Не аристократом. Просто старым человеком, который слишком много потерял и слишком мало обрёл. — Он сказал мне, что я разрушу род, — продолжил Люциус, и его голос был глухим, почти безжизненным. — Что Малфои не женятся по любви. Что это слабость. Что это конец. Драко молчал. — Он оказался прав, — сказал Люциус и повернулся к сыну. В его глазах не было злорадства. Только пустота. — В каком-то смысле. Я разрушил всё, во что он верил. *** Гермиона не могла отвести взгляд от платья. Она смотрела на него уже несколько минут — на белоснежную ткань, переливающуюся в солнечном свете, на золотые нити, которые вспыхивали и гасли, словно дышали в такт её сердцу. На кружево, тонкое, изящное, почти невесомое. Оно висело на манекене, как обещание. Как мечта, которая не смела сбыться. После долгого взгляда, пожирающего платье, она всё же медленно встала с кровати. Ноги дрожали. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как в висках пульсирует кровь, как каждый вдох даётся с трудом. Драко ушёл — ему нужно было подготовиться к ритуалу. И теперь Гермиона стояла посреди комнаты одна. Наедине с платьем. Наедине с собой. Нехотя, словно прощаясь с последним островком привычной жизни, она стянула с себя уютную пижаму. Мягкая ткань скользнула по плечам, упала на пол, и без неё сразу стало прохладно. Воздух в комнате был свежим, чуть влажным — Морвенна, должно быть, проветривала спальню, пока её не было. Мурашки покрыли её кожу — не только от холода, но и от того, что должно было произойти. Гермиона протянула руку, чтобы потрогать ткань. Платье приятно ощущалось на кончиках пальцев — гладкое, прохладное, живое. Золотые нити вспыхнули под её прикосновением, будто узнавали её. Будто ждали именно этого момента. Она провела пальцами по кружеву, по шву, по подолу, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. Она склонила голову, разглядывая платье сбоку, сверху, снизу — пытаясь понять, влезет ли она в него. Её живот уже нельзя было скрыть свободными свитерами и просторными платьями. Он выдавал её. Он рос, и с каждым днём скрывать его становилось всё труднее. Гермиона надеялась, что слова Нарциссы были правдой. Что платье действительно подстраивается под любой размер. Что оно не сожмёт её живот, не будет давить, не напомнит ей о том, что она — не такая, как те, кто носил его до неё. Она сняла платье с манекена. Ткань струилась в её руках, переливаясь, вспыхивая золотыми искрами. Оно было невесомым, но в нём чувствовалась тяжесть — тяжесть веков, традиций, судеб. Гермиона поднесла его к себе, прижала к груди, чувствуя, как сердце колотится о ткань, будто пыталось вырваться наружу. — Ну что ж, — прошептала она. — Посмотрим, суждено ли мне стать Малфой. Она сделала глубокий вдох. Подняла платье над головой. И опустила его на себя. Ткань скользнула по плечам, по груди, по бёдрам, обтекая её тело, как вода. Она чувствовала, как кружево касается кожи, как золотые нити вспыхивают на ней, будто примеряясь, будто узнавая. Платье село идеально. Как будто было сшито специально для неё. Будто ждало всё это время именно её. Гермиона открыла глаза. Она подошла к зеркалу. И замерла. На неё смотрела незнакомка. Та, кто никогда не верила в свадьбы. Та, кто всегда думала, что её жизнь — это книги, знания, борьба за справедливость. Та, кто никогда не мечтала о белом платье. Но сейчас... сейчас она видела перед собой невесту. Самую настоящую невесту. Белое платье струилось, переливаясь в свете утреннего солнца, подчёркивая её фигуру, скрывая живот, делая её почти неузнаваемой. Золотые нити горели на груди, на плечах, на подоле, отбрасывая блики на стены, на потолок, на её лицо. Она провела рукой по ткани, чувствуя, как она струится под пальцами. Потом опустила ладонь на живот — туда, где под слоями кружева и шёлка билась маленькая жизнь. Она ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Запомнила этот момент. Этот миг, когда она, Гермиона Грейнджер, грязнокровка по рождению, стояла в свадебном платье рода