Вечер, украденный у войны

Ветер приятно щекотал волосы Гермионы, играл с непослушными кудрями, бросал их то на лицо, то за спину. Морской воздух был словно очищающим — солёным, свежим, живым. Он врывался в лёгкие, вымывая из них запах крови, зелий и смерти. Она стояла на краю широкой каменной террасы, закрыв глаза, и просто дышала. Впервые за долгое время — не думая, не просчитывая, не боясь. Когда она последний раз была на море? — пробежал вопрос в голове. Мысль была ленивой, почти сонной, не требовала немедленного ответа, но он пришёл сам собой. Наверное, после четвёртого курса. Тогда они с родителями ездили в Австралию. Тёплый песок, бесконечный океан, папа, который пытался учить её плавать кролем, и мама, которая смеялась, глядя на их неуклюжие попытки. Она помнила запах солнцезащитного крема, помнила, как читала на пляже книгу по трансфигурации, а родители ругали её за то, что она не отдыхает. Помнила, как обещала себе, что когда война закончится, она обязательно вернётся сюда. С ними. Ком подкатил к горлу. Гермиона открыла глаза и посмотрела на бескрайнюю синеву. Море было спокойным — ленивые волны накатывали на скалы внизу, разбиваясь о камни миллионами брызг. Где-то на горизонте, там, где вода сливалась с небом, медленно плыли белые облака. Солнце, уже клонившееся к закату, окрашивало всё в золотисто-розовые тона, делало мир мягче, добрее, почти нереальным. Она провела рукой по каменным перилам. Дом семьи Забини возвышался на скале, как древний страж. Белоснежные стены, тёплая охристая черепица на крыше, широкие окна, которые отражали закатное солнце. Вокруг — густая зелень кипарисов и оливковых деревьев, которые росли здесь, кажется, с самого основания Рима. Гермиона повернулась. За спиной, в тени колоннады, в зеленых шортах и белой футболки стоял Драко. Он не подошёл к ней. Не обнял. Просто стоял, прислонившись плечом к колонне, и смотрел на море. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что пережил то, что пережил он. Но она знала. Знала, что под этой маской — привычной, выученной до автоматизма — скрывается напряжение. Оно было в каждом его жесте. В том, как он сжимал пальцы. В том, как его челюсть была чуть сжата. В том, как его взгляд — равнодушный, безразличный — на самом деле сканировал горизонт, выискивая угрозу. — Иди сюда, — позвала она. Он не двинулся. — Драко. — Я здесь, — ответил он, и его голос был ровным, но в нём слышалась та усталость, которую невозможно спрятать. — Здесь — это в двух метрах от меня, — протянула она. — Иди сюда. Ко мне. Он посмотрел на неё долгие секунды. Потом оттолкнулся от колонны и медленно подошёл. Остановился рядом, но не коснулся. Просто встал так, что их плечи почти соприкасались. — Ты слишком напряжён, — сказала она. — Я всегда напряжён. — Сейчас — особенно. Он не ответил. Только сжал пальцы на перилах сильнее. — Расскажи мне, — попросила она. — О чём ты думаешь? — О том, что надо было отправить тебя к Поттеру и остальной команде Скуби, — ответил Драко, и в его голосе, несмотря на серьёзность, прозвучало что-то… почти невесомое. Гермиона не сразу поняла что. — Ты… ты знаешь Скуби-Ду? — неверящим тоном спросила она, ошеломлённо взглянунув на него. — Долгая история, — вздохнул он. Девушка не отводила взгляда. Она смотрела на него ожидающе, с вызовом, с той самой упрямой искоркой, которая была ей присуща. Он молчал. Просто стоял, смотрел на море, на бескрайнюю синеву, которая, казалось, тянулась до самого края земли. — Сегодня у нас есть время, — не отступала она, и в её голосе было нетерпение. Драко сжал пальцами перила так, что костяшки побелели. Жалобно вздохнул — так, будто выпускал из себя что-то, что держал взаперти слишком долго. — Лет в девять мы с Тео сбежали в магловский Лондон, — начал он, и его голос был глухим, почти сонным, будто он сам удивлялся тому, что рассказывает это. Он замолчал на несколько секунд, уходя в воспоминания, которые, казалось, были из другой жизни. — Родители всегда твердили нам, что маглы — животные, — продолжил он. — Грязные и дикие. А нам, непоседливым мальчишкам, хотелось взглянуть на них, как на диковинку. Драко усмехнулся — коротко, безрадостно, и провёл рукой по волосам, взлохматив их сильнее обычного. — Смело, если считать, что у вас не было палочек, — заметила Гермиона. — Вообще-то были, — Драко приподнял бровь, и она почувствовала, как напряжение, сковывавшее его последние дни, чуть отпустило. Плечи, привычно поднятые в защитной стойке, опустились, и в его фигуре появилось что-то расслабленное, почти юношеское. Он снова замолчал. Уставился на море, будто искал в волнах ответы на вопросы, которые не решался задать. Но Гермиона сверлила его взглядом, требовательным и нетерпеливым, ожидая продолжения. Она не отступит. Не сейчас. Они так мало говорили о той жизни. О жизни, где они были детьми — свободными, беспечными, ещё не знающими вкуса потерь, ещё не научившимися прятать слёзы за масками безразличия. Она трагически мало знала о нём. О настоящем Драко — не о генерале Пожирателей, не о холодном аристократе, а о мальчике, который рос в огромном мрачном особняке, где даже стены, казалось, давили своей древностью. О подростке, чьи насмешки в школьных коридорах были такими же колючими, как терновник, но за которыми, она теперь подозревала, скрывалась не только злоба. — Палочки родителей, — наконец выдохнул Драко, и в его голосе проскользнули нотки той самой, мальчишеской гордости, которую она никогда в нём не слышала. — И метлы, на которых мы умчали. Ночью. Пока все спали. Он сделал паузу, будто смакуя воспоминания, которые не тревожил годами. — Думали, что мы такие взрослые, — продолжил он, и в его интонации смешались ирония и какая-то щемящая нежность к самому себе прошлому. — Такие умные. Такие неуязвимые. Гермиона слушала, не перебивая. Она вдруг остро осознала, что этот рассказ — подарок, который он делает только ей. Осколок той жизни, которую война выжгла дотла, но которая, оказывается, всё ещё тлела где-то глубоко внутри него. — Так значит, ты с самого детства был таким… — Гермиона прикусила губу, подбирая нужное слово, — решительным. — Я думаю, ты хотела сказать другое слово, — усмехнулся он. — Возможно, — она повернулась к нему, и на её губах заиграла улыбка. — Продолжай. Не терпится услышать историю вашего фиаско. — Мы приземлились где-то в Харлоу, — продолжил Драко, и его голос стал живее, будто он сам удивлялся тому, что помнит эти детали. — Тёмные улицы, странные запахи, люди в такой одежде, что мать упала бы в обморок. Тео был в восторге. Я — нет. — Ты боялся? — Я был идиотом, который понял, что натворил, но не мог признаться, — продолжил Драко, и его голос стал тише, будто он боялся, что кто-то кроме неё услышит этот позор. — Тео нашёл какой-то магазинчик, где продавали фигурки этих… мультяшных собак. Скуби-Ду. Мы купили одну вскладчину. Спрятали в мантии. А по чёрному ящику в этой же забегаловке крутили кадры с этой собакой. Он замолчал, и Гермиона увидела, как на его лице — на этом обычно непроницаемом лице генерала — расплывается странная, почти детская улыбка. Такая беззащитная. — Ну мы и зависли на час, — добавил он, — пока нас не выгнал продавец. Сказал, что мы пересмотрели уже всё, что можно, и если не купим ничего, кроме этой дурацкой игрушки, то можем валить. Гермиона представила их. Двух напыщенных слизеринцев, наследников древнейших родов, будущих Пожирателей смерти. В дешёвом магловском магазине игрушек. Вытаращив глаза на старенький телевизор, где какой-то парень в зелёной шапочке убегал от призраков. Как они сжимают под мантией пластмассовую собаку в ошейнике, боясь, что кто-нибудь из знакомых увидит их позор. — И откуда у вас были магловские деньги? — прыснула она с неверием, и в её голосе смешались смех и недоумение. — Грейнджер, — Драко повернулся к ней, и в его глазах, только что таких далёких, зажёгся знакомый, насмешливый огонёк. Тот самый, который она знала по школе. Тот самый, который когда-то сводил её с ума. — Я никогда не был хорошим парнем. Даже в девять лет. Он сделал паузу, давая словам осесть, и добавил с ехидством, от которого у неё перехватило дыхание: — Мы их украли. Гермиона открыла рот, чтобы сказать что-то — возмутиться, рассмеяться, спросить, откуда в девять лет такие навыки, — но слова застряли в горле. Она смотрела на него, и в её голове проносились картинки: два маленьких слизеринца, крадущие деньги. — Украли? — переспросила она наконец, и в её голосе смешалось всё — смех, неверие, восхищение. — Я предупреждал, — парировал он. — Никогда не был хорошим парнем. — Твой отец знает об этом? — спросила Гермиона, и в её голосе прозвучало то самое любопытство, которое когда-то заставляло её читать книги допоздна, разбирая каждую деталь. — Нет, — с выдохом сказал Драко, и в этом выдохе было столько всего — облегчение от того, что он наконец говорит это кому-то, и горечь от того, что это правда. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и продолжил: — Мы всю ночь бродили по городку. Смотрели на витрины, на людей, на эти их… машины. Тео был в восторге от всего. А я… я пытался понять, почему родители называли их животными. Они были просто людьми. Такими же, как мы. Только без магии. Гермиона молчала. Боялась спугнуть. — Ближе к рассвету полетели обратно, — Драко открыл глаза, посмотрел на море, но, казалось, не видел его. — Нотт залез через окно. А я пошёл ставить на место мётлы. Драко прикрыл глаза. Его лицо, освещённое последними лучами заходящего солнца, казалось почти прозрачным. — Когда я возвращался, у входа стояла мать, — сказал он, и в его голосе появились нотки стыда, которые она слышала в нём всего несколько раз. — С Ноттом. Он сделал паузу. — Она была сама не своя. Я никогда не видел её такой. Смотрела на меня, а в глазах — слёзы, которые она старалась спрятать. И страх.  — Но отцу она ничего не сказала? — догадалась Гермиона. — Нет, — Драко покачал головой. Гермиона захихикала. Сначала тихо, сдерживаясь, прикрывая рот рукой, но потом смех прорвался наружу — светлый, почти детский, такой, которого она от себя не слышала уже давно. — Тебе смешно? — Драко сложил руки на груди, и в его голосе смешались возмущение и что-то ещё, что она не могла разобрать. Может быть, удивление. Может быть, облегчение. — Вообще-то да, генерал Малфой, воровавший магловские деньги, — она вытерла выступившие слёзы, — это забавно. Драко опустил руки. Устало выдохнул. Его плечи, только что такие напряжённые, чуть опустились, и в этом выдохе было столько всего, что она не могла подобрать слов. — Тогда… тогда всё было проще, — сказал он, и в его словах снова появились нотки беспокойства. Тень той тяжести, которую он носил с собой каждый день. — Давай остановимся на этой весёлой истории, — Гермиона взяла его руки в свои. Его пальцы были холодными, но она чувствовала, как под кожей бьётся пульс — ровно, спокойно. — Сегодня мы просто Драко и Гермиона. Ты очень долго играл роль Пожирателя. Так побудь сегодня собой. Дверь распахнулась, и на террасу, залитую тёплым вечерним светом, вышли Дафна с Блейзом — их пальцы были переплетены, будто они боялись, что если разомкнут руки, то потеряют друг друга в этой хрупкой, украденной у войны минуте. Блейз был расслаблен — насколько это вообще было возможно для человека, чья жизнь последние годы состояла из сплошных «если». Его плечи, обычно напряжённые, словно тетива перед выстрелом, были опущены. На нём была простая хлопковая рубашка песочного оттенка, с длинными рукавами, которые он небрежно закатал до локтей, открывая смуглую кожу предплечий и тонкое запястье, где тускло поблёскивал старый фамильный браслет. Воротник был расстёгнут на две пуговицы, обнажая ключицы, а ткань свободно струилась, не сковывая движений. Вместо привычных строгих брюк на нём были льняные штаны цвета мокрого песка — мягкие, с лёгкими заломами на коленях, которые выдавали, что он сидел на корточках или, возможно, бродил по скалам. Закатанные до середины икры, они открывали щиколотки и босые ступни — он, кажется, тоже скинул обувь, поддавшись расслабленной атмосфере вечера. Он что-то тихо говорил Дафне на ухо — его губы почти касались её мочки, и в этом жесте было столько интимности, что Гермиона отвела взгляд, чувствуя себя почти лишней.  Дафна улыбалась ему. Не той горькой, надломленной гримасой, что появлялась на её лице в последние дни. Её улыбка сейчас была живой, тёплой, почти детской — она освещала её лицо, делая его моложе, беззащитнее, красивее. На ней было лёгкое льняное платье цвета слоновой кости — простое, без единой вышивки, с открытыми плечами и струящейся юбкой, которая колыхалась от каждого дуновения ветра. Волосы свободно рассыпались по плечам, и отдельные пряди, выбившиеся из общей массы, падали на лицо, придавая её облику что-то небрежно-романтичное. — Может, займёмся чем-нибудь? — спросила блондинка, переводя взгляд с Гермионы на Драко, стоящего чуть поодаль, и обратно. В её голосе слышалось предвкушение — то самое, которое бывает только тогда, когда не знаешь, что тебя ждёт, но точно знаешь, что это будет хорошо. — У меня была идея, — скромно, будто извиняясь за свою инициативу, сказала Гермиона.  — Что-то магловское? — догадался Забини, приподняв бровь с таким видом, будто она предложила им отправиться на охоту на драконов. В его голосе, однако, не было осуждения — только любопытство. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается волна смущения. Она не была уверена, что им понравится. Не была уверена, что они поймут. — Как насчёт того, чтобы пожарить сосиски на костре? — предложила она, обводя рукой пляж, простирающийся внизу, где волны лениво лизали песок. — Посидеть у воды, послушать море... — Зачем? — встрял Тео, появившийся в дверях с бокалом рубинового вина в руке. На нём была белоснежная рубашка из тонкого батиста, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывая ключицы и тонкую золотую цепочку, поблёскивавшую в свете заходящего солнца. Брюки цвета слоновой кости, безупречно отутюженные, контрастировали с его вечно взлохмаченными волосами. — Еду нам могут приготовить домовики. Морвенна, например, уже, наверное, накрыла стол. Он отпил глоток, и его кадык судорожно дёрнулся, когда тёплая жидкость скользнула в горло. — Затем, чтобы прочувствовать, — обиженно сказала Гермиона, и в её голосе прозвучало упрямство. — Я за, — подхватила Дафна, и её глаза загорелись тем самым огнём, который Гермиона так любила в ней. — Это звучит… приключенчески. — Приключенчески? — переспросил Блейз, и в его голосе смешались удивление и весёлое недоумение. Его лицо, освещённое вечерним солнцем, было спокойным, почти счастливым — без привычной маски цинизма, которую он носил даже в кругу друзей. — Отстань, — отмахнулась Дафна. — Я никогда не жарила сосиски на костре. — Я тоже, — признался Драко, и в его голосе слышалось удивление. Он посмотрел на Гермиону. — Это обязательно? — Нет, — ответила она. — Но это весело. Тишина. А потом Тео, который всё это время стоял в дверях с видом скептика, вдруг пожал плечами. — Ладно, — сказал он. — Мне всё равно. Но если будет невкусно, я скажу: «Я же говорил». — Никто не заставляет тебя есть, — парировала Гермиона. — Я и не отказываюсь. — Тео сделал глоток вина. — Просто предупреждаю. Блейз вздохнул, но в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Хорошо, — сказал он. — Устройте свой магловский ужин.  Она повернулась к Драко, и в её глазах была такая уверенность, что он не мог не поверить. — Тогда идём, — сказал он, беря её за руку. — Показывай, как жарить эти… сосиски. Гермиона собрала корзинку со всем необходимым и они пошли к пляжу — все вместе. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя багровые разводы на небе, которые отражались в воде, окрашивая море в тёмно-золотые тона. Песок был тёплым, и Гермиона, не выдержав, скинула туфли ещё на тропинке, чувствуя, как мелкие зёрна приятно массируют ступни. По дороге она разделила их обязанности строго и чётко, как на совещании Ордена: Драко, Тео и Блейз собирают дрова, Дафна накрывает на стол, а она отвечает за еду и общую атмосферу. — Звучит скучно, — сказал Нотт и сморщил лицо, изображая глубочайшую муку. — И вообще, я думал, мы отдыхать приехали, а не работать. Дафна надула губы, скрестив руки на груди. Гермиона закатила глаза, но улыбнулась — она уже привыкла к его вечному ворчанию, за которым скрывалась преданность, которую он редко показывал. — Но что не сделаешь ради женщин, — добавил Тео, подняв руки в знак капитуляции. — Даже если это означает таскать какие-то палки по пляжу. — Вот и хорошо, Тео, — прищурилась Дафна, и в её голосе появились знакомые, опасные нотки, которые заставили его на секунду замереть. — Может, ты нам наконец расскажешь про неё? — неожиданно спросила она. — «Неё», — повторил Нотт, и его лицо на мгновение стало серьёзным. Слишком серьёзным. А потом он быстро надел маску привычного цинизма. — Мою любовь к дорогому и старому огневиски? Я готов рассказывать про неё долго. Страстно. Со слезами на глазах. — Тео… — Но сейчас, по приказу миссис Малфой, — он театрально поклонился в сторону Гермионы, — я должен добыть дровишки. Он сделал пару шагов вправо, к началу тропинки, ведущей в небольшую рощицу, и поманил за собой остальных парней. — Идёмте, парни, — сказал он. — Зажечь огонь магией сегодня запрещается. Будем делать по-магловски. Как в древние времена. Когда люди жили в пещерах и поклонялись огню. — Ты слишком драматизируешь, — заметил Блейз, но всё же направился за ним. — Я артистичная натура, — парировал Тео, не оборачиваясь. — Вы просто меня не цените. Дафна чокнула и помотала головой, глядя им вслед, а Драко и Блейз, переглянувшись, направились за Тео. Драко бросил на Гермиону быстрый взгляд — в котором смешались сомнение, нежность и то самое, что заставляло её сердце биться быстрее, — и скрылся за поворотом. — У тебя получается, — сказала Дафна, когда они остались вдвоём. — Что? — Заставлять их делать глупости. — Дафна улыбнулась, и в её улыбке не было привычной горечи. Только тепло. — И при этом чувствовать себя счастливыми. Отвлечься… — Это не глупости, — возразила Гермиона, но в её голосе не было обиды. — Это жизнь. — Для них это одно и то же. — хихикнула она. Гермиона посмотрела на удаляющиеся фигуры. Драко что-то говорил Тео, тот засмеялся — громко, искренне, — и Блейз, кажется, тоже улыбнулся. — Может быть, — согласилась она. — Но мне кажется, им это нужно. — Всем нам это нужно, — тихо сказала Дафна. — Просто не все это понимают. Она взяла Гермиону за руку. — Идём. Пока они собирают свои палки, мы должны накрыть на стол. Ты обещала сосиски. — И салат, — напомнила Гермиона. — И салат, — вздохнула Дафна. — Магловский. Без магии. — Без магии, — подтвердила Гермиона. Они пошли к месту — небольшой пологой бухте, скрытой от посторонних глаз скалами и густыми зарослями оливковых деревьев. Песок здесь был мельче, светлее, и вода у берега казалась бирюзовой, почти прозрачной. Гермиона остановилась, огляделась, прикидывая, где лучше устроить костёр, где поставить стол, чтобы и ветер не задувал, и звёзды было видно. — Думаю, тут, — указала она, и, немного помолчав, добавила: — Всё же немного магии нам понадобится. Дафна улыбнулась, но промолчала. Грейнджер наколдовала небольшой столик — деревянный, круглый, с резными ножками, которые она подсмотрела в какой-то магловской книге про пикники, — и пять удобных стульев с высокими спинками. Трансфигурация удалась с первого раза, чему она сама удивилась. Год без магии, казалось, не прошёл даром, но тело помнило. — Неплохая трансфигурация, — похвалила Дафна, ставя на стол карзинку с едой и принимаясь раскладывать тарелки. — Из веток у тебя получилась отличная мебель. Я бы и не заметила, если бы не видела процесс. — Мы с мальчиками часто были в пути, — пожала плечами Гермиона, выкладывая из плоских камней что-то, отдалённо напоминающее мангал. — Пришлось развить этот навык. — В пути? — переспросила Дафна, и в её голосе мелькнуло любопытство. — В палатке, — уточнила Гермиона, выкладывая очередной камень. — Когда скрывались от Пожирателей. Нужно было маскироваться, не оставлять следов. Останавливаться в пятизвёздочных отелях мы не могли. Она замолчала на секунду, погружаясь в воспоминания, которые когда-то были источником боли, а теперь, странным образом, согревали. Холодные ночи в палатке, когда промозглый ветер пробирал до костей, а зачарованный огонь не мог разогнать тьму, сгущавшуюся за тонкими стенами. Запах дождя, смешанный с запахом страха — тем особым, приторно-кислым ароматом, который появляется, когда адреналин зашкаливает, а жизнь висит на волоске. Постоянное чувство опасности, когда каждый шорох казался шагами Пожирателей, каждый трек ветки — щелчком чужой палочки. Но были и другие воспоминания. Песни у костра, которые Гарри пел фальшиво, но с таким отчаянием, что это было почти красиво. Шутки Рона, которые иногда были неуместными, но всегда — искренними. Душевные разговоры с Гарри, когда они оставались вдвоём, и он рассказывал о Сириусе, о родителях, о том, как боялся, что никогда не узнает, что такое дом. И сердцу стало так тепло — странное, щемящее тепло, смешанное с горечью. А потом  стало одиноко. — Гарри готовил хуже некуда, — продолжила она, выныривая из воспоминаний с лёгкой усмешкой, которая скрывала ком в горле. — Я серьёзно, он умудрялся испортить даже консервы. Создавалось впечатление, что он воевал не с Пожирателями, а с кухонной утварью. Она покачала головой, вспоминая, как Поттер в очередной раз подпалил сковородку, и дым стоял столбом, выдавая их расположение врагам. — А Рон и вовсе мог сжечь воду, — добавила она, и в её голосе послышалось что-то тёплое, почти ностальгическое. — Не знаю, как у него это получалось, но результат всегда был один — чёрный чайник и запах гари на три мили вокруг. Она улыбнулась, глядя на собственные руки. — Так что готовка часто ложилась на меня. И, знаешь, — она подняла глаза на свою собеседницу, — я даже благодарна судьбе за это. Война войной, но навык приготовления съедобной еды из ничего — это, пожалуй, единственное полезное, что я оттуда вынесла, кроме умения сражаться. — Ты и готовить умеешь? — Дафна приподняла бровь, и в её голосе смешались удивление и что-то похожее на восхищение. — Я много чего умею, — ответила Гермиона, и в её голосе не было хвастовства. Только усталая констатация факта, выстраданная годами скитаний, бессонных ночей и постоянной борьбы за выживание. Она заметила у кромки воды идеальный камень — плоский, округлый, с гладкой поверхностью, будто сама природа отполировала его специально для костра. Глаза девушки сверкнули, и она направилась к нему, чувствуя, как песок приятно холодит ступни. — Дафна, — тихо спросила Гермиона, не поднимая головы от своего занятия, — как ты сейчас? Выглядишь ты лучше, но прошло так мало времени... Блондинка замерла на секунду. Её пальцы, перебиравшие край скатерти, дрогнули. — Блейз винит отчасти себя в произошедшем, — сказала она, и в её голосе послышалась та самая, глухая боль, которую она так старательно прятала. — А я не могу видеть в его глазах потухший огонь. Она сжала тарелку в руке так, что та, казалось, готова была треснуть. — На самом деле мне всё ещё тяжело, — продолжила Дафна, и каждое слово давалось ей с трудом. — Спасают зелья от тревоги... и немного магии, чтобы прикрыть синяки. — Она замолчала, подбирая слова. — Не хочу, чтобы он видел. И сама не хочу вспоминать. Она тяжело вздохнула. Отставила тарелку в сторону. Уставилась на волны, которые лениво накатывали на берег, будто пытались унести с собой её боль. — Прошу тебя, Гермиона, — Дафна повернулась к подруге, и в её глазах, обычно таких живых, сейчас была только усталая мольба. — Не заводи при нём эти разговоры. Не хочу ворошить воспоминания. Гермиона кивнула. Она знала эту боль. Знала, как тяжело говорить о том, что прячешь глубоко внутри. Как страшно, когда кто-то пытается залезть в твою рану, даже с самыми благими намерениями. — Обещаю, — сказала она. — Ни слова. Дафна слабо улыбнулась. Они работали молча какое-то время. Гермиона собирала камни для мангала, подбирая их по размеру, как пазл, чтобы они плотно прилегали друг к другу, создавая устойчивую конструкцию. Дафна раскладывала приборы, поправляла салфетки, ставила свечи в маленькие стеклянные подсвечники. — Знаешь, — сказала Дафна, не поднимая головы, и в её голосе появилась та особенная интонация, которая бывает только перед самыми откровенными разговорами, — я иногда завидую тебе. — Чему? — удивилась Гермиона, отрываясь от камней. — Тому, что ты была частью чего-то большего, — ответила Дафна. — Что ты сражалась. Что ты знала, за что