Воссоединение

Глава 58 Драко стоял у маленького домика, сжимая в руках пушистого кота, который уже успел уснуть, уютно свернувшись клубочком. Тёплая шерсть грела ладони, а ровное дыхание животного слегка покачивало его руки в такт. Рыжий комок доверчиво прижимался к нему, и это доверие почему-то причиняло почти физическую боль. Его ноги будто приросли к земле — он не мог заставить себя войти внутрь. Он хотел увидеть Грейнджер — хотел настолько сильно, что внутри всё переворачивалось. Но знал: она начнёт спрашивать. А он не вправе скрывать от неё то, что произошло. Не после всего. Не после клятв. В груди тяжёлым грузом лежала новость о Блейзе, давила на рёбра, не давала дышать полной грудью. И Драко не знал, как её преподнести. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять волнение, и подошёл к двери. Неуверенно дёрнул за ручку — та поддалась беззвучно, будто дом сам впускал его, понимая, что хозяин вернулся не с пустыми руками, но с тяжёлым сердцем. В гостиной царила редкая для этих времён атмосфера покоя. Камин тихо потрескивал — уютно, почти гипнотически. Огонь отбрасывал тёплые блики на стены, на книжные шкафы, на лица спящих девушек.  На кресле мирно спала Дафна, обняв небольшую подушку. Её лицо было расслабленным — таким, каким Драко не видел его, наверное, никогда. Почти детским. Беззащитным. Во сне она выглядела моложе, и от этого становилось только тяжелее. Гермиона дремала на диване, прижав к груди книгу — видимо, уснула прямо во время чтения. Её пальцы всё ещё сжимали корешок, будто даже во сне она боялась отпустить знания — единственное, что всегда было её опорой. Лоб пересекала тонкая складка беспокойства, словно даже во сне она не могла полностью отпустить тревоги. Драко осторожно опустил кота на пол. Тот, не просыпаясь, перевернулся на бок, подставив брюшко тёплому полу, и засопел громче. Драко снял мантию. Тяжёлая ткань упала на спинку стула, и он вдруг почувствовал, как усталость наваливается с новой силой. Подойдя к дивану, он нежно провёл рукой по лбу Гермионы, разглаживая тревожную складку. Кожа под пальцами была тёплой, живой. Она дышала ровно, глубоко. Камин потрескивал, отбрасывая тени на стены, создавая иллюзию безопасности. Но даже магия этого дома, даже древние защитные руны, даже тепло огня — ничто не могло освободить его душу от тяжести пережитого. От лиц тех, кто не вернулся. От криков, которые до сих пор звучали в ушах. От приказов, которые он не мог не выполнять. Малфой аккуратно сел на диван, стараясь не разбудить её. Осторожно, почти невесомо, положил ноги Гермионы себе на колени. Живоглот проснулся и, освоившись, начал обнюхивать новую территорию. Он ступал осторожно, будто боялся, что пол может провалиться под ним. Уши то поднимались, то опускались, нос шумно втягивал воздух — запахи книг, камина, чего-то чужого. Он медленно приближался к девушке, принюхиваясь, замирая, снова двигаясь вперёд. Когда кот уловил знакомый запах хозяйки, он радостно мяукнул. Тихо, но требовательно. Запрыгнул сначала на её ноги. Потоптался, покрутился. После нескольких неуклюжих попыток устроиться на животе — но там было что-то круглое, — перебрался выше. На грудь. Уютно уткнулся носом в шею Гермионы. Замурлыкал. Драко перевёл взгляд на Дафну. И почувствовал, как сердце жалобно сжимается. Он не хотел быть тем, кто принесёт ей эту новость. Не хотел видеть, как её лицо — то самое, расслабленное, почти детское, — исказится болью. Не хотел слышать её вопросов, на которые у него нет ответов. Но и молчать было нельзя. Гермиона медленно открыла глаза. Сначала она не поняла, где находится, — спросонья дом показался чужим, а тени на стенах — слишком длинными. Но тепло, прижавшееся к её груди, заставило её замереть. Что-то рыжее, пушистое и очень знакомое тихо посапывало у неё на шее, щекоча кожу усами. Она опустила взгляд. — Живоглот? — прошептала она, не веря своим глазам. Кот приподнял голову, лениво моргнул и снова уткнулся носом в её ключицу, замурлыкав громче. Его шерсть пахла дымом, гарью и чем-то чужим — тем, от чего у Гермионы сжалось сердце. Она провела рукой по его спине, пальцы запутались в рыжей шерсти, и вдруг слёзы хлынули из глаз — негромко, беззвучно, они просто текли по щекам, и она не вытирала их. — Откуда... — голос её сорвался. — Драко, откуда ты его взял? Она перевела взгляд на него. Он сидел на краю дивана, её ноги лежали у него на коленях, а сам он был бледнее обычного — тени под глазами стали глубже, и новая складка у губ, которой раньше не было, говорила о том, что он видел сегодня слишком много. В его взгляде читалась усталость — не физическая, а та, что проникает в душу, выжигая изнутри. Та, от которой не помогают зелья и сон. Та, которая остаётся с тобой навсегда. Драко смотрел ей прямо в глаза, но ничего не говорил, словно хотел сказать многое, но слова застревали в горле, будто он боялся, что, озвучив их, сделает реальность ещё более жестокой. Его пальцы, лежащие на её ногах, слегка дрожали. — Он же жил на… — задыхаясь, начала она, её голос дрогнул, пальцы невольно вцепились в край одеяла, сжимая ткань так, что побелели костяшки. — На площади Гриммо, — тихо закончил он за неё, опустив взгляд на её руки. — Что это значит, Драко? — девушка попыталась сесть, осторожно убрала кота на подушку, но живот мешал ей, сковывал движения. Она чувствовала, как ребёнок внутри забеспокоился — будто тоже услышал что-то страшное. Драко мягко поддержал её за спину, помогая принять сидячее положение. — Пьюси… — Драко сглотнул, подбирая слова. Его голос был хриплым, чужим. — Он выследил Уизлетту, а после доложил Волан-де-Морту. Они с Долоховым долго пытались взломать защиту дома, найти Хранителя. В итоге… — его голос дрогнул, он сжал кулаки, костяшки побелели до синевы. — Они… мы ворвались туда вчера. Гермиона схватила его за руку, её пальцы больно сжали его запястье, но он даже не поморщился. Не сейчас. Не от неё. — Гарри, Рон, Джинни… — её голос был почти беззвучным, как шёпот ветра перед бурей. Она боялась услышать ответ. — Рона я не видел, — медленно