Малфоев и чувствовала себя... дома. А потом дверь открылась, и в комнату ворвался Нотт. Не зашёл — ворвался, как ураган, как что-то неизбежное, как та самая неприятность, которую не ждёшь, но которая почему-то заставляет улыбаться. — Иу, Грейнджер, — протянул он, облокачиваясь на дверной косяк с такой грацией, будто репетировал эту позу всю жизнь. Его взгляд скользнул по ней — оценивающе, насмешливо, но без тени той пошлости, которую можно было бы ожидать от кого-то другого. — Может, лучше выйдешь за меня? У меня тоже имеется неплохое состояние и сумасшедший отец. Он приподнял бровь, и на его губах заиграла та самая, знакомая ухмылка — дерзкая, мальчишеская, неистребимая. — Устроим побег перед свадьбой? Введём это снова в моду? — он сделал паузу, будто обдумывая собственное предложение. — Только представь: невеста сбегает с дружком жениха. Скандал, сплетни, дуэль на рассвете... Пресса будет в восторге. — Боюсь, что я не выдержу тебя, Тео, — улыбнулась Гермиона, чувствуя, как напряжение, которое держало её последние часы, начинает понемногу отпускать. Она осмотрела его наряд — строгий, почти торжественный. Нотт был одет в серый костюм, идеально сидящий на его худощавой фигуре, хоть он и пытался изобразить небрежность. Из кармана пиджака торчал чёрный цветок — роза, с бархатными, почти чёрными лепестками. Волосы были уложены, хотя пара непослушных прядей всё равно выбилась, падая на лоб. — А я вижу, ты уже засмотрелась, — он сделал шаг к ней, и в его глазах заплясали чёртики. — Не волнуйся, я никогда не уводил девушек у Драко, — он засмеялся — легко, искренне, будто они обсуждали погоду, а не её предстоящую свадьбу. — И не собираюсь. Мне не хочется умирать в муках. А он, знаешь ли, ревнивый. — Придётся разбить тебе сердце, — Гермиона закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Ты не в моём вкусе. Совсем. — Ну да, — Тео скрестил руки на груди, изображая глубокую, почти трагическую обиду. — Тебе больше нравятся рыжие дурачки или холодные зануды. — Зачем ты здесь? — спросила она, складывая руки на груди в ответ, и в её голосе прозвучала не только усталость, но и искреннее любопытство. — Пришёл за тобой, вообще-то, — ответил Тео, выпрямляясь и поправляя манжеты. — Жениху нельзя видеть невесту, — прошептал он, словно это была какая-то великая тайна, доверенная лишь избранным. — Традиции, знаешь ли. Нотт игриво оглянулся по сторонам, ну стирая ухмылки с лица. — Люциус... — Тео закатил глаза, — точно не вариант. Представь его лицо, если бы он вёл тебя под руку. У него бы случился удар. — Ещё есть Блейз, — хмыкнула девушка, прищурив глаза, и в её голосе прозвучали знакомые, гриффиндорские нотки вызова. Тео поперхнулся воздухом. Буквально. Его глаза расширились, а лицо приобрело такое выражение, будто она предложила ему выпить яд. — Блейз? — переспросил он, и в его голосе смешались ужас и искреннее негодование. — Ты предлагаешь, чтобы тебя сопровождал Блейз? Забини? — Он прижал руку к груди, изображая смертельную обиду. — Грейнджер, я разочарован. Я думал, у нас с тобой что-то особенное. — У нас с тобой ничего нет, — спокойно парировала она, но уголки её губ предательски дрогнули. — Вот именно! — Тео шагнул к ней, разводя руками с такой экспрессией, будто выступал перед публикой. — Поэтому я идеальный кандидат! Без лишних эмоций. Без ревности. А у нас, между прочим, важная миссия. Доставить невесту к месту церемонии. Чтобы она не сбежала. Не передумала. Не... — Я не сбегу, — перебила Гермиона, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются в улыбке. — А вдруг? — Тео приподнял бровь, и в его глазах заплясали привычные чёртики. — Мало ли. Подумаешь, что-то там прочтёшь в своей книжке, поймёшь, что замужество — это патриархальный пережиток, крикнешь «Свобода!» и умчишься в закат на метле. — У меня нет метлы. — Найдёшь, — отмахнулся Тео так небрежно, будто речь шла о чашке чая, а не о транспортном средстве, которое Гермиона ненавидела всей душой. — Ты же умная. Изобретёшь. Какую-нибудь