ты дерёшься. И несмотря ни на что — была свободна. Гермиона замерла с камнем в руке. Ветер донёс обрывки голосов парней — они всё ещё спорили о дровах. — Все мы часть чего-то большего, Даф, — тихо сказала она, откладывая камень. — Если бы не ты, то сегодня нас бы здесь не было. Если бы не Блейз и Тео... — она запнулась, подбирая слова, — как и Драко. Грейнджер опустила глаза и замерла. Особенно Драко. Мысль повисла в воздухе, невысказанная, но такая очевидная. Драко, который спас её столько раз, что она потеряла счёт. Драко, который рисковал всем, даже памятью, даже жизнью. Драко, который стоял сейчас где-то там, собирал ветки, спорил с друзьями и пытался понять, как жить без масок. Они помолчали. Ветер донёс голос Тео, который, кажется, нашёл-таки идеальную ветку и теперь спорил с Драко о том, чья палка лучше. Голоса были громкими, почти мальчишескими — без той надрывной серьёзности, которая обычно звучала в их разговорах. — Ты права, — хихикнула Гринграсс, и в её смехе не было привычной сдержанности. — Похоже, это и правда будет весело. Тео прибежал первым, держа в руках одну единственную длинную палку. Он шёл с таким видом, будто нёс не ветку, а древний артефакт, способный изменить ход войны. В его глазах горел мальчишеский огонь. — Девочки, я нашёл новую палочку, — подмигнул он, выводя палкой руны в воздухе, будто проверяя её магические свойства. — И это всё? — приподняла брови Грейнджер, окидывая взглядом его скромную ношу. — Это — моя, — гордо ответил Тео, прижимая палку к груди. — А это... — он указал своей «волшебной палочкой» на появившихся из-за поворота Блейза и Драко, — а вот это всё. Забини и Малфой шли, сгибаясь под тяжестью огромных куч веток. У Блейза в руках был целый ворох хвороста, больше похожий на небольшой стог сена, а Драко тащил такие толстые поленья, что Гермиона невольно задумалась, где они вообще их нашли. — Вы хотите жарить сосиски всю ночь? — усмехнулась Грейнджер, качая головой. — Или планируете сжечь весь пляж? — Да тебя не поймёшь, — проворчал Тео, усаживаясь на песок и продолжая играть со своей палкой. — То мало, то много. Капризы беременности. — Тео! — в один голос воскликнули Дафна и Гермиона. — Молчу, молчу, — поднял он руки в знак капитуляции. Драко и Блейз сгрузили ветки рядом с мангалом. Толстые поленья с глухим стуком упали на песок, поднимая небольшое облачко пыли. Драко выпрямился, потёр спину — видимо, ноша была действительно тяжёлой — и потянулся за палочкой. — Я сам разожгу, — сказал он, уже доставая её из кармана. — Нет! — воскликнула Гермиона, хватая его за руку. — Без магии. — И как ты предлагаешь мне это сделать? — Драко сморщился, глядя на неё так, будто она предложила ему что-то несусветное. — Камнями, — спокойно ответила она, указывая на небольшую кучку кремней, которые собрала заранее. — Камнями? — переспросил Драко, и в его голосе смешались недоверие и лёгкое раздражение. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнула Гермиона, скрещивая руки на груди. — Ты справишься. Ты же генерал. — Генерал не тренируется добывать огонь камнями, — проворчал он, но сел на корточки рядом с кучкой кремней. — Тогда сегодня будет первый раз, — улыбнулась она и села рядом. — Я покажу. Тео, наблюдавшая за ними, отложил свою палку и подполз ближе. — Это будет весело, — сказал он, потирая руки. — Я ставлю пять галлеонов, что у Драко не получится. — Десять, что получится, — парировала Дафна, садясь рядом. — Я не буду с вами спорить, — сказал Блейз, устраиваясь на песке. — Я просто буду смотреть. — Трусишка, — бросил Тео. — Реалист, — ответил Блейз. Драко взял в руки два камня. Посмотрел на них так, будто они были врагами, которых нужно уничтожить. Потом на Гермиону. — И что мне делать? — Ударь одним о другой, — сказала она. — Резко, но не слишком сильно. Искра должна попасть на трут. Драко кивнул. Сделал глубокий вдох.  Ударил. Ничего. — Сильнее, — подсказала Гермиона. Он ударил сильнее. Искра вылетела, но упала мимо. — Ещё раз, — сказала она. Он ударил снова. Искра попала на трут. Тот задымился, но не загорелся. — Дуй, — скомандовала она. Драко наклонился и дунул. Трут вспыхнул. Маленькое, живое пламя пробежало по сухой траве, перекинулось на тонкие ветки, и через минуту костёр уже весело потрескивал, отбрасывая тёплые блики на их лица. — Получилось, — выдохнул Драко, и в его голосе было столько удивления, сколько Гермиона не слышала никогда. — Я же говорила, — улыбнулась она. Тео вздохнул и полез в карман за галлеонами. — Держи, — сказал он, протягивая их Дафне. — Ты везучая. — Это не везение, — ответила Дафна, пряча монеты. — Это вера в друга. — А я не твой друг? — обиделся Нотт, прижимая руку к груди с такой театральной болью, будто его только что пронзили клинком. — Нет, — усмехнулась Дафна, и в её глазах заплясали те самые чёртики, которые делали её похожей на Асторию, но без той горечи. — Ты мой жених. Все замерли на секунду. Даже ветер, казалось, притих, подслушивая. — Фальшивый жених, — добавила она, не глядя на Тео. — Не забывай. Нотт выдохнул — слишком громко, слишком облегчённо, чтобы это было по-настоящему. Его плечи опустились, и он покачал головой, пряча улыбку. — Ты жестокая женщина, Гринграсс, — сказал он, возвращаясь к своей палке. — Жестокая и холодная. Как зимний ветер. — А ты драматичный, — парировала Дафна, и её голос звенел от притворного возмущения, за которым пряталась улыбка. — Как дешёвый театр. Тот самый, где актёры забывают текст и импровизируют на ходу, надеясь, что зрители не заметят. — Я вообще-то артистичная натура, — ответил Тео, и в его голосе снова появилась та привычная, лёгкая насмешка, которая въелась в его интонации так же прочно, как его фамилия — в семейные хроники. Он отбросил со лба непослушную прядь, которая вечно норовила упасть на глаза, и с видом уличного фокусника, раскрывающего главный секрет, добавил: — И да, я ошибся, назвав тебя Гринграсс. Может, стоит уже называть миссис Нотт? Он игриво поиграл бровями, и в этом жесте было столько мальчишеского бахвальства, что Дафна, не выдержав, прыснула в кулак. — Не за что! — воскликнула она, хихикая. Её смех вырывался наружу, лёгкий и звонкий, как морская галька, перекатывающаяся в прибое. — Я буду молиться Салазару, чтобы война закончилась раньше, чем мне бы пришлось носить твою фамилию. Она высунула язык — совсем по-детски, беззаботно, как в те времена, когда они ещё не знали, что такое война. — А ещё тебе придётся меня поцеловать на церемонии, — невозмутимо добавил Нотт, засунув руки в карманы брюк. Он сказал это так, будто речь шла о самых обычных вещах: о погоде, о цене на метлы, о новом выпуске «Ежедневного пророка». — Эй, — встрял Блейз, складывая руки на груди. Его голос сейчас звучал с лёгкой угрозой — той самой, которая появлялась, когда он чувствовал, что его личные границы вот-вот нарушат. Он перевёл взгляд с Тео на Дафну и обратно. — Останови себя, друг, пока мои нервные клетки ещё живы. Тео в ответ лишь усмехнулся, но спорить не стал.  Блейз вздохнул — тяжело, обречённо, как человек, который уже давно смирился с тем, что его окружают одни безумцы, но всё ещё надеется на чудо. Огонь уже разгорелся, и его тёплый свет освещал их лица, делая их моложе, почти беззащитными. В воздухе пахло дымом, морем и чем-то ещё — тем, что Гермиона не могла описать, но что заставляло её чувствовать себя почти счастливой. Будто этот вечер был вырезан из другой жизни — той, где не было войны, Тёмного Лорда и вечного страха за завтрашний день. — Теперь можно жарить сосиски, — гордо сказала девушка, выдавая каждому по длинному металлическому шампуру. Она чувствовала себя почти учителем, инструктирующим первокурсников перед первым зельем.  — Смотрите внимательно: натыкать нужно не слишком глубоко, иначе сосиска лопнет. И не слишком близко к краю, а то упадёт в огонь. Тео и Блейз, словно мальчишки, которым только что выдали новые игрушки, тут же устроили дуэль на шампурах. Звон металла разносился над пляжем, смешиваясь с шумом прибоя. — Защищайся, Забини! — провозгласил Тео, принимая театральную позу фехтовальщика. — Ты ещё пожалеешь, Нотт, — парировал Блейз, скрещивая свой шампур с его. — Профессионалы, — вздохнула Дафна. Драко, сложив руки на груди, с улыбкой наблюдал за ними. Он стоял чуть в стороне, в тени скалы, и огонь освещал его лицо — спокойное, почти безмятежное. В его глазах не было привычной настороженности. Только тепло. — Ты не хочешь к ним присоединиться? — спросила Гермиона, подходя ближе. — Нет, — ответил он. — Мне нравится смотреть. — На что? — На жизнь, — сказал он. — На то, как она выглядит, когда никто не пытается её отнять. Гермиона проследила за его взглядом. Тео и Блейз уже забыли о сосисках и всерьёз сражались на шампурах, под одобрительные возгласы Дафны, которая, впрочем, уже начала жарить свои собственные. — Дафна, твои сосиски горят! — крикнул Блейз, отвлекаясь от дуэли. — Ой! — воскликнул Нотт. — О Мерлин, они чёрные! — Так и задумано, — сказала она, пытаясь спасти то, что осталось. — Это... новый рецепт. — Угли? — усмехнулся Тео. — Хрустящая корочка, — парировала Дафна, откусывая кусочек. — Вкусно. — Врёшь, — сказал Блейз, скептически разглядывая чёрную сосиску в руках Дафны. — Да… — простонала Дафна, выплёвывая угли и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Вру. — Я же говорил, — усмехнулся Блейз, но в его голосе не было злорадства. Только та лёгкость, которая появлялась в редкие минуты, когда он позволял себе быть просто человеком, а не защитником. — Смотрите, как надо, — подошёл Тео, поднимая свой «меч» — длинный шампур, который он всё ещё держал с видом опытного фехтовальщика. — Учитесь, любители. Он наткнул сосиску на свой шампур с такой грацией, будто готовил не у костра, а в ресторане в центре волшебного Лондона. Но, видимо, его мальчишеский азарт взял верх над кулинарными талантами — сосиска, не удержавшись, соскочила с шампура и шлёпнулась прямо в огонь. Языки пламени лизнули её, и она зашипела, испуская струйку дыма. — Тео! — воскликнула Дафна, но не смогла сдержать улыбки. Все дружно рассмеялись. Блейз — громко, раскатисто, запрокинув голову. Дафна — тихо, прикрывая рот рукой. Гермиона — свободно и легко. И даже Драко, совсем не сдерживая себя. — Ничья, — сказал Блейз, вытирая выступившие слёзы. — Оба хороши. — Я, между прочим, пытался вдохновить вас своим примером, — важно произнёс Тео, глядя на обугленную сосиску с видом архитектора, чей шедевр не оценили. — Это был перформанс. — Перформанс? — переспросила Дафна. — Искусство, — подтвердил Тео. — Вы просто не доросли. — Доросли, — сказал Драко, протягивая ему новую сосиску. — Просто не до такого уровня безумия. — Это не безумие, — возразил Тео, принимая угощение. — Это стиль жизни. Называется «быть Ноттом». — Звучит как диагноз, — заметил Блейз, но в его голосе не было привычной колкости. — Может быть, — согласился Тео, ловко насаживая новую сосиску на шампур — на этот раз аккуратно, как учила Гермиона, даже с некоторой педантичностью, которой от него никто не ожидал. — Но зато не скучно. Вы бы без меня сейчас сидели и молча ели сосиски. А я, между прочим, создаю атмосферу. — Смотрите, — сказал он, поворачивая её, чтобы прожарилась равномерно. — Учитесь, пока я жив. Он поднёс шампур к огню. Пламя лизнуло кончик сосиски, и на этот раз она даже не дрогнула, не соскочила, не шлёпнулась в угли. — Долго ты не протянешь, — усмехнулась Дафна. — Но умру я красиво, — парировал Тео, не отрывая взгляда от огня. — С шампуром в руке и с улыбкой на лице. — И с сосиской, — добавил Блейз. — И с сосиской, — согласился Тео. Они снова рассмеялись. Через минуту Тео вытащил шампур из огня. Сосиска была идеальной — румяной, поджаристой, без единого чёрного пятнышка. — Вот, — сказал он, протягивая её Дафне. — Первый блин не комом. Вернее, первая сосиска — не углём. — О, какая честь, — улыбнулась Дафна, принимая угощение. — Я польщена. — Ты первая, кто меня поддержал в этом безумном предприятии, — ответил Тео. — Должен же я как-то отблагодарить свою музу. — Свою что? — переспросил Блейз, и в его голосе снова послышались опасные нотки. — Источник вдохновения, — быстро поправился Тео. — Не более. Драко стоял чуть в стороне, и Гермиона видела, как его плечи, обычно такие напряжённые, расслабились. Как его лицо, освещённое огнём, стало мягче, моложе. Как в его глазах, наконец-то, появился тот самый свет, который она так долго в нём искала. — Ты счастлив? — спросила она, подходя ближе. — Странно, — ответил он. — Но кажется, да. — Почему странно? — Потому что я забыл, как это, — сказал он, и в его голосе было столько боли, сколько она слышала в нём только в самые откровенные моменты. — Как быть просто счастливым. Без причины. Без повода. Без страха. — Я рада, что ты смог вспомнить, — ответила она, сжимая его руку. — И что я была рядом. — Я скучал по ним, — неожиданно сказал он, кивая в сторону костра, где Тео и Блейз спорили о том, у кого сосиска прожарилась лучше, а Дафна, смеясь, пыталась их рассудить. — По таким ним. Мы давно не собирались вот так. Без наигранности. Без обсуждения планов. Без беспокойства. Он замолчал на секунду, глядя на огонь. — Я даже забыл, как они выглядят, когда не боятся, — сказал Драко, и его голос был тихим, почти неслышным, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Когда не ждут очередного ужаса. Не просчитывают пути отступления. Не смотрят на дверь, ожидая, что сейчас ворвутся Пожиратели. Он замолчал, глядя на Тео, который что-то увлечённо рассказывал Блейзу, размахивая шампуром как дирижёрской палочкой. На Дафну, которая смеялась — не сдерживаясь, не прикрывая рот, как учили её в детстве, а по-настоящему, до слёз. — Они сейчас такие, — продолжил он, — какими должны были быть всегда. Он пронзительно взглянул на Гермиону — так, что она почувствовала, как сердце пропускает удар. В его серых глазах, освещённых пламенем, было столько всего. Не привычная ледяная маска, за которой он прятался годами. А что-то живое, настоящее. — Спасибо, — сказал он. — За что? — спросила она, хотя знала ответ. Нужно было просто услышать это от него. — За всё, — ответил он. — За то, что напомнила нам про это. За то, что заставила вспомнить, какой может быть жизнь. Хорошей. Простой. Человеческой. Он замолчал на секунду, подбирая слова. — Я уже думал, что мы разучились. Что война выжгла всё, что было внутри нас. А ты... ты просто взяла сосиски, камни, костёр... и всё вернула. — Я бы хотела, чтобы всегда было так, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась такая сила, что он не мог не поверить. — Я знаю, любимая, — ответил он. — Я знаю. Она посмотрела на костёр, на друзей, на море, которое тихо шумело внизу. На звёзды, которые зажигались одна за другой на тёмном небе. На этот вечер, который, казалось, был вырезан из другой жизни. — Драко, — сказала она, и её голос был на грани. На грани плача, надежды и того тихого, щемящего счастья, которое боялась спугнуть. — Пообещай мне, что, когда это закончится, мы так же соберёмся здесь. И так же пожарим сосиски. Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она уже испугалась, что он не ответит. Что он скажет что-то про войну, про Тёмного Лорда, про то, что не может обещать. Что он будет честным, как всегда. — Обещаю, — сказал он наконец. И в его голосе не было сомнений. Не было обычной осторожности, с которой он всегда раздавал обещания, зная, что может их не сдержать. Было только тепло. И надежда. — Поклянись, — попросила она, и в её голосе слышалась та самая девчонка, которая когда-то верила, что знания спасут мир. — Поклянись мне. — Клянусь, — сказал он.  Она прижалась к ним, уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как слёзы всё-таки текут по щекам — горячие, солёные, настоящие. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он, целуя её в макушку. — Я тоже. — Ути-пути, какие нежности, — крикнул Тео, преувеличенно зажмурившись и прикрывая глаза руками, будто его ослепило что-то неприличное. — Мы сейчас съедим все сосиски, пока вы обжимаетесь.  — Или сожжём, — добавил Блейз, переворачивая свою сосиску и демонстрируя им равномерно зажаренную, золотистую корочку. — Останутся только угли. И пепел. — Вы не посмеете, — ответил Драко, но в его голосе не было угрозы.  