произнёс Драко, стараясь не встречаться с ней взглядом. Его глаза были устремлены куда-то в стену, за которой, казалось, он видел то, что не хотел бы видеть никогда. — Джинни с ребёнком успели уйти… в последний момент. Крэбб её ранил. Но она жива. — О Мерлин… — всхлипнула Гермиона, закрыв рот руками. Её глаза наполнились слезами, плечи затряслись. Она пыталась сдержаться, но не могла. На громкие звуки проснулась Дафна. Она резко села в кресле, сон мгновенно слетел с её лица, сменившись тревогой. — Что случилось? — спросила она, глядя на них двоих. — А Гарри? — умоляюще посмотрела на него Грейнджер, не обращая внимания на Дафну. В её глазах читалась последняя надежда — хрупкая, как паутинка. Она боялась, что он скажет то, что разрушит её окончательно. Драко глубоко вздохнул. Его голос стал ещё тише, но твёрже. Он говорил так, будто сам боялся, что, если произнесёт это громко, реальность изменится. — Он был в ловушке. Хисс и я загнали его в угол. — О нет… — Гермиона помотала головой, слёзы покатились по её щекам, оставляя мокрые дорожки. — Скажи, что он жив… Пожалуйста, Драко… Он наконец посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то, чего она не видела раньше: смесь вины, облегчения и отчаянной решимости. Будто он сам только что выбрался из лабиринта, где каждый поворот мог стать последним. — Я убил Хисса, — произнёс он чётко, делая акцент на каждом слове, будто хотел, чтобы она запомнила это навсегда. — Поттер жив. Гермиона замерла. Слёзы всё ещё текли, но она не вытирала их.  — Ты… — начала она, но голос сорвался. — Он жив, — повторил Драко, и в его голосе не было сомнения. — Ранен, но жив. Я помог ему уйти. Дафна, которая всё это время молчала, вдруг выдохнула — так, будто не дышала всё это время. — А Блейз? — спросила она, и её голос был тихим, почти неслышным. Она смотрела на Драко, и в её глазах уже зарождался тот страх, который она пыталась загнать глубоко внутрь. — Где он? Она резко встала с кресла, оглядываясь по сторонам — будто надеялась, что Блейз просто спрятался за книжным шкафом или вышел на кухню за водой. Будто это была какая-то глупая шутка. — Почему он не здесь? — Где Тео? — вслед за Дафной заметила Гермиона. Её голос дрожал, но она пыталась держаться. Драко перевёл взгляд на неё. И в этом взгляде Дафна увидела то, чего боялась больше всего. Не гнев. Не холод. Пустоту. — Даф... — начал он, но она не дала ему договорить. — Нет! — закричала она, замахав руками, будто отгоняла невидимых чудовищ. — Нет! Она упала в кресло. Не села — упала, будто ноги подкосились. Её лицо было белым, как мел, а глаза — слишком большими, слишком блестящими. — Он жив! — её голос сорвался на крик. — Скажи, что они оба живы! — Я… — Драко запнулся, провёл рукой по лицу. — Этот сукин сын проверял мою… Он открыл рот и закрыл, подбирая слова. Будто каждое из них могло стать ножом. — Преданность, — сказал он наконец, и это слово прозвучало так, будто он выплюнул что-то гнилое. — Он приказал мне убить Блейза. За его… жалость. Дафна подняла на него стеклянные глаза. В них теперь не было слёз — только шок. Только та пустота, которая бывает перед тем, как боль накроет с головой. — Ты же… — прошептала она. — Ты же не мог его убить. Драко молчал. — Ответь, Драко! — закричала она, и в её голосе звенела истерика. — Скажи же что-нибудь! — Я направил в него Аваду, — почти шепотом сказал он. Гермиона смотрела на него так, словно видела впервые. Её губы дрожали, но она не могла вымолвить ни слова. — Драко… — начала она, но голос сорвался. Она не знала, что сказать. Не знала, как смотреть на него теперь. — Волан-де-Морт поставил защиту, — продолжил Драко, и его голос был ровным, механическим, будто он читал сводку с поля боя. — Блейз жив. Но… — Но? — всхлипнула Дафна, и в этом всхлипе было столько надежды, сколько может быть только у того, кто уже готовился к худшему. — Он в Румынии, — сказал Драко. — Там идут жестокие бои. Мы почти потеряли контроль над страной. Местного лидера убили, его заместителя взяли в заложники. Он тяжело вздохнул, потёр переносицу. — Белла была там несколько недель… безуспешно. — А Тео? — спросила Гермиона, и её голос был чужим, будто она боялась, что следующий ответ станет последней каплей. — Тео вызвался с ним, — ответил Драко. — Добровольно. На секунду в комнате повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. — Ты! — Дафна вскочила с кресла, и кресло отлетело назад, ударившись о книжный шкаф. С полки посыпались книги, их тяжёлые тома глухо упали на пол, но никто не обратил на это внимания. Её лицо исказилось яростью — такой, которую Драко видел только раз, когда она узнала, что её выдают за Флинта. — Да как ты мог?! Она подошла к нему вплотную. Её пальцы вцепились в ворот его рубашки, так что ткань затрещала. — Ты пустил Аваду в своего лучшего друга! — голос её сорвался на крик, а потом упал до свистящего шёпота, который был страшнее любого крика. — Ты омерзителен, Малфой. Она выплюнула его фамилию, будто это было проклятие. Будто отрекалась от него. От всей их дружбы. От всего, что было. Дафна отпустила его. Отшатнулась. Драко не ответил. Он просто сидел, глядя в стену, и молчал. Гермиона не знала, что сказать. Не знала, можно ли сейчас его касаться. Не знала, что чувствует Дафна — ненависть, страх, облегчение. Или всё сразу. — Он жив, — сказала она, сама не зная, кого пытается убедить — Дафну, Драко или себя. — Он жив, и это главное. — Жив? — Дафна резко развернулась, и её глаза — красные, опухшие — впились в Гермиону. — А если бы он умер? Если бы защита не сработала? Что бы ты тогда сказала?  — Дафна... — Не надо, — перебила она, поднимая руку. Она опустилась на пол. Не в кресло — на пол. Прижалась спиной к ножке столика и обхватила колени руками. — Ты мог отказаться, — прошептала Дафна. — Ты мог... — Не мог, — перебил он, и в его голосе впервые за вечер появились эмоции. — Если бы я отказался, он убил бы нас обоих. А после Тео. И тебя. И Гермиону. И её ребёнка. Он замолчал. Сжал кулаки. — Я выбрал меньшее зло, Дафна. Я не горжусь этим поступком, но мне пришлось выбрать. — он опустил голову — и за этот выбор я буду ненавидеть себя всю жизнь. Он поднял на неё глаза, и в этом взгляде было столько всего, что Дафна замолчала. — Я устал, Дафна. Я так устал, что иногда мне кажется, что проще было бы умереть. Но я не могу.  