Тяжелый разговор

Грейнджер направилась к чайнику, пытаясь отсрочить разговор. Она не знала, как начать, что сказать, а самое главное — как убедить друзей, что у неё не стокгольмский синдром, что она не сошла с ума, что её чувства настоящие, даже если они кажутся невозможными. А самое главное, как объяснить им, что Драко не врал? Руки трясло от волнения, и она нечаянно разлила воду. По привычке взяла тряпку и начала вытирать одно и то же место, летая в мыслях далеко-далеко отсюда. В голове крутились обрывки фраз, которые она хотела бы сказать, но ни одна не казалась правильной. Гарри был самым спокойным из всех находящихся здесь. Он занял обычно её место — самого рассудительного из трио, того, кто берёт на себя ответственность, когда другие теряют голову. Парень прошёл вслед за ней на кухню и сел на стул, в то время как Рон и Джинни с вопросом смотрели на него и с осторожностью на дом остались сидеть в гостиной. Дафна отправилась на второй этаж, дав друзьям возможность спокойно поговорить. — Гермиона, — позвал Гарри. — Ммм, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Ты сейчас вытрешь дыру, — склонил голову парень, и в его голосе слышалась та самая, знакомая теплота, от которой у неё сжалось сердце. Гермиона прикусила губу, вытерла остатки воды и наконец повернулась к нему. Её лицо было бледным, глаза красными, и она чувствовала, как слёзы снова подступают к горлу. — Не обожглась? — Гарри встал со стула и подошёл к ней. — Я не могу… — всхлипнула она. — Я не знаю… не знаю, что сказать. Поттер долго смотрел на неё, а потом обнял. Крепко, как давно не обнимал. Она уткнулась носом в его плечо и почувствовала, как напряжение наконец начало отпускать. — Если я понял, то и они поймут, — сказал он, и в его голосе была такая уверенность, что она почти поверила. — Но Рон… — она провела тыльной стороной ладони по щеке, вытирая слёзы, которые никак не хотели останавливаться. — Он ненавидит Драко. Он… он никогда не поймёт. — Но я же… — Ты видел, — перебила она, и её голос дрогнул. — Ты был в лесу. Это другое. — Я помогу тебе, — он взял её за плечи, смотря прямо в блестящие глаза. — Да, они не смогут просто так взять и понять. Им нужно время. Он поджал губы, будто вспоминал что-то, что до сих пор не давало ему покоя. — Даже после того, что я видел, после того, как Малфой спас мою жизнь, я ещё некоторое время крутил всё это в голове. Но я понял одну важную вещь. — Какую? — с надеждой спросила она. — Он любит тебя, — сказал Гарри, и эти слова прозвучали так просто, так естественно, что у неё перехватило дыхание. — И я люблю его, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько всего, что он не мог не поверить. — Это я тоже уже понял, — усмехнулся Гарри, и в этой усмешке не было насмешки — только усталое, почти братское принятие. — Ты им ничего не говорил? — спросила она, отстраняясь. — Нет, — ответил он, и его лицо стало серьёзным, а потом снова смешок украсил его лицо. — Мы с Малфоем решили, что так будет безопаснее. — Что? — переспросила она. — Не думал, что я когда-то что-то решу с Малфоем, — закатил глаза Гарри. Гермиона взяла чайник и аккуратно долила воду в последнюю кружку. Её руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. — Тебе же кофе? С молоком? — спросила она. — Ага, — кивнул Гарри. Она поставила чашку перед ним, и он сделал глоток, не спрашивая, не торопясь. — Рон будет в бешенстве, — сказала она, и её голос снова дрогнул. — После того, как я не пошла тогда с ним… — Когда? — удивился Поттер, и его брови поползли вверх. — Ну, когда Орден прорвался в мэнор, — ответила она, уставившись в свою кружку. — Тогда, когда меня пытались спасти. Гарри поднял брови. На его лице застыло удивление, смешанное с чем-то ещё — может быть, с облегчением, а может, с новой порцией вопросов. — Он не говорил об этом, — сказал он тихо. — Рон вообще не говорил, что видел тебя. Гермиона