Гермиона взяла его за руку и повела к костру. Она чувствовала, что ноги отекли, мышцы ныли, и спина начала болеть, давая о себе знать тяжестью растущего живота. Каждый шаг давался чуть тяжелее, чем раньше. Девушка села за наколдованный ею стул — дерево было тёплым от вечернего солнца, и она с облегчением вытянула ноги, чувствуя, как усталость постепенно отпускает мышцы. — Устала? — спросила Дафна, садясь рядом. — Немного, — призналась Гермиона. — День был долгим. — Зато какой, — ответила Дафна, глядя на огонь. — Я запомню его навсегда. — Я тоже, — сказала Гермиона. Драко взял два шампура и пошёл жарить сосиски. Он делал это с видом человека, который впервые в жизни держит в руках не палочку, а кусок металла, на который нужно насадить еду. Сосиска дрожала в его пальцах, норовя соскочить, но он справился — насадил, поднёс к огню и замер, не зная, что делать дальше. — Крути, — подсказала Гермиона. — А то сгорит. — Я знаю, — ответил он, но его голос звучал неуверенно. Тео внимательно наблюдал, готовясь к неудаче друга. Он сидел на корточках, положив подбородок на сложенные руки, и его глаза блестели в свете огня. — Три, два, один... — начал отсчёт Тео, но сосиска не упала. — Невероятно, — прошептал он, притворно удивлённо. — Я же говорил, — сказал Драко, но его сосиска начала подгорать с одной стороны. — Крути! — крикнули Блейз и Гермиона одновременно. Драко крутанул шампур — слишком резко, и сосиска слетела, шлёпнувшись в угли. Тишина. А потом все рассмеялись. — Я же говорил, — выдохнул Тео, падая на песок от смеха. — Я же говорил! — Заткнись, — сказал Драко, но в его голосе не было злости. Только смущение и та лёгкость, которую она так редко в нём видела. — Не заткнусь, — ответил Тео. — Я это запомню навсегда. Великий генерал Малфой проиграл сосиске. — Это была нечестная игра, — парировал Драко, доставая новую. — Вот теперь точно всё сгорит, — сказал Блейз, наблюдая, как Драко пытается насадить сосиску на шампур. — Не сгорит, — ответил Драко, и в его голосе слышалась та самая решимость, которая делала его генералом. — Спорим? — спросил Тео, и в его голосе появились знакомые, азартные нотки, которые всегда предвещали очередную безумную идею. — Опять? — Драко приподнял бровь, и в его жесте сквозила усталая обречённость человека, который уже давно привык к тому, что его лучший друг не умеет расслабляться без риска для кошелька. — В тот раз я спорил не с тобой, — парировал Тео, даже не смутившись, — а с Блейзи. — И ты проиграл, — напомнил Блейз, не скрывая удовлетворения. — Потому что у меня не было настроения, — отмахнулся Нотт. — Сейчас я в ударе. Драко вздохнул, но в его взгляде промелькнул интерес. Было в этом что-то от прежних дней — беззаботных, мальчишеских, когда споры решались не смертельными проклятиями, а дурацкими пари. — На что? — спросил он, принимая вызов. — На бутылку огневиски, — объявил Тео, потирая руки с видом человека, который уже мысленно дегустирует заветный напиток. В его глазах плясали те самые чёртики, которые делали его тем, кем он был — вечным мальчишкой, застрявшим между детством и войной. — Идёт, — спокойно ответил Драко, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только уверенность человека, который привык выигрывать. — Из твоей личной коллекции, — добавил Нотт, сузив глаза. Хитрый прищур придавал его лицу выражение заправского авантюриста. — Той самой, что Люциус собирал двадцать лет. Которая пылится в подвале под тремя замками. — По рукам, — уверенно ответил Малфой, и все замерли в ожидании наступившей тишины. Даже море, казалось, притихло, прислушиваясь. В воздухе повисло напряжение — не то боевое, к которому они привыкли, а какое-то другое, почти забытое. Азартное. Дафна перестала жевать. Блейз замер с шампуром на полпути ко рту. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, а от того странного, почти детского азарта, который она не испытывала со времён Хогвартса. Драко поднёс шампур к огню. Он крутил медленно, аккуратно — именно так, как учила его Гермиона. Не слишком близко к пламени, чтобы не сгорело, и не слишком далеко, чтобы пропеклось. Сосиска шипела, поджариваясь равномерно со всех сторон. Золотистая корочка появлялась медленно, но верно, покрываясь аппетитными подпалинами. — Ну же, ну же, — прошептал Тео, сверля сосиску взглядом, будто пытался загипнотизировать её. — Падай. Сгорай. Покажи свою истинную природу. Сосиска не падала. Не сгорала. Драко убрал шампур от огня. Сосиска была идеальной — румяной, сочной, без единого чёрного пятнышка. — Твою ж мать, — выдохнул Тео, откидываясь на песок и глядя в звёздное небо с видом человека, которого только что ограбили. — Я проиграл. — Теперь ты должен мне огневиски из коллекции твоего отца, — сказал Драко, и в его голосе было столько торжества, сколько Гермиона слышала только после выигранных матчей. — Из чьей коллекции? — уточнил Тео, не поднимая головы с песка. — Из коллекции твоего отца, — повторил Драко, и в его голосе появились нотки той самой, малфоевской гордости, которую даже сосиски не могли убавить. — Мы так не договаривались, — возмутился Нотт, резко садясь. В его голосе не было настоящей злости — только театральная обида. — Это были нечестные условия! — Теперь договорились, — спокойно парировал Драко, поднося шампур к носу и с наслаждением вдыхая аромат идеально прожаренной сосиски. — Ты монстр, — сказал Тео, но в его голосе уже слышалась улыбка. — Я Малфой, — ответил Драко. — Это синонимы. — Нет, — сказала Гермиона. — Это антонимы. — Ты портишь мой образ, — усмехнулся он, протягивая ей шампур. — Это моя работа, — ответила она, принимая угощение. — Счастливые, — проворчал Тео, но в его голосе не было злости. Только усталое, почти братское ворчание человека, который привык проигрывать Драко, но делал это с достоинством. — У всех есть женщины, которые их поддерживают, а я... я проигрываю сосиски и должен непонятно кому непонятно что. — Ты должен мне, — напомнил Драко, откусывая кусочек от своей сосиски. — Я помню, — вздохнул Тео, закатывая глаза. — И я напомню, — добавил Блейз, с удовольствием жуя. — Ты вообще не участвовал, — возмутился Тео. — Я свидетель, — ответил Блейз, и в его голосе появились нотки торжества. — Это почти то же самое. — Вы заговорщики, — сказал Тео, но в его голосе уже слышалась улыбка, которую он не мог скрыть. Гермиона улыбнулась и откусила кусочек сосиски. — Знаете, — сказала она, жуя, — я никогда не думала, что буду сидеть на пляже с бокалом... сока, — она подняла свой стакан с гранатовым соком, который Дафна предусмотрительно прихватила из дома, — и есть сосиски, приготовленные Пожирателем смерти. — Ох, Грейнджер, — сказал Тео, откидываясь на песок и глядя в звёздное небо, — я никогда не думал, что мне придётся украсть из сейфа отца его коллекционную бутылку и остаться без наследства. А теперь вот... — он вздохнул, — придётся. — Ты не останешься без наследства, — успокоила его Дафна. — Просто без одной бутылки. — Это была не просто бутылка, — простонал Тео, прижимая руку к сердцу. — Это была бутылка 1268 года. Огневиски, который пробовал сам Мерлин. Возможно. — Возможно? — переспросил Блейз. — Ну, отец так говорил, — пожал плечами Тео. — Врать он не умеет, но преувеличивать — да. — Значит, бутылка обычная? — уточнила Гермиона. — Бутылка, которую он любит больше меня, — поправил Тео. — Для него она стоила целого состояния. Для меня... — он замолчал, подбирая слова, — для меня она стоит того, чтобы увидеть, как Драко ест сосиску, которую он приготовил сам. — Это была всего лишь сосиска, — сказал Драко. — Это была победа, — ответил Тео. — А победа дорогого стоит. — Ты философ, — заметил Блейз. — Я пьян, — честно ответил Тео. Они снова засмеялись — легко, свободно. Гермиона посмотрела на Драко. Он сидел рядом на песке, его плечо касалось её бедра, и в его глазах, освещённых огнём, было столько тепла, что на душе становилась свободнее. Он смотрел на неё, и она знала — он думал о том же, о чём и она. О том, что этот вечер останется с ними навсегда. В воспоминаниях. В разговорах. В тех тихих моментах счастья, которые они украли у войны. В этот вечер они обсуждали всё подряд. Хогвартс — старые коридоры, которые помнили их детские голоса. Запретную секцию библиотеки, куда Гермиона пробиралась по ночам, а Дафна часто становилась ее соседкой.  Детство — первые мётлы, первые синяки, первые слёзы, которые они прятали от родителей.  