Он перевёл взгляд на Гермиону, потом на её живот.  В комнате повисла тишина. Дафна сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в одну точку. — Тео добровольно вызвался, — сказала она наконец. — Или... — Да, — ответил Драко. — Сказал, что не оставит Блейза одного. Что поедет с ним, чтобы прикрывать спину. — Ты вернёшь их? — спросила Дафна. — Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил Драко. — Этого недостаточно. — Знаю. Дафна поднялась. Подошла к Драко. Посмотрела на него сверху вниз. — Если они умрут, — сказала она, — я никогда тебя не прощу. — Знаю, — повторил он. Она развернулась и вышла из комнаты. Дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Гермиона сидела на диване, прижимая к груди кота, который проснулся от криков и теперь смотрел на неё настороженными глазами. — Ты как? — спросила она. Голос был тихим, осторожным, будто она боялась спугнуть то хрупкое равновесие, которое удерживало его на грани. — Я здесь, — ответил Драко, и его голос был пустым, почти механическим. — И я жив. — Это не ответ. — Другого нет. Она придвинулась ближе. Взяла его руку в свою. Пальцы были холодными, чужими, будто кровь давно перестала согревать их. Он не отстранился. Не потому что хотел, чтобы его касались — потому что сил на сопротивление не осталось. — Никто не должен проходить через то, что проходишь ты, — сказала она, и в её голосе было столько боли, сколько он не слышал в ней никогда. — Не надо… — озлобился он, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая сталь, которая когда-то заставляла её ненавидеть его. — Не жалей меня. Ты должна злиться, кричать… да, чёрт, ты должна бить меня. Должна смотреть на меня с отвращением. Как Дафна. — Я злюсь, Драко, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я очень злюсь. Она устало вздохнула и взяла его голову в свои руки, заставляя смотреть на себя. Её пальцы, тёплые, живые, лежали на его щеках, и он чувствовал, как они дрожат. — Но я злюсь не на тебя. — А зря, — он отвернулся, высвобождаясь из её рук. Не грубо, но твёрдо. Её ладони упали, и она не стала возвращать их. — Это ты хотел убить Блейза? — спросила она, и её голос стал твёрже. — Ты отправил лучших друзей в место, из которого они могут не вернуться? Или, может, это ты организовал нападение на штаб Ордена? — Нет, — ответил он, и слово прозвучало глухо, приглушённо. — Но я был везде. Я наводил палочку. Я стоял рядом и смотрел. Я не остановил. Я не предупредил. Я не... Он сутулил спину, словно под тяжестью невидимого груза, который никто не мог снять, но который он нёс годами. Его плечи опустились, и вдруг он показался ей таким маленьким — не физически, а внутренне. Тем мальчиком, который когда-то плакал за трибунами, потому что отец назвал его позором. — И вот я стою здесь, — сказал он, и его голос сорвался, — а они... Он не договорил. Не мог. — Драко, — с жалостью сказала она, и в этом одном слове было столько всего, что он не выдержал. Не выдержал её голоса, её глаз, её рук, которые снова потянулись к нему, чтобы удержать, чтобы спасти, чтобы вытащить из той бездны, в которую он сам себя загнал. — Почему? — внезапно спросил он, и его голос прозвучал глухо, надорванно, будто он сам удивился тому, что спросил. Гермиона растерялась. Она не ожидала этого вопроса. — Почему ты всегда пытаешься найти во мне что-то светлое? — продолжил он, и в его голосе появились нотки горечи. — Меня там нет, Гермиона. Ты ищешь то, чего не существует. Он замолчал, сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Потому что я вижу всё, — ответила она, и её голос был тихим, но в нём чувствовалась такая сила, что он невольно поднял на неё глаза. — А ты смотришь только на плохое. Только на то, что сделал. Только на то, в чём виноват. Ты не замечаешь хорошего. Она прикрыла глаза на секунду, будто собиралась с мыслями. — Вспомни себя год назад, — сказала она. — Ты тогда был другим. Не потому что изменился. Он хотел возразить, но она не дала. — Ты не поменялся, Драко, — твёрдо сказала она. — Ты открылся мне. Ты не стал другим человеком. Ты просто позволил мне увидеть, какой ты на самом деле. Всегда был. Просто прятал. Она взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Тот мальчик, который плакал в тени, потому что отец не гордился им, — прошептала она. — Тот подросток, который защищал Тео от старшекурсников. Тот юноша, который ненавидел себя за каждое убийство, но продолжал убивать, потому что боялся за мать. Это всё — ты. Не маска. Не роль. Не генерал. Ты. — А тот, кто направил Аваду в лучшего друга? — спросил он, и в его голосе была такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Это тоже я? — Это тоже ты, — ответила она, и в её глазах блестели слёзы. — Но это не всё, что ты есть. Ты — это и тот, кто спас Гарри. Кто принёс мне кота.  Кто рискует каждый день ради матери, ради меня, ради друзей. Кто носит на себе тяжесть этого мира и не сдаётся. Он закрыл глаза. По его щекам текли слёзы — тихие, беззвучные, те, которые он никогда не позволял себе. — Я не знаю, как жить с тем, что я сделал, — сказал он. — Не знаю, как смотреть в глаза Дафне. Как смотреть в глаза тебе. — Ты будешь жить, — ответила она. — День за днём. Час за часом. Минута за минутой. И однажды ты проснёшься и поймёшь, что боль стала тише. — А если не станет? — Тогда я буду рядом. И буду напоминать тебе, кто ты есть. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Он открыл глаза, посмотрел на неё. И в этом взгляде было столько всего, что она утонула бы в нём, если бы могла. — Я люблю тебя, — сказал он. — Иногда мне кажется, что это единственное, что осталось во мне настоящего. — Это лишь верх айсберга, — ответила она, и её голос был твёрже, чем она себя чувствовала. Она говорила не для того, чтобы утешить. Она говорила потому, что это была правда. Потому что он должен был её услышать, даже если не готов был поверить. — Ты любишь Дафну. Не как подругу, не как просто сестру — как часть своей семьи. Ты переживаешь за неё, боишься за неё, готов защищать её, даже когда она кричит на тебя и называет омерзительным. Ты любишь Тео. Несмотря на его дурацкие шутки, на его вечную маску безразличия. Она сделала паузу, её пальцы сжали его руку. — Ты любишь Блейза. Даже сейчас. Даже после того, как направил на него палочку. Даже после того, как произнёс то слово. Ты любишь его, и ты ненавидишь себя за то, что сделал. Но если бы ты не любил — тебе было бы всё равно. А тебе не всё равно. И это — любовь. Драко молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах смешались боль, удивление и что-то ещё — то, чему он не мог найти названия. — Ты любишь родителей, — продолжила она. — Твою мать — безусловно, беззаветно, той любовью, которая сильнее страха. И ты любишь Люциуса. Да, ты его любишь. По-своему. Через боль. Через обиды. Через то, что он никогда не говорил тебе тёплых слов. Но ты любишь его, потому что он — твой отец. И ты хочешь, чтобы он тобой гордился. Это не исчезает, даже когда ненавидишь. Он хотел отвернуться, но её руки держали его лицо, не позволяя сбежать. — Ты любишь свою тётю, — сказала она, и её голос стал тише. — По-своему. Через боль. Через страх. Через всё, что она сделала с тобой и с твоей семьёй. Но ты любишь её, потому что она — часть твоей крови. И ты не можешь это изменить. — Гермиона... — прошептал он, но она не дала ему договорить. — Ты часто прятал чувства, — сказала она, и в её голосе появилась та самая, знакомая, гриффиндорская решимость. — Поэтому стал забывать, каково это. Но каждый твой поступок говорит о том, что ты чувствуешь. Что ты живёшь. Что ты борешься. Она пристально посмотрела на него — так, что он почувствовал, как под её взглядом рушатся стены, которые он строил годами. — И поэтому я так тебя люблю, — сказала она. — Не за маску генерала. Не за холодный взгляд. Не за то, что ты умеешь убивать. А за то, что ты умеешь чувствовать, даже когда стараешься это забыть. Она сделала паузу, и её пальцы погладили его щёки, стирая солёные дорожки. — Не забывай этого никогда, — прошептала она. — Даже когда мир будет говорить тебе, что ты — чудовище. Даже когда ты сам будешь в это верить. Он опустил голову. Его плечи дрожали — мелко, надрывно, как у человека, который слишком долго сдерживался и наконец позволил себе сломаться. Она обняла его, прижала к себе, чувствуя, как он вздрагивает, как его пальцы впиваются в её спину, словно он боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. — Спасибо, — лишь сказал он. Одно слово, в котором было всё — и боль, и облегчение, и та отчаянная благодарность, которую он не умел выражать иначе. Они сидели так некоторое время. Кот, устав ждать, снова запрыгнул на диван и свернулся клубком у них за спиной. Камин тихо потрескивал, отбрасывая последние тлеющие угли. Драко отстранился первым. Его лицо было бледным, глаза красными, но в них уже не было той пустоты, что пугала её десять минут назад. Только усталость. И решимость. — Ты должна уехать, — сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным. — Сегодня же. — Штаб Ордена разрушен… — она смотрела на него, не понимая. — Разве мне теперь безопасно там? — Безопаснее, чем со... — он запнулся, что-то обдумывая. Его взгляд ушёл в сторону, остановился на огне, который давно уже догорал. — Здесь безопасно. Оставайся здесь. — Что? — Гермиона приподняла бровь. — Ты хочешь, чтобы я осталась здесь? Одна? — Я прикажу Морвенне остаться с тобой, — ответил он, не глядя на неё. — Нет, Драко, — она покачала головой. — Лучше я вернусь в Орден. Так от меня будет хоть какая-то польза. — Польза? — выплюнул он, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которая появлялась, когда он начинал злиться. — Ты вообще помнишь, что ты беременна? Гермиона... — Я беременна, а не больна! — обиделась она, и в её голосе послышались знакомые, гриффиндорские нотки упрямства. — Я могу приносить пользу и в таком состоянии. — Ты сама сказала, что в Ордене теперь не безопасно, — парировал он, оборачивая её слова против неё же самой. — Это место ведь отлично защищено? — спросила она, прищурившись. — Да, — нехотя признал он. — И никто о нём не знает, — продолжила она, делая шаг вперёд. Драко скривил лицо, начиная понимать, к чему она ведёт. — Нет, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе послышалась угроза. — Даже не думай об этом. — У Ордена теперь нет другого штаба, — сказала она, и в её голосе была знакомая, неумолимая логика. — А этот дом вполне мог бы подойти. — Чтобы Джиневра опять привела кого-то на хвосте? — прорычал он. — Или кто-то растрепал об этом месте? — Ты говоришь так, словно Орден — это маленькие глупые дети, — обиделась она. — Так и есть, судя по их поступкам, — отрезал он. — Или они будут жить здесь, — сказала она, складывая руки на груди, — или я отправлюсь к ним. Выбирай. — Дом не резиновый, — прошипел он. — Я не прошу располагать здесь всех, — ответила она, не отступая. — Хотя бы Гарри, Джинни и Рона. Он долго смотрел на неё. Серыми, усталыми глазами, в которых боролись злость и усталость. Она не отводила взгляд. Стояла перед ним — с этим своим округлившимся животом, с этой дурацкой решимостью, с этим упрямством, которое он ненавидел и обожал одновременно. — Гермиона... — начал он, но она перебила. — Я не отступлю, Драко, — сказала она твёрдо. — И так ты будешь всегда знать, где я. И возможно... даже приходить. Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И сдался. — Хорошо, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор, сорвавшийся с губ вместе с выдохом, который он держал в себе слишком долго. — Но на моих условиях. — Драко! — она шагнула к нему, и в её голосе звенело возмущение, смешанное с упрямством. — Только они будут посещать этот дом, — продолжил он, не глядя на неё. Его взгляд был прикован к камину, к догорающим углям, которые ещё недавно дарили тепло, а теперь только тлели, напоминая о том, что всё проходит. — И им нельзя будет выходить дальше глубины леса. — Ты хочешь запереть не только меня, но и их! — вспыхнула она. Её глаза загорелись огнём. — Это глупо! Они сражаются, Драко! Гарри должен присутствовать на всех собраниях Ордена, он нужен там, его ждут, от него зависят жизни!  — Я пошёл на... — он сделал паузу, словно пробуя слово на вкус, и оно показалось ему чужим, неправильным, но другого не было, — компромисс. Твоя очередь. — Они никогда не согласятся на это, и ты это знаешь! — она свела брови, и злость нарастала в ней, как температура у больного, которого нечем сбить. Драко встал и отвернулся. Его плечи напряглись, пальцы впились в полку, побелели. Он что-то бубнил себе под нос — не то ругательства, не то проклятия, не то молитвы, обращённые к тем, кто никогда не услышит. — Я расширю защиту дома, — сказал он наконец, и голос его стал глуше, будто он разговаривал не с ней, а с огнём. — У них будет прямой доступ к аппарации прямо в дом. Но только у них. И я принесу портключ... Он помотал головой, и этот жест был таким резким, таким отчаянным, что она невольно замерла. — Нет, — сказал он, и в его голосе послышалась сталь, которую она знала слишком хорошо. — Я всем им принесу. Иначе ты повторишь свою героическую историю, — съязвил он, и в этой язвительности было столько боли, что она на секунду забыла, о чём хотела спорить дальше. — Ладно, — сказала она, и её голос стал тише. — Но я буду посещать собрания Ордена. — Нет, — отрезал он, и это слово прозвучало как удар хлыста. — Да, Драко! — она повысила голос, и её руки взметнулись вверх, будто она пыталась удержать равновесие в шатающемся мире. — У всех появятся вопросы, если я буду отсиживаться здесь! — Не появятся, — перебил он, и его голос был холодным, расчётливым, как у генерала на поле боя. — Если они не будут знать, где ты. — Малфой, не пытайся меня изолировать! — прокричала она так громко, что проснулся Живоглот. Кот вскочил на диване, сверкнул глазами, зашипел и спрыгнул на пол, не понимая, что происходит, и ища укрытие. — Я и не пытаюсь… — он опустил голову. Его плечи поникли, и в этом жесте было столько усталости, что она почувствовала, как её гнев тает, уступая место чему-то другому. — Я не хочу тебя потерять, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Вас потерять. — О Драко, — от этого признания её сердце сжалось, и ей стало стыдно за свой крик, за свою злость, за то, что она не видела того, что было у него на душе. Она подошла ближе, коснулась его плеча, и он не отстранился. — Если эта война закончится быстрее, — сказала она, и её голос был мягче, почти шёпотом, — то ты перестанешь бояться этого. Так же, как и я боюсь всегда, когда ты уходишь на задания или на собрания. Боюсь, что не увижу тебя снова. Боюсь, что ты не вернёшься. — Пусть будет по-твоему.  — Верь мне больше, пожалуйста, — взмолилась она, и в её голосе было столько отчаяния, сколько он слышал в ней только в самые страшные моменты. Она сжала его руку, и он почувствовал, как её пальцы дрожат. Гермиона глубоко вздохнула, будто готовилась нырнуть в ледяную воду, и вдруг её лицо изменилось. Стало жёстче, сосредоточеннее. Она вспомнила о том, о чём должна была спросить ещё до всего этого. До криков, до споров, до признаний. — Ты видел других? — спросила она, и её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Что с ними? Драко поднял кресло и сел в него. Небрежно, но в этой небрежности было столько напряжения, что казалось, ещё секунда — и кресло рассыплется в щепки. Он сложил локти на коленях, опустил голову, и его пальцы сжались в замок. — Я видел много кого... — сказал он, и его голос был глухим, почти безжизненным. — Все Уизли сражались до последнего. Кроме близнецов. Джордж утащил брата почти сразу. Они все сбежали. Все. Он сделал паузу, и в этой паузе было столько всего, что она не смела дышать. — Кроме Чарли, — выдохнул он. — Долохов пустил в него проклятие. Гермиона сжала губы так сильно, что они побелели. Она сдерживала слёзы — не потому что не хотела плакать, а потому что знала: если заплачет сейчас, не остановится. — Кто ещё? — спросила она, и голос её был чужим, надломленным. — Гермиона... — Кто ещё, Драко? — повторила она, и в её голосе была такая решимость, которая заставила его уступить. — Лавгуд тащила на себе Долгопупса, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя с мясом. — Его... его руку оторвало. Она не вскрикнула. Не ахнула. Только закрыла глаза на секунду, и когда открыла, в них была такая пустота, что он на миг испугался. — Спиннет в плену, — продолжил он, не глядя на неё. — Тёмный Лорд и Белла выбивают из неё информацию. — О, Алисия... — прошептала Гермиона, и это имя прозвучало как молитва, как прощание, как обещание. — Криви... — он запнулся, сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Оба мертвы. — А Чжоу? — спросила она, и в её голосе была последняя надежда — хрупкая, тонкая, готовая рассыпаться в любую секунду. — Я её не видел... — сказал он, и в его голосе была такая же пустота. — Прости. — Кто ещё? — спросила она, и слёзы наконец потекли по её щекам. Не спрашивая разрешения. Не зная пощады. — Остальные... — он поднял на неё глаза, и в его взгляде было столько боли, сколько она не видела никогда. — Я не знаю их имён. Она кивнула. Молча. Опустилась на диван, сжала руками живот — не защищаясь, а ища опору. Живоглот, почувствовав её боль, запрыгнул на колени и уткнулся носом в её ладони. — Чарли был хорошим, — сказала она. — Он всегда улыбался. Даже когда было тяжело. — Я знаю, — ответил он. — Деннис был совсем мальчишкой, — продолжила она, и её голос дрожал. — Он только начал жить. — Я знаю, — повторил он. — А Алисия... она ждала Фреда. Всё это время. И теперь... Она не договорила. Не могла. Слова застряли в горле, превратились в комок, который душил, не давая дышать. Драко подошёл к ней, сел на край дивана, обнял. Не спрашивая, не думая — просто сделал, потому что чувствовал, что это единственное, что он может сделать сейчас. Его