летающую книгу. Или ковёр. Или... ну не знаю, летающий шкаф. — Я ненавижу летать, — процедила она, и в её голосе прозвучала такая глубокая, въевшаяся в подкорку неприязнь, что Тео не мог её не заметить. — Ох, точно! — Нотт схватился за живот, и его лицо исказилось в гримасе не боли, а притворного, почти театрального ужаса. Он чуть согнулся, будто воспоминания физически давили на него. — Вспомнил! Как ты кричала на уроках мадам Крюк, когда она заставляла тебя просто сесть на метлу. Он выпрямился, провёл рукой по лицу, словно стирая невидимые слёзы, и его глаза заблестели от едва сдерживаемого смеха. — И как ты упала на четвёртом курсе, — добавил он, и его голос дрогнул от удовольствия. — С тех пор, наверное, не можешь смотреть на метлы без содрогания. — Тео! — обиделась Гермиона, чувствуя, как щёки заливает краской. Она вновь скрестила руки на груди, принимая защитную позу. — Я предпочитаю более спокойные виды спорта. И не хочу себе что-нибудь сломать... — Брось, — махнул он рукой, и его ухмылка стала ещё шире. — Все в Хогвартсе знали, что ты боишься высоты. Это была не тайна. Даже Уизли знал. А он, как известно, не всегда был самым внимательным. — Нет! — выпалила она, но в её голосе, кроме возмущения, слышалась и неуверенность. Она сама знала, что это правда. — А вот и да! — парировал Тео, и его глаза блеснули торжеством. Тео смотрел на неё, и в его глазах, только что таких насмешливых, мелькнуло что-то тёплое. Почти братское. Без насмешки, без едкой иронии. Просто тепло. Просто поддержка. Просто человек, который рад, что она здесь, в этот момент, в этом платье. — Идём, — сказал он, протягивая ей руку. Его ладонь была открытой, приглашающей. Гермиона посмотрела на его руку. Потом ему в глаза. И взяла. — Только без глупостей, Нотт, — сказала она, и в её голосе, несмотря на лёгкость, прозвучала нотка предупреждения. — Обижаешь, — усмехнулся он, и его пальцы сжали её ладонь в ответ. — Я всегда серьёзен, как удав. Она фыркнула. Они пошли к двери. — Ты — как удав, который решил, что он — бабочка, — бросила она через плечо. — Это комплимент? — поинтересовался Тео, и в его голосе слышалось искреннее любопытство. — Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Я всё равно приму как комплимент, — парировал он. — Летающий удав-бабочка. Звучит гордо. Я теперь так и буду представляться. «Тео Нотт — удав-бабочка». Отец в восторге не будет, но... — он пожал плечами, — его проблемы. Гермиона улыбнулась и покачала головой. Они вышли в коридор, и тишина поместья обняла их, как старая, знакомая подруга. — Серьёзно, Гермиона, — тихо сказал Тео, когда они шли по длинному коридору, мимо портретов предков, которые провожали их невидящими глазами. — Ты как? Не передумала? — Нет, — ответила она. — Не передумала. — Хорошо, — выдохнул он. — А то я уже приготовил речь.  — Драко что, собрал целую церемонию? — удивлённо спросила она. В её голосе смешались недоумение и что-то похожее на страх.  — А чего ты ожидала? — Тео приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде сочувствия. — Что вы просто произнесёте волшебные слова в пустой комнате, и всё? Без свидетелей? Без… — он замолчал, подбирая слово, — без жизни? — Ну… — Гермиона опустила глаза, чувствуя, как её щёки заливает краской. — Да. Примерно. Я думала, что мы просто… — она запнулась, — сделаем, что должны, и все. — Нарцисса всё взяла в свои руки, — поднял он брови игриво, и в его голосе появились знакомые, насмешливые нотки, но без обычной колкости. — Драко тоже не в восторге, между прочим.  