Смешные моменты из прошлого — как Блейз на втором курсе подарил валентинку девушке с Пуффендуя, а она перепутала его с Крэббом. Как Тео на четвёртом курсе пытался произвести впечатление на старшекурсницу и влез в драку, из которой его выносили на носилках.  Как Драко влетел в ворота на квиддичном матче, потому что засмотрелся на трио, крадущееся куда-то в сторону Запретного леса — Гарри, скрывающего под мантией что-то запретное, Рона, который, как всегда, жестикулировал слишком активно, и её, Гермионы, с развевающимися на ветру кудрями, которые он тогда ненавидел и одновременно не мог забыть. Его метла, самая быстрая в школе, вдруг потеряла всякое управление, а снитч, за которым он охотился весь матч, предательски мелькнул где-то в стороне, прощаясь с надеждой на победу. Пьяные драки, которые они устраивали в подземельях Слизерина, когда профессора не видели, а стены помнили каждый удар и каждое сказанное в пылу злости слово. Тогда они ещё не знали, что настоящие враги — не на другом конце коридора, а где-то там, за пределами школы, где война собирала свой кровавый урожай. Тогда они могли подраться, помириться, снова подраться и забыть обо всём наутро, за завтраком в Большом зале, когда над их головами парили свечи, а жизнь казалась бесконечной. Вечные споры между командами Слизерина и Гриффиндора — кто сильнее, кто умнее, кто быстрее, кто больше достоин носить свои цвета. В этих спорах было всё — молодость, азарт, глупая гордость, за которой скрывалось неумение смотреть на мир иначе. Они кричали друг на друга на трибунах, махали кулаками, доказывая свою правоту, и никто из них не знал, что через несколько лет им придётся доказывать нечто совсем другое. Всё, кроме войны. Войны не было в этих воспоминаниях. В них были только они — дети, подростки, которые ещё не знали, что такое терять. И сейчас, сидя у костра на чужом берегу, они словно заново проживали те моменты, которые война не смогла у них отнять. Война не существовала сегодня. Её не было. Они сами решили, что на один вечер она не имеет права вторгаться в их жизнь. Когда ребята были изрядно опьяневшие — кроме Гермионы, которая пила сок, и чуть менее пьяной Дафны, которая, впрочем, уже успела осушить пару бокалов вина, — троица друзей вспоминала о двенадцатом дне рождения Нотта. О том, как он, возомнив себя взрослым, украл алкоголь со стола матери, которая собрала подруг на шумную вечеринку. Как напился впервые в жизни до такого состояния, что его вырвало на ковёр в гостиной, а отец запер его в комнате на две недели, и единственным развлечением для него были книги по тёмной магии, которые он выучил наизусть. — Моя мать тогда так орала, — смеялся Тео. — А чего ты хотел? — усмехнулся Блейз. — Ты испортил ковёр, который стоил больше, чем наш замок. — Он был уродливый, — отмахнулся Тео. — Я сделал всем одолжение. — Ты сделал одолжение только себе, — сказала Дафна. — И своему алкоголизму. Она улыбнулась, но Гермиона заметила. Заметила, как эта улыбка не дотянулась до глаз. Как голос Дафны стал тише, как она перестала вступать в разговор, перестала шутить, перестала смеяться вместе со всеми. Она просто сидела, смотрела на огонь, и в её глазах было что-то, чего Гермиона не видела в ней раньше. Что-то тяжёлое. Что-то, что она носила в себе слишком долго. — Дафна, — Гермиона пододвинулась к ней ближе, положила руку ей на плечо. — В чём дело? Девушка печально вздохнула. Посмотрела на Малфоя. Долго, так долго, что все вокруг замерли, почувствовав неладное. — Драко, — серьёзным тоном обратилась она к нему, и в её голосе не было лёгкости. Только та тяжесть, которую она прятала за улыбками. — Пообещай мне кое-что. Атмосфера сменилась мгновенно. Напряжение, которого не было весь вечер, вернулось. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, почти осязаемое. Даже костёр, казалось, замер, не смея потрескивать. Блейз подошёл к ней ближе, положил руки на плечи, и в этом жесте было столько поддержки. — Если я смогу это сделать, Дафна, — ответил Драко так же серьёзно, повернувшись к ней всем корпусом. Он поставил свой стакан на песок, и этот звук — стекло, коснувшееся земли, — прозвучал как предупреждение. — Знаю, что сейчас не время, — сказала Дафна, и её голос дрожал. — Но я слишком долго ношу это в себе... — она замолчала на секунду, сглотнула, — и ещё я пьяна. Она добавила это без улыбки. Просто констатировала факт. — Пообещай мне, что Астория останется жива. Что она вернётся домой. Снова выйдет замуж. Что у неё будет шанс начать новую жизнь… измениться. — Дафна... — начал Драко, но она не дала ему договорить. — Она моя сестра, Драко. Тишина. Даже ветер, казалось, затих, не смея нарушить этот момент. Блейз чуть сильнее сжал её плечи. — Даф, — сказал он тихо, и в его голосе было столько боли, сколько Гермиона не слышала в нём никогда, — ты должна знать. О том, откуда Макнейр узнал о том, что ты можешь быть шпионом. Гермиона приоткрыла рот от удивления. Нет. Это не могла быть Астория. Да, она была импульсивной, завистливой, жаждала власти, которую не могла получить. Да, она пыталась отравить Драко любовным зельем, лгала о беременности, строила козни, которые разрушали всё вокруг. Но она же... она же не монстр. Грейнджер казалось, что Астория любит свою сестру. По-своему. Как умела. Как могла. Но любит. — Что ты имеешь в виду? — спросила Дафна, и в её голосе был такой страх, что у Гермионы сжалось сердце. Блейз посмотрел на Драко. Драко кивнул. — Макнейр знал о тебе, — сказал Блейз, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, туда, где прятал всё, о чём не хотел говорить. — Знал, что ты помогаешь Ордену. Знал, что ты передаёшь информацию. Знал о вашем разговоре с Гермионой. — Откуда? — прошептала Дафна. В её голосе не было обвинения. Только страх. Блейз не ответил. Он просто посмотрел на неё — и в его глазах было столько всего, что она закрыла лицо руками, будто пыталась защититься от правды, которая вот-вот обрушится на неё. — Она не желала тебе зла, — произнёс Малфой, и в его голосе не было оправдания, только голая, беспощадная констатация факта. Он сделал паузу, подбирая слова, которые могли её ранить и от которых у него самого сводило челюсть. — Намеренно. Однако не подумала о тебе. Её целью была Гермиона. Грейнджер втянула воздух, словно задыхалась, будто кто-то сжал её горло невидимой рукой. Её собственное имя, произнесённое в этом контексте, прозвучало как приговор. — Не может быть, — прошептала Дафна, и её голос дрожал, ломался. — Не может быть. — Дафна... — начал Драко, но она не дала ему договорить. — Не может быть! — закричала она, и её крик разнёсся над пляжем, ударился о скалы, вернулся эхом, многократно отражаясь от каменных стен, будто сама природа издевалась над её отчаянием. — Она моя сестра! Она не могла! Она... Она не договорила. Слёзы текли по её щекам, горячие, солёные, бесконечные, и она не вытирала их. Позволяла им течь, позволила себе эту минуту слабости, которую так долго прятала. — Откуда вы знаете?! — кричала она, и в её голосе больше не было мольбы — только требование. — Это не может быть правдой! — Её воспоминания, — холодно, почти механически произнёс Драко. — Достаточное доказательство. Он не смотрел на неё. Смотрел на огонь, в котором, казалось, искал ответы на вопросы, которые не решался задать себе. — Она... — выдохнула Дафна. — Я стёр ей эти воспоминания, — перебил он, и в его голосе появились нотки усталости. — Она ещё нужна нам. Её… её смерть привлекла бы ненужное внимание.  — Но за ней необходимо следить, — неуверенно добавил Забини, переминаясь с ноги на ногу. — И... меньше с ней обсуждать что-либо.  