руки, тяжёлые от всего, что он видел за эти дни, легли на её плечи, притянули к себе, и она уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко, но такое живое. — Я попробую что-нибудь сделать для неё, — сказал он, и его голос был глухим, но в нём слышалась решимость. — Но я ничего не обещаю. — Этого достаточно, Драко, — всхлипнула она, и её пальцы вцепились в его рубашку, будто он был единственным якорем в этом тонущем мире. — Этого достаточно. Он погладил её по голове, и этот жест был таким нежным, таким непривычным для него, что она заплакала ещё сильнее. Не от боли — от облегчения. От того, что он рядом. Они сидели так, обнявшись, и за окном уже вовсю светало. Кот, устав от их соплей, спрыгнул с дивана и направился на кухню в поисках пищи. *** После того как Драко ушёл за портключами, Гермиона ещё некоторое время сидела на диване, глядя на догорающий камин. Тишина давила, но в ней было что-то успокаивающее — будто сам дом обнимал её, прижимал к себе. Она поднялась. Ноги гудели, спина ныла, и ребёнок внутри, казалось, тоже устал от переживаний последних часов — затих, притаился, словно ждал, когда мама наконец позволит себе передышку. Гермиона вышла в коридор. Он был узким, с высоким потолком, выкрашенным в тёплый кремовый цвет, и стены здесь были не серыми, как в гостиной, а выбеленными, почти белыми. Пол — широкие дубовые доски, начищенные до мягкого блеска. Кое-где на них лежали домотканые половики — пёстрые, с геометрическим узором, явно ручной работы. Справа от гостиной находилась дверь, которую они не открывали. Гермиона толкнула её и замерла. Библиотека. Небольшая, но такая уютная, что захватывало дух. Комната была круглой, с высокими окнами, выходящими в сад, где уже вовсю распускались цветы. Стены от пола до потолка занимали книжные шкафы из тёмного, почти чёрного дерева с резными узорами — виноградные лозы, листья, маленькие грифоны, спрятанные в орнаменте. Полки были заставлены старыми фолиантами, потрёпанными томами с золотым тиснением, свитками, свёрнутыми в трубочки и перевязанными кожаными ремешками. В центре комнаты стоял большой письменный стол из того же дерева, что и шкафы. На нём — бронзовый подсвечник с тремя толстыми свечами, чернильница в форме совы и несколько гусиных перьев. Рядом — стопка чистого пергамента, ещё не тронутого, ждущего своего часа. Гермиона провела пальцами по корешкам книг, чувствуя под пальцами гладкую кожу, шершавую ткань, тиснёную бумагу. Запах старых страниц смешивался с ароматом сухих трав, которые висели маленькими пучками под потолком. Она вышла из библиотеки и пошла дальше. Следующая дверь вела в спальню. Просторная, залитая утренним светом, который пробивался сквозь высокие окна с цветными витражами. На витражах были изображены лесные сцены — олени у ручья, совы в ветвях, зайцы, притаившиеся в траве. Стекла переливались зелёным, синим, золотым, отбрасывая на пол цветные блики, похожие на лоскутное одеяло. В центре комнаты стояла огромная кровать с балдахином из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости. Простыни были льняными, одеяло — стёганым, с вышитыми цветами. На прикроватных тумбочках стояли маленькие лампы под зелёными абажурами. У стены — массивный дубовый комод с резными ящиками. На нём — большое зеркало в позолоченной раме, и в его отражении она увидела себя: усталую, бледную, с растрёпанными волосами, но живую. Из спальни была ещё одна дверь — в ванную. Гермиона заглянула и туда. Чугунная ванна на львиных лапах, полотенца, сложенные стопкой, мыло ручной работы, пахнущее лавандой и мёдом. Маленькое окошко под потолком пропускало свет, но не холод. Она вышла обратно в коридор и поднялась на второй этаж. Там были ещё две спальни — поменьше, но такие же уютные. В одной — кровать с балдахином из небесно-голубого шёлка, в другой — с тёмно-зелёным, под цвет Слизерина. Гермиона улыбнулась, представив, кто мог выбрать этот цвет. На стенах здесь висели картины — не магические, не движущиеся, а самые обычные, написанные маслом. Лесные пейзажи, горные ручьи. Она спустилась вниз и вышла в сад. Узкая каменная дорожка вела к небольшому фонтану — старому, заросшему мхом, но вода в нём была чистой, прозрачной, и в ней отражалось небо. Гермиона задержалась на мгновение, всматриваясь в гладь, где облака плыли в обратную сторону, и подумала: в какой точке планеты они находятся? Здесь было тепло для зимнего Лондона — воздух пах не морозом и углём, а влажной землёй, хвоей и чем-то цветущим. Может, юг Франции? Или Италия? Она вернулась в дом. Тишина встретила её, как старая знакомая — не враждебная, но тяжёлая. Камин в гостиной уже догорел, оставив после себя только горстку пепла и запах дыма, который, казалось, въелся в стены. Гермиона направилась искать Дафну. Та сидела на кухне, поставив стул ближе к окну, её голова и руки лежали на подоконнике. Со стороны казалось, что она спит, но плечи её были напряжены, пальцы, переплетённые в замок, слегка подрагивали. Волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, рассыпались по плечам, и отдельные пряди, выбившиеся из общей массы, падали на лицо, скрывая его. Гермиона остановилась в дверях, чувствуя, как её сердце сжимается от жалости. Дафна была веселой — всегда, даже когда мир рушился вокруг. Но сейчас, в этом тихом доме, среди книг и тёплых одеял, она позволила себе сломаться. — Можно к тебе? — осторожно спросила Грейнджер, не решаясь войти. — Да, — сухо ответила блондинка, не оборачиваясь. В её голосе не было привычной теплоты, только та усталость, которая бывает после долгой болезни — когда нет сил ни на что, даже на злость. Гермиона вошла. Сделала несколько шагов и остановилась, не зная, что сказать. — Мне ужасно жаль, — лишь смогла вымолвить она, и её голос дрогнул. Дафна молчала. Не отвечала, не поворачивалась, не плакала. Просто смотрела в окно, за которым медленно вставало солнце, и, казалось, видела там что-то, чего никто другой не мог разглядеть. Гермиона подошла ближе. Секунду поколебалась, а потом обняла её со спины — не спрашивая разрешения, не