подняла на него глаза. В её взгляде была такая боль, что он невольно замолчал. — Он был там, — сказала она. — Он звал меня. Просил бежать. А я… я не могла. — Почему? — спросил Гарри, и в его голосе не было осуждения — только желание понять. — Потому что если бы я ушла, Драко бы умер, — ответила она, и её голос был твёрдым. — И Нарцисса. И многие другие. И я… я не могла. Гарри молчал. Долго. Так долго, что она уже пожалела о сказанном. — Значит, ты выбрала его, — сказал он наконец. — Да, — ответила она. — Тогда иди и скажи им это, — сказал Гарри, кивая в сторону гостиной. — Они твои друзья. Они поймут. — А если нет? — прошептала она. — Тогда мы им объясним, — ответил он. Она кивнула. Взяла поднос с чашками и направилась в гостиную. Гарри пошёл следом. Рон и Джинни сидели на диване, прижавшись друг к другу. Рон всё ещё был напряжён, но в его глазах уже не было той ярости, что раньше. Джинни смотрела на Гермиону с таким теплом, что у неё сжалось сердце. — Я… Эм…— сказала Гермиона, ставя поднос на стол. — Будем пить чай и разговаривать. — Как раньше, — добавил Гарри. — Как раньше не будет, — тихо сказал Рон. — Знаю, — ответила Гермиона. — Но мы попробуем. Она села в кресло, положив руки на живот. Джинни подвинулась ближе, взяла её за руку. — Рассказывай, — сказала она. — Всё. Мы слушаем. И Гермиона начала рассказывать. С самого начала. С того дня, когда Драко привёз её в Малфой-мэнор. О том, как она ненавидела его. О том, как он спасал её. О том, как терял память. О том, как она ждала. О том, как он вспомнил. О том, как они стали семьёй. Она говорила, а они слушали. Не перебивали. Не задавали вопросов. Только слушали. Когда она закончила, чай остыл. — И ты веришь ему? — спросил Рон, и в его голосе не было прежней злости. — Верю, — ответила она. — Потому что он никогда не давал мне повода сомневаться. Рон молчал. Долго. Так долго, что Гермионе стало не по себе. — Я не понимаю, — сказал он, и в его голосе слышалась та самая, знакомая боль, которую она знала слишком хорошо. — То есть всё это время, пока мы тебя оплакивали и пытались спасти, ты спелась с… с чертовым Драко Малфоем. Он ткнул пальцем в Гарри, и его лицо покраснело — не от стыда, от ярости, которую он сдерживал последние полчаса. — А ты знал и ничего не сказал, даже мне, своему лучшему другу! — прорычал он, и в его голосе было столько обиды, столько горечи, столько предательства, что у Гермионы сжалось сердце. — Как и ты не сказал мне о том, что видел Гермиону, — спокойно ответил Поттер, и его голос был ровным, почти безжизненным.  — Я не разобрался, что тогда произошло! — с обидой ответил Рон, и его голос сорвался. — И не хотел давать надежду! — А я не мог рассказать, — Поттер положил руки на колени, и в его жесте было столько усталости, сколько может быть у человека, который слишком долго нёс чужую ношу. — Это было не безопасно. Для неё. — Тсс! — шикнула Джинни, укачивая малыша, который, почувствовав напряжение, начал хмуриться и кряхтеть. — Вы оба, прекратите.  — Мне нужно на воздух, — психанул Рон и резко встал, не глядя на друзей. Он направился к двери, и в его походке было столько злости, столько боли, что Гермиона не выдержала. Она подскочила за ним, но Гарри схватил её за руку. Его пальцы были тёплыми, но твёрдыми — не давали вырваться. — Дай ему время, — с мольбой в голосе попросил он. — Пожалуйста. Грейнджер смотрела на закрытую дверь, за которой исчез её друг. Её друг, который когда-то был для неё всем. Который держал её за руку, когда было страшно. Который смешил её, когда она хотела плакать. Который сейчас вышел в ночь, полный ненависти и обиды, и она не знала, вернётся ли он таким же. Она медленно кивнула. Села обратно в кресло, прижала руки к животу. — Он вернётся, — сказала Джинни, и в её голосе была та уверенность, которую она, наверное, чувствовала к мужу, к брату, к семье. — Ему просто нужно время