Гермиона смотрела на Дафну. На её дрожащие плечи, на её руки, которые она держала на животе, будто защищалась. На её лицо, которое было мокрым от слёз. — Я знаю свою сестру. Она способна на  многое. Но я надеялась... — она замолчала, — я надеялась, что не на это. — Дафна, — сказал Драко, и в его голосе было столько сочувствия, сколько Гермиона слышала в нём только в редкие минуты, — я не знаю, что будет с Асторией. Я не могу обещать, что она останется жива. Но я обещаю, что если будет выбор, я попытаюсь её спасти. Дафна посмотрела на него. Долго, пристально, будто искала в его глазах правду. — Этого достаточно, — сказала она наконец. Блейз обнял её, прижал к себе, и она уткнулась лицом в его плечо, позволяя себе эту минуту слабости. Гермиона сидела, не двигаясь. Смотрела на огонь, на море, на звёзды, которые зажигались одна за другой. Она думала о том, как хрупко счастье. Как легко его разрушить — одним неосторожным словом, одним непродуманным шагом, одним мгновением, которое нельзя вернуть. И как важно держаться друг за друга, когда всё вокруг рушится, когда война стирает привычные ориентиры, когда каждый новый день может оказаться последним. Держаться не из страха, а из выбора. Из любви. Из той самой упрямой веры, что даже в самые тёмные времена есть место свету. — Друзья, — раздался голос Тео, и тишина, повисшая над пляжем, раскололась на тысячи осколков. Он поднялся с песка, отряхиваясь — мелкие зёрна сыпались с его брюк, поблёскивая в свете догорающего костра. Взял бокал, поднял его над головой, и его лицо, освещённое пламенем, вдруг стало серьёзным — без обычной маски цинизма и притворного равнодушия. — Давайте выпьем за нас. Он сделал паузу. Ветер донёс запах дыма и моря.  — За спасение этого грёбаного мира, — добавил он, и в его голосе послышалась та самая, давно забытая надежда, которую война не смогла выжечь дотла, — и наши жизни. Никто не засмеялся. Никто не съязвил. — За жизни, — тихо повторил Драко, поднимая свой стакан. — За жизни, — эхом отозвались остальные. Они чокнулись. Стекло издало мелодичный звон, который потонул в шуме прибоя, но остался в их сердцах — как обещание, как клятва, как тот самый якорь, который не даст им утонуть. — Знаешь, Грейнджер, — Тео повернулся к Гермионе, его глаза блестели в свете угасающего костра, — а ведь ты, оказывается, не так скучна, как я думал. — Спасибо, — сухо ответила она, — я польщена. — Не за что, — отмахнулся он, — это не комплимент. Я просто констатирую факт. Ты умеешь организовывать досуг. — Ты называешь это досугом? — встрял Блейз, кивая на обгоревшие остатки костра, разбросанные шампуры и пустые тарелки. — Мы только что съели полкило сосисок, выпили несколько литров алкоголя и потратили два часа на то, чтобы разжечь огонь. — Идеальный вечер, — заключил Тео, разводя руками. — Что может быть лучше? — Война, — тихо сказал Драко, и все замолчали. — Когда она закончится. — Вот за это и выпьем, — сказала Дафна, поднимая свой бокал. — За то, чтобы когда-нибудь мы могли просто сидеть у костра и не думать о том, что нас ждёт завтра. — За это уже пили, — заметил Блейз. — Повторим, — ответила Дафна, и они снова чокнулись. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от огня — от чего-то другого. От того, что она вдруг осознала: эти люди, которых она когда-то считала врагами, стали ей почти семьёй. — Ладно, — сказал Тео, отставляя бокал и поднимаясь с песка. — Всё хорошее когда-то заканчивается. Пора возвращаться. Он потянулся, и в этот момент на его правой руке, чуть выше запястья, вспыхнула тёмная метка. Гермиона замерла. Мгновение — и огонь под кожей проступил сквозь ткань рубашки, чёрный, пульсирующий, живой. В тусклом свете догорающих углей он казался почти красным. — Что... — начала Дафна, но её голос прервался. Блейз схватился за своё предплечье, и Гермиона увидела, как его пальцы впиваются в ткань, будто пытаются остановить то, чего остановить нельзя. Его лицо побелело, глаза расширились. — Твою мать, — выдохнул он. Драко вскочил. Его движения были резкими, отточенными — такими, какими он становился перед боем. Он оттянул рукав своей рубашки — и там, на бледной коже, пульсировала та же метка. Чёрная. Зловещая. Невыносимая. — Он вызывает нас, — сказал Драко, и его голос был пустым, лишённым эмоций. — Сейчас. — И ты не знал? — встревожился Нотт, и в его голосе, только что таком беззаботном, прорезались нотки настоящего, животного страха. Он смотрел на свою руку, на пульсирующую метку, будто надеялся, что это ошибка, что сейчас она погаснет, исчезнет, растворится в воздухе. — Нет, — холодно сказал Драко, доставая из внутреннего кармана маленький стеклянный флакон с мутноватой жидкостью. Отрезвляющее зелье. Он отпил половину одним глотком, даже не поморщившись, и протянул флакон Блейзу. — Это нехорошо. — Чертовски нехорошо, — добавил Нотт, принимая флакон из рук Забини и тоже делая глоток. Жидкость обожгла горло, но он не обратил внимания. Его глаза были прикованы к метке, которая продолжала пульсировать в такт его сердцу. Грейнджер испугалась. По-настоящему, той самой, первобытной дрожью, которая пробирает до костей, когда понимаешь, что теряешь контроль над ситуацией. Она смотрела на Драко, на его напряжённую спину, на его руки, которые так привычно, почти машинально проверяли карманы — палочка, зелья, портключ. Всё на месте. Дафна тоже замерла. Её лицо, ещё минуту назад такое расслабленное, теперь было белым, как полотно, а губы сжались в тонкую линию.  — Возвращайтесь в дом, — сказал Драко, обращаясь к девушкам, но глядя куда-то в темноту, за горизонт, где небо сливалось с морем, и нельзя было различить, где кончается один и начинается другой. В его голосе не было привычной командирской нотки — только усталость и та тихая обречённость, которая появляется, когда знаешь, что идёшь туда, откуда можешь не вернуться. Он сделал паузу, будто собираясь с силами, и добавил: — Если мы не вернёмся до утра... Гермиона почувствовала, как её сердце пропускает удар. Воздух в лёгких кончился. — ...позовите Миппи или Морвенну, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая, знакомая сталь, за которой он прятал страх. — Они знают, что делать. — Драко... — начала она, но он не дал ей договорить. — Гермиона, — он взял её лицо в свои руки, и его пальцы коснулись её щёк. В его серых глазах не было сомнений. — Скорее всего, это боевое задание. Не переживай, выпей зелье и ложись спать. Всё будет хорошо. Она не поверила его словам. Ни единому. Но кивнула. Выбора у них не было.  Блейз крепко обнял Дафну. Он поцеловал её в щеку — коротко, почти по-военному, но в этом поцелуе было столько всего, что Дафна закрыла глаза, запоминая этот момент. — Салазар, ненавижу так быстро трезветь, — скорчил лицо Нотт, и в его голосе, несмотря на всё, проскользнули привычные, насмешливые нотки. Он призвал костюм Пожирателя смерти — чёрная мантия накрыла его плечи, маска, серебряная, с прорезями для глаз, повисла на поясе. В этом облачении он выглядел чужим, почти незнакомым. — И терпеть не могу эту чёртову униформу. — Заткнись, Тео, — сказал Драко, и в его голосе не было злости. — Я и так молчу, — ответил Нотт, застёгивая мантию. — Просто констатирую факт. Драко призвал свою мантию — ту самую, которую носил на заданиях, с вышитым знаком Пожирателя на груди. Ткань, пропитанная магией и страхом, легла на плечи, и он стал другим. Не тем мужчиной, который только что жарил сосиски у костра и рассказывал о детстве в Хогвартсе, а тем, кого боялись даже свои. Он надел её одним движением, привычным, отточенным годами, будто сросся с этой тканью, будто она была его второй кожей. Маска скользнула на лицо, скрывая черты, оставляя только прорези для глаз — холодных, стальных, ничего не выражающих. Блейз сделал то же самое. Его пальцы, ещё минуту назад сжимавшие руку Дафны, теперь затягивали ремешки пояса с безжалостной точностью, без единого лишнего движения. Он не смотрел на неё — не мог. Если бы посмотрел, если бы увидел её глаза, полные слёз, он бы, возможно, не смог уйти. Тео, обычно такой насмешливый и легкомысленный, замер на секунду, прежде чем надеть маску. Он перевёл взгляд на Гермиону, на Дафну, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, сожаление, может быть, страх. А потом он надел её. Теперь перед Гермионой и Дафной стояли не их друзья, не мужья, не те, с кем они смеялись у костра. Теперь перед ними были трое Пожирателей смерти — безликие, безжалостные, готовые убивать. Их мантии, чёрные, тяжёлые, колыхались на ветру, маски, серебряные, с прорезями для глаз, отражали свет умирающих углей, и в этих отражениях было что-то первобытно-страшное. Сегодня они непременно заберут чьи-то жизни. Или потеряют свои. Они исчезли. Три тени, три чёрных силуэта растворились в ночи, оставляя после себя только запах озона и пустоту.