боясь отказа. Просто обняла, прижалась щекой к её плечу и замерла. Дафна вздрогнула. На секунду — всего на секунду — её тело напряглось, будто она хотела отстраниться. А потом слёзы хлынули из её глаз. Не тихо, как раньше — громко, навзрыд, со всхлипами, которые вырывались из груди, разрывая тишину утра. — Если он не вернётся? — говорила она между всхлипами, и каждое слово давалось ей с трудом. — Если он умрёт там? Она замолчала на секунду, сжала край подоконника так, что побелели костяшки. — Если они оба умрут? — Они отличные бойцы, — сказала Гермиона, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. Она говорила не только для Дафны — для себя, чтобы не сойти с ума от страха. — А Блейз ещё и хороший стратег. Он не полезет туда, где нет шанса выжить. Он умный. Он осторожный. Он... — Он там, с Тео, — перебила Дафна, и её голос был глухим, надломленным, как ветка перед бурей. — А мы здесь. И возможно, вообще их больше не увидим. Слова упали в тишину, тяжёлые, как камни. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание — не от страха, от той правды, которую они обе знали, но не произносили вслух. Война не щадила никого. Даже лучших. Даже любимых. — Мы не знаем этого, — мягко сказала она, и её голос дрогнул. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую надевала, когда хотела казаться сильнее, чем была на самом деле. Улыбкой, за которой прятался страх, въевшийся в кожу. — Мы не знаем, Дафна. Пока они живы — есть надежда. Дафна молчала. Её плечи вздрагивали, но слёз уже не было — только тихая, глухая боль, которая не выплёскивается наружу, а остаётся внутри, разъедая душу. — Драко сделает всё, чтобы они выжили, — сказала Гермиона, и в её голосе была такая уверенность, что Дафна почти поверила. — Он не бросит их. Он не бросит никого из нас. *** Гермиона долго успокаивала Дафну. Они сидели на кухне, пили уже остывший чай, и Грейнджер говорила, говорила, говорила — о том, что они увидят Блейза и Тео снова, о том, что война когда-нибудь закончится, о том, что этот дом станет для них убежищем, а не очередной могилой. Дафна слушала, не перебивала, только сжимала чашку так, что та грозила треснуть. Слёзы высохли, оставив после себя только красные глаза и глубокие тени под ними. С трудом, но Гермионе удалось уговорить её выпить зелье сна без сновидений и пойти в спальню. Она выпила зелье, и через несколько минут её дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Гермиона укрыла её пледом, постояла рядом, прислушиваясь к тишине. Потом вышла. Дом встретил её запахом старых книг и сухих трав. Она решила исследовать его дальше — нужно было знать каждую комнату, каждый угол, каждую возможную точку входа и выхода. Война научила её: безопасность — это знание. На втором этаже она наткнулась на ещё несколько спален. Одна из них была явно подготовлена для неё. Кровать с особо мягким матрасом, подушка для беременных — изогнутая, поддерживающая спину и живот. Стены неброского, тёплого оттенка — цвет топлёного молока с лёгким отливом в сторону персикового. Шкафы из красного дерева, полированные до мягкого блеска, внутри — пустые вешалки, ждущие, когда их заполнят. На тумбочке — маленькая лампа под красным абажуром и расческа. Кот, уставший от её беготни, запрыгнул на кровать, свернулся клубком и довольно замурлыкал, давая понять, что это место ему нравится. — Я оставлю тебя здесь, — сказала она ему, погладив по рыжей спине. — Отдыхай. Она спустилась ниже. В подвале её ждал сюрприз. Небольшая лаборатория — аккуратная, хорошо освещённая магическими светильниками, которые загорались сами, когда она входила. Длинный стол из тёмного дуба, заставленный колбами, ретортами, ступками. На полках — ингредиенты, аккуратно подписанные знакомым почерком Драко. И её заметки. Гермиона узнала их сразу. Страница за страницей, исписанные её мелким почерком — расчёты, схемы, зарисовки рун, рецепты зелий. Всё, что она искала так долго, всё, что было нужно для создания оружия, способного уничтожить крестраж. Она села за стол и погрузилась в работу. Часы тянулись незаметно. Она перебирала свои старые записи, добавляла новые, сверяла с книгами, которые нашла на полках здесь же. В лаборатории было тихо, только потрескивали светильники да изредка скрипело перо по пергаменту. К вечеру спина заболела невыносимо. Ребёнок внутри толкнулся — слабо, но настойчиво, напоминая, что она не одна. Глаза начали слипаться, буквы расплывались, и она поняла, что сегодня больше ничего не сделает. Гермиона поднялась наверх. Кот, разбуженный её шагами, встретил её в дверях спальни, потянулся и требовательно мяукнул. — Я тоже по тебе скучала, — улыбнулась она, поднимая его на руки. Она упала на кровать, не раздеваясь, и прижала кота к груди. Он замурлыкал, уткнувшись носом в её подбородок, и она закрыла глаза. *** Сквозь сон она слышала знакомые голоса. Они доносились откуда-то издалека, приглушённые, будто из-под воды. Ей снился Гарри и Рон — они из-за чего-то спорили, жестикулировали, краснели, а Джинни пыталась их успокоить, стоя между ними — Гермиона, — голос Дафны прорвался сквозь сон, настойчивый, испуганный. Грейнджер разлепила глаза. В комнате было темно — только луна светила в окно, отбрасывая серебристые блики на пол. Дафна стояла рядом, её лицо было бледным, глаза широко распахнуты. — Кажется, кто-то ходит рядом с домом, — прошептала она, и в её голосе слышался страх. Гермиона мгновенно проснулась. Сердце забилось быстрее, тело напряглось. Она с помощью подруги поднялась с кровати — живот мешал, движения были неповоротливыми, но она старалась не издавать лишнего шума. Потянулась за палочкой, лежавшей на тумбочке, сжала её в руке. Кот, до этого дремавший на подушке, вдруг насторожился. Его уши встали торчком, хвост дёрнулся, и он спрыгнул на пол, застыв в напряжённой позе. Девушки осторожно подошли к окну, стараясь не скрипеть половицами. Гермиона выглянула, прижавшись к стене, чтобы её силуэт не был виден снаружи. Луна освещала сад — кусты сирени, фонтан, каменную дорожку. — Никого, — прошептала она. — Я