Он помолчал, словно собираясь с мыслями, и добавил: — В общем, я бы ни за что не пропустил свадьбу своего друга, — Тео усмехнулся, и в глазах снова заплясали привычные чёртики. — Ну, вторую свадьбу. Первая, как ты знаешь, была… не очень. Скучная. Формальная. Такая, что хотелось уснуть прямо на церемонии. — Кто ещё будет? — спросила она дрожащим голосом, и её пальцы невольно сжались на подоле платья. — Сама увидишь, — загадочно произнёс парень, и его губы изогнулись в лукавой улыбке. — Не портить же сюрприз. — Куда мы идём? — спросила она, оглядываясь по сторонам, будто стены могли дать ей ответ. Тео остановился. Посмотрел на неё долгим, странным взглядом. — Вообще-то, нам не нужно никуда идти, — сказал он, разводя руками. — Не знаю, зачем ты вывела меня в коридор. Я думал, ты знаешь, куда идти. — Я? — Гермиона округлила глаза. — Это ты должен меня вести! — Ты просто сама не помнишь, — вздохнул Тео, но в его голосе не было раздражения. Только усталая, почти братская нежность. — Стресс, наверное. Или платье слишком красивое — спутало все мысли. Он полез в карман пиджака и достал маленький брелок в виде звезды. Серебряный, переливающийся в свете коридорных светильников. — Хватайся, — скомандовал он, протягивая её брелок. — Портключ. Гермиона посмотрела на серебряную звезду. Потом на Тео. Потом снова на звезду. Пространство схлопнулось. Мир вокруг них свернулся в точку, вырвался из реальности, утянул их в вихрь, в котором не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего — только звёздная пыль и холодный ветер, который пронзал до костей. А когда Гермиона открыла глаза, она стояла на каменном полу. Портключ отпустил её мягко, без привычной тряски — только лёгкое головокружение и звон в ушах, которые быстро прошли. Она моргнула, привыкая к полумраку, и огляделась. Они оказались в каком-то замке. Не в Малфой-мэноре — это точно. Стены здесь были старше, грубее, сложенные из огромных, потёртых временем валунов, скреплённых магией, которая, казалось, пульсировала в каждом шве. Слева от неё было окно. Девушка подошла ближе, заглядывая наружу. — О Мерлин... — выдохнула она. Было высоко. Очень высоко. Внизу, далеко-далеко, расстилалась долина, покрытая редкими огоньками, похожими на упавшие звёзды. На горизонте, чётко очерченные на фоне предрассветного неба, возвышались горы — тёмные, величественные, с заснеженными вершинами. — Где мы? — спросила она, не оборачиваясь. Голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. Нотт подошёл к большой дубовой двери, массивной, окованной серебром, с резьбой, изображающей грифона и змею, переплетённых в вечной битве. Он повернулся к ней, подал локоть, согнув руку под прямым углом. Жест был старомодным, почти театральным, но в нём чувствовалась искренняя торжественность. — Родовая башня Малфоев, — ответил он, и в его голосе не было привычной насмешки. — Предки Драко построили её много веков назад. Здесь заключались самые важные союзы. Рождались наследники. Заканчивались войны. — Он сделал паузу, и его глаза блеснули в свете факелов, горящих вдоль стен. — И здесь, — он кивнул на дверь, — начинаются новые. Знаешь, у чистокровных семей свои странности. Гермиона смотрела на него. На его локоть, приглашающий, надёжный. На дверь, за которой ждала её судьба. — Пошли, — сказал Тео, и в его голосе появилась та самая, знакомая лёгкость, но без обычного сарказма. — Будущая миссис Малфой. Тебя заждались. Он толкнул дверь. Тяжёлые створки медленно, со скрипом, открылись, впуская их внутрь. И Гермиона увидела. Зал был огромным, круглым, уходящим высоко вверх, в купол, расписанный звёздами. Они мерцали, переливались, двигались — живая карта ночного неба, какой она была много веков назад. В центре зала возвышался алтарь — простой, каменный, без украшений, и в его строгости чувствовалась та древняя, первобытная сила, что была старше любых фамильных драгоценностей. Вдоль стен горели свечи. Сотни свечей. Тысячи. Они плавали в воздухе, собрались в гирлянды, спускались с потолка, создавая иллюзию, что зал объят пламенем, но оно не жгло — оно дарило свет, тепло, жизнь. Вокруг алтаря стояли гости. Нарцисса — в тёмно-зелёном платье, с идеальной укладкой и легким макияжем. Чуть поодаль — Блейз и Дафна. Блейз был в строгом костюме белого цвета, с твёрдым, почти военным выражением лица, но с рукой, которая лежала на талии Дафны, будто он боялся, что она исчезнет, если он отпустит. Дафна — бледная, с тёмными кругами под глазами, но улыбающаяся. По-настоящему. На девушке было простое розовое платье, облегающее фигуру. Морвенна и Миппи стояли в стороне, прижавшись друг к другу, в своих лучших платьях — аккуратных, выглаженных, с кружевными воротничками. В их огромных глазах блестели слёзы. Рядом топтался Зик, на шеи которого красовалась небольшая бабочка. Люциус стоял за алтарём с древним манускриптом в руках. Книга была огромной, в тяжёлом кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами, которые, казалось, хранили в себе дыхание веков. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но когда он поднял глаза и посмотрел на Гермиону, в его взгляде мелькнуло что-то… негодование. Едва заметное, но она уловила. Он смотрел на неё — на грязнокровку в платье его предков — и его челюсть чуть заметно напряглась. Но он не сказал ни слова. И Драко. Он ждал у алтаря. Весь в чёрном — строгий костюм, белая рубашка, никаких украшений. Волосы уложены, плечи расправлены, подбородок приподнят. Но не с тем вызывающим высокомерием, которое она знала. А с чем-то другим. С тем, что заставляло её сердце биться быстрее. Он смотрел на неё. Только на неё. Драко шагнул вперёд. Он взял её руки в свои. Его пальцы были холодными, но она чувствовала, как под кожей бьётся пульс — быстро, неровно, как у загнанного зверя. Он поднёс её руки к губам. Поцеловал. Долго. — Ты невероятно красивая, — прошептал он. Голос его дрожал, но в нём не было страха. Только благоговение. Гермиона почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Люциус нервно закашлял. Звук был резким, сухим, и он разрушил ту тишину, которая была наполнена только их дыханием и биением двух сердец. Драко нехотя отпустил её руки, но взял её под локоть и повёл к алтарю. Они подошли к каменному возвышению. Родовые руны, выгравированные на его поверхности, засветились тусклым золотым светом, когда они встали рядом. Люциус смотрел на них сверху вниз, и его лицо было непроницаемой маской — ни одобрения, ни гнева, ничего. Но его пальцы, сжимающие манускрипт, побелели. — Клятва перед магией, — начал Люциус, и его голос — ровный, холодный, без единой эмоции — разнёсся по залу, — не знает пощады. Не знает прощения. Не знает лжи. Если хоть одно слово будет фальшивым — магия выжжет его из вас. — Он сделал паузу, и воздух в зале, казалось, загустел, стал вязким, как мёд. — Вы готовы? — Готов, — сказал Драко. Твёрдо. Без колебаний. — Готова, — сказала Гермиона. Её голос не дрожал. Она удивилась этому. Люциус кивнул. Раскрыл манускрипт на той странице, где древние руны складывались в слова, которые не произносили вслух долгие годы. — Возьмитесь за руки, — скомандовал он. Драко и Гермиона повернулись друг к другу. Его ладони обхватили её ладони — крепко, надёжно. Люциус закрыл глаза на секунду. А когда открыл, в них не было обычного холода. Была только древняя торжественность момента. — Повторяйте за мной, — сказал он. И начал читать. Слова были на древнем языке — том, на котором говорили основатели Хогвартса, том, который Гермиона изучала по пыльным фолиантам в запретной секции. Они были гортанными, тяжёлыми, они врезались в воздух, оставляя за собой шлейф магии. Руны над ними закружились быстрее, засветились ярче. Драко переводил. Шёпотом, почти неслышно, но так, чтобы она слышала каждое слово. — Я, Драко Люциус Малфой, — начал он, и его голос дрожал, не от страха — от того, что это было реально, — клянусь перед магией, перед родом Малфоев, перед теми, кто был до меня, и теми, кто придёт после... Руны, кружившие вокруг, начали опускаться, касаясь их плеч, голов, рук. Они были тёплыми, почти горячими, и Гермиона чувствовала, как каждая из них оставляет след — невидимый, но вечный. — ...взять в жёны Гермиону Джин Грейнджер. — Драко посмотрел на неё, и в его глазах были все те слова, которые он не мог произнести вслух. — Хранить её. Защищать. Быть её опорой и щитом во все дни, что отпущены мне. Руны засветились ярче. Одна из них опустилась на его грудь, прямо на сердце, и Гермиона увидела, как он вздрогнул, как его дыхание перехватило. — Делить с ней радость и горе, богатство и бедность, здоровье и болезнь, оберегать и делать счастливой, — продолжал он, и его голос становился твёрже с каждым словом. — Ибо отныне и навсегда мы — одно. Гермиона почувствовала, как магия потянулась к ней, как её тело отозвалось на слова, которые он произнёс. Не на древний язык — на его голос. На его правду. Люциус перевёл взгляд на неё. — Теперь ты, — сказал он. Гермиона сделала глубокий вдох. — Я, Гермиона Джин Грейнджер, — начала она, и её голос прозвучал громко, чисто, без тени сомнения, — клянусь перед магией, перед родом Малфоев, который отныне становится моим родом... Она почувствовала, как её собственные слова отзываются в груди теплом. Как руны, кружившие вокруг, потянулись к ней, касаясь её лица, её рук, её живота — там, где билась новая жизнь. — ...взять в мужья Драко Люциуса Малфоя. — Она посмотрела на него, и в её глазах была вся её жизнь, вся боль, вся любовь. — Быть его опорой. Его тихим тылом. Его совестью, если он собьётся с пути. Руны вспыхнули. Одна из них опустилась на её грудь и девушка почувствовала магию в сердце. — Делить с ним и радость, и горе, — продолжала она. — Ибо отныне и навсегда мы — одно. Слова замерли в воздухе. Руны остановились. Они висели неподвижно, окружая их золотым коконом, и Гермиона чувствовала, как магия ждёт. Чего-то ещё. — Кровь, — сказал Люциус. — Магия требует крови. Драко, не раздумывая, достал из кармана маленький серебряный нож — ритуальный, с рукоятью, украшенной грифонами. Лезвие блеснуло в свете свечей, отражая золотые блики. Он взял её ладонь — осторожно, будто она была сделана из хрупкого стекла, — и поднёс нож к её коже. Она не отдёрнула руку. Не зажмурилась. Смотрела, как лезвие касается её ладони, как Драко, аккуратно, почти невесомо, проводит им по коже — быстро, чтобы не было больно. Алая линия выступила на белой коже, и капля крови скатилась на алтарь, на древние руны, которые засветились в ответ. Потом протянул нож ей. Гермиона взяла его другой рукой — свободной, не пораненной. Пальцы сжали серебряную рукоять. Лезвие дрожало в её руке — она чувствовала, как дрожит, как нож не слушается, как страх сковывает движения. Она замерла. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Она не могла. Не могла причинить ему боль. Даже ритуальную. Даже такую. — Гермиона, — тихо позвал Драко. Она подняла на него глаза. В них был страх. Боль. Любовь. Драко успокаивающе улыбнулся ей. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Это просто кровь. Не больше. Я выдержу. Она сжала нож крепче. Поднесла к его ладони. Грейнджер полоснула. Быстро, чтобы не мучить ни его, ни себя. Кровь выступила на его ладони, смешалась с её кровью на алтаре. Руны вспыхнули багровым, загудели, и мир на секунду исчез, оставив только их — их руки, их кровь, их клятву. Она уронила нож. Он со звоном упал на каменный пол, и звук этот разнёсся по залу, возвращая реальность. — Всё, — выдохнул Драко. — Всё, котёнок. — Соедините руки, — сказал Люциус. Они соединили. Её кровь смешалась с его кровью на их ладонях. Руны, кружившие вокруг, вдруг рванулись к ним, впились в их руки, в их запястья, в их сердца. Гермиона почувствовала, как магия входит в неё — не больно, а полно, как будто она всегда была здесь, просто ждала своего часа. — Клятва принята, — сказал Люциус, и его голос эхом разнёсся по залу. Руны погасли. Золотой свет исчез. Воздух стал обычным — прозрачным, лёгким. Но Гермиона чувствовала. Она чувствовала Драко. Его пульс, его дыхание, его эмоции — сдержанные, но такие яркие. Она знала, что он чувствует то же самое. Драко не отпустил её рук. Притянул к себе. Поцеловал, нежно, но требовательно. — Я люблю тебя, миссис Малфой, — прошептал он ей в губы. — А я тебя, мистер Малфой. — Как трогательно, — съязвил Люциус, но в его голосе не было той привычной, ядовитой насмешки. Он говорил это скорее по привычке, чем от души. Его глаза, устремлённые на них, не выражали ни одобрения, ни гнева. Только странную, почти усталую покорность судьбе. Гермиона не обратила на него внимания. Её мир сейчас сузился до двух серых глаз, которые смотрели на неё с таким обожанием, что у неё перехватывало дыхание. Нарцисса подошла к ним обоим. Её лицо было мокрым от слёз, но она улыбалась — той самой улыбкой, которую Гермиона видела на старых фотографиях, где ещё молодой Люциус держал на руках маленького Драко.  