слышала голоса, — настаивала Дафна, и её голос дрожал. — Мне не приснилось, Гермиона. Я точно слышала. — Идём, — сказала Грейнджер, принимая решение. — Проверим. Она взяла Дафну за руку и повела к выходу из комнаты. Кот выбежал раньше них, промелькнув рыжей тенью в темноте коридора, и помчался вниз по лестнице. — Глотик... стой, — прошептала Гермиона, но кот даже не повернулся. Он исчез внизу, и она услышала, как царапает когтями входную дверь. — Что там? — спросила Дафна, вцепившись в её руку. — Не знаю, — ответила Гермиона, сжимая палочку. — Но сейчас узнаем. Она начала спускаться по лестнице, осторожно ступая на каждую ступеньку, стараясь не скрипеть. Дафна шла следом, её дыхание было прерывистым, но она не отставала. Внизу, у входной двери, кот царапал дерево и жалобно мяукал. — Живоглот, тихо, — шикнула на него Гермиона, но он не унимался. Она подошла к двери, прижалась ухом к холодному дереву. Сердце забилось с ещё большей скоростью, от волнения затряслись руки. Она слышала собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое. И голоса. Те самые, которые снились ей всего несколько минут назад. Реальные. Живые. Настоящие. Грейнджер распахнула дверь и выбежала наружу. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пахнущий хвоей и влажной землёй. Луна висела высоко, заливая лес серебристым светом, и в этом свете она увидела их. Три фигуры у дерева — две мужские, спорящие, одна женская, стоящая чуть поодаль. — Мерлинова борода, Гарри, тебе не кажется это ловушкой? — голос Рона был напряжённым, с нотками нервозности, которые она узнала бы из тысячи. — Мы не знаем, куда идём, не знаем, кто нас ждёт, не знаем... — Почему ты просто не можешь мне довериться? — Гарри раскраснелся — она видела это даже в темноте. Его голос был срывающимся, усталым. — Потому что на нас недавно только напали! — Рон взмахнул руками, и его тень заметалась по земле. — И сейчас ты нас притащил непонятно куда по наводке кого... ах да, его имя ты не можешь нам сказать! Он сделал паузу, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Это — ловушка, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что у Гермионы сжалось сердце. — Ты сам привёл нас сюда. И сам не знаешь, во что мы влезли. — Мальчики, — прошептала Джинни, но они не слышали. — Мальчики, прекратите... Она замерла. Её глаза расширились. — Не может быть... — прошептала она, и в её голосе было столько всего, что Гермиона не могла разобрать. Джинни сорвалась с места. Она бежала, не разбирая дороги, не глядя под ноги, только вперёд — к ней. Гермиона не помнила, как они встретились. Просто вдруг оказалось, что они стоят, обнявшись, посреди леса, и плачут. Джинни пахла дымом и кровью и чем-то сладким — детским. Её волосы, когда-то ярко-рыжие, потускнели, стали пепельными, под глазами залегли глубокие тени, но она улыбалась. Плакала и улыбалась. — Жива, — прошептала Джинни. — Ты жива. — Жива, — ответила Гермиона, и её голос сорвался. Гермиона обернулась. Они стояли рядом — Гарри и Рон, два её лучших друга, два мальчика, с которыми она прошла через ад. Гарри выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на лбу — новая царапина, волосы взлохмачены больше обычного. Рон был бледен, веснушки на его лице казались ярче, чем обычно, а руки дрожали. — Гермиона… — открыл рот Рон, и его голос был чужим, надломленным. — Это и правда ты? Он стоял на месте и не мог поверить в то, что видел. Его глаза бегали по её лицу, по округлившемуся животу, по рукам, которые она протянула к нему, — и в них было столько боли, столько надежды, столько страха, что у неё перехватило дыхание. — А я что говорил, — самодовольно сказал Гарри, но в его самодовольстве не было прежней легкости — только усталое, вымученное облегчение человека, который наконец-то оказался прав. На его руках была маленькая копия его самого. Малыш спал, сморщив носик, и был так похож на Гарри — те же чёрные вихры, та же форма лица, — что Гермиона не могла оторвать глаз. — Гермиона, — сказал Гарри, и его голос дрогнул. — Я так рад тебя видеть. — Я тоже, — ответила она, и её голос сорвался на шёпот. — Ты… ты… — Рон не мог вымолвить ни слова. Его губы дрожали, пальцы сжимались и разжимались, будто он не знал, что делать с руками. Грейнджер подошла к нему. Сделала шаг. Ещё один. И обняла. — Прости меня, Рон, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. Он пах дымом, потом и чем-то родным — тем, что она помнила с детства. Парень обнял её так, что стало тяжело дышать. Его руки дрожали, она чувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко. А потом он отпустил и посмотрел на живот. Долго, пристально, будто видел его впервые. — Это… ты? — спросил он, и его голос был глухим, чужим. — Да, — опустив глаза на землю, промямлила девушка. Она не подумала, как рассказать им. Просто побежала навстречу к друзьям — не раздумывая, не готовясь, не придумывая слов. — Кто это сделал? — гневно закричал Рон, и его лицо покраснело, веснушки стали ярче, кулаки сжались. — О Мерлин, Гермиона… — Всё не так, как может казаться, — начала она, но он не дал ей договорить. — Не так? — переспросил он, и в его голосе была такая боль, что у неё сжалось сердце. Двое друзей недоверчиво смотрели на неё. А Гарри — с удивлением, смешанным с пониманием.  — Гринграсс! — Рон поднял палочку и загородил Гермиону, заметив Дафну, стоявшую на пороге дома. — Нет, Рон, — схватила за руку его Грейнджер, чувствуя, как под её пальцами напряглись мышцы. — Она не опасна. Она тяжело выдохнула, представляя предстоящий разговор. Он будет долгим. Он будет трудным. Но он должен состояться. — Пойдёмте лучше в дом, — сказала она. — Там и поговорим. Гарри кивнул. Рон не опустил палочку, но и не напал. Джинни забрала к себе Джеймса и шагнула вперёд. — Идём, — сказала она. — Я хочу сесть. Она устала. Все устали. Война утомляет даже самых сильных. Они вошли в дом. Дафна закрыла дверь, и в гостиной стало тихо — только потрескивал камин, который вдруг загорелся сам собой, будто почувствовал, что в доме холодно. И не только от погоды.