Женщина обняла их. Сразу обоих — прижала к себе, как самых родных, как тех, кого боялась потерять, но обрела вопреки всему. — Сынок, — прошептала она, и голос её дрожал. — Гермиона... девочка моя... я так счастлива. Драко обнял мать свободной рукой, но другую — ту, что держал Гермиону, не отпустил. Нарцисса отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на невестку. Взяла её лицо в ладони. — Ты теперь Малфой, — сказала она. — По-настоящему. Не только перед магией, но и перед миром. И я обещаю, что сделаю всё, чтобы защитить тебя. Гермиона кивнула. Не могла говорить — слова застряли в горле. Дафна, стоявшая в стороне, громко всхлипнула и уткнулась носом в плечо Блейза. Тот обнял её, и его лицо, обычно такое непроницаемое, смягчилось. Тео сложил руки на груди и ухмыльнулся, разделяя радостный момент. Морвенна, Миппи и Зик плакали — громко, взахлёб, вытирая слёзы салфетками. Драко повернулся к ней. Убрал прядь волос, упавшую на лицо, заправил за ухо. Провёл большим пальцем по щеке, стирая солёную дорожку. — Миссис Малфой, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Звучит. — Терпимо, — усмехнулась она. — Лучше, чем «Грейнджер», — парировал он. — Цисси, — Люциус подошёл ближе к жене, положил руку ей на плечо. Его голос был тихим, но в нём слышалась та самая, старая властность, которая когда-то заставляла подчиняться. — Нам пора. — Люциус... — Мам, — Драко поднял руку, останавливая Нарциссу. Его взгляд скользнул к отцу, задержался на его лице — непроницаемом, холодном, как всегда. — Отец, благодарю за помощь. Слова давались ему с трудом. Гермиона чувствовала это — по тому, как напряглись его плечи, как желваки заходили на скулах.  Драко не легко давались эти слова. Малфой и благодарность — вещи несовместимые. Тем более когда благодарить приходилось того, кто всю жизнь учил её не принимать. Ни одна мускула на лице Люциуса старшего не дрогнула. Он смотрел на сына, и в его глазах не было ничего — ни гнева, ни одобрения, ни даже того привычного презрения, которое он испытывал к ней. — Разве у меня был выбор? — холодно ответил Люциус. — Был, — Драко не отвёл взгляда. — И ты выбрал. Он отвернулся к Гермионе. Взял её за руку, сжал пальцы. — Гермиона, самые необходимые вещи собраны. Я свяжусь с… — Ну уж нет, — вмешалась Дафна, выходя вперёд. Она посмотрела загадочно на Блейза, и в её глазах, несмотря на усталость, загорелся тот самый огонь, который Гермиона так любила в ней. — Мы хотели с Блейзом устроить себе небольшой отдых, но всё пошло не по плану. Она опустила глаза, и в её голосе на секунду проскользнула горечь. — Но сейчас есть повод. — И огромный особняк в Италии, — вставил Тео, разводя руками с видом фокусника, который только что достал кролика из шляпы. — Нет, — сухо ответил Драко. — Малфой, не будь таким, — Блейз шагнул вперёд, вставая рядом с Дафной. Его голос был спокойным, но твёрдым. — Свадьба — отличный повод. Ты даже не спросил у Гермионы, хочет ли она. Драко взглянул на Гермиону. Его серые глаза — усталые, с красными прожилками, но всё ещё живые — встретились с её карими. Она видела в них страх.  — Я должен увезти её от всей этой херни, — сказал он, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Я хочу, — не дослушав, сказала Грейнджер. — Гермиона... — он устало выдохнул её имя, будто оно было единственным, что держало его на плаву, — безопасность сейчас важнее всего. Ваша безопасность. — Вот именно, — подхватила Дафна, обнимая Гермиону за плечи. — А в особняке на небольшом острове в Италии как раз безопасно. — Драко, ты обещал не решать за меня, — напомнила девушка, и в её голосе прозвучала сталь. Люциус громко вздохнул. Так, будто присутствовал при разговоре идиотов, которые не понимают очевидного. — Вы решили устроить медовый месяц посреди войны, — сказал он, и в его голосе не было вопроса — только констатация факта. — Гениально. Нарцисса вышла вперёд, поправляя складку на платье. — Сынок, отправляйтесь, — сказала она, и голос её был мягким, почти просящим. — Хоть ненадолго. Я всё решу, — она посмотрела на мужа, и в её взгляде было что-то, что заставило Люциуса замереть, — мы всё решим. Люциус скривил губы. Его лицо на секунду исказилось — может быть, от гнева, может быть, от бессилия. Он ничего не ответил. По крайней мере, вслух. Но по движению его губ было понятно — он выругался. Про себя. Как истинный аристократ. Гермиона смотрела на Драко. В его глазах всё ещё боролись страх и желание сделать так, как она хочет. Драко смотрел на неё долгие секунды. Он хотел спрятать её ото всех, запереть в самой безопасной комнате Малфой-мэнора и не выпускать до конца войны. Но он видел её взгляд — твёрдый, упрямый, тот самый, который когда-то заставил его пересмотреть всё, во что он верил. — Хорошо, — выдохнул он. — Италия. Дафна, наблюдавшая за ними, тихонько захлопала в ладоши. — Решено! — объявила она с улыбкой. — Портключи готовы, — кивнул Забини. — Дом в полном порядке. Никто не узнает. — Кроме нас, — добавил Тео, подходя к ним. Он посмотрел на Драко, и в его глазах мелькнуло что-то — не шутка, не насмешка, а тихая, почти братская зависть. — Ну, и Тёмный Лорд, если вдруг решит заглянуть на чай или что по крепче. Но я надеюсь, он занят. — Не каркай, — бросил ему Блейз. — Я не каркаю. Я предупреждаю. Нарцисса мягко улыбнулась Гермионе. В этой улыбке было всё — и принятие, и благословение, и та тихая радость, которую невозможно подделать. Она не сказала ни слова — не нужно было. Её глаза говорили за неё. Люциус, стоявший в стороне, молчал. Его лицо было непроницаемым — ни одобрения, ни гнева, ничего. Только та холодная, выверенная пустота, за которой он прятал всё, что боялся показать. Но когда Гермиона посмотрела на него, она заметила, как его пальцы, сжимающие палочку, слегка дрожат. Едва заметно, но достаточно, чтобы она поняла: ему тоже было нелегко. Может быть, впервые в жизни. — Люциус, — обратилась к нему Нарцисса, и её голос был мягким, но настойчивым, как у матери, которая учит ребёнка правильно себя вести. — Скажи им что-нибудь. Он перевёл взгляд на жену. Потом на сына. Потом на Гермиону. Долго смотрел, будто видел её впервые. Или в последний раз. — Будьте осторожны, — сказал он, и эти слова, произнесённые его холодным, ровным голосом, прозвучали как приговор. Или как благословение. Гермиона не могла понять — может быть, и то, и другое одновременно. Но она кивнула. Просто кивнула, принимая эти слова такими, какие они есть. — Спасибо, — ответила она. Люциус отвернулся. Вышел из зала, не оглядываясь. Его шаги эхом разносились по каменному полу, затихая вдали, и в их тяжёлой поступи слышалось что-то, чего Гермиона не замечала раньше. Усталость. Сожаление. Или просто привычка уходить, не прощаясь. — Не обращай внимания, — сказал Драко, беря её за руку. Его пальцы были тёплыми, живыми, и она чувствовала, как он сжимает её ладонь — крепко, уверенно, будто боялся, что она исчезнет. — Он... он просто не умеет иначе. — Я знаю, — ответила она. — Я не жду от него любви. Достаточно того, что он не пытался меня убить сегодня. Драко усмехнулся. Горько, устало, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — День ещё не закончился, — сказал он, и в его голосе послышалась знакомая насмешка. Они засмеялись тихим, счастливым смехом, словно сегодня не было войны, не было Тёмного Лорда и не было последних лет, которые выжгли в их душах слишком глубокие раны. Словно они были просто молодожёнами, которые только что дали друг другу клятвы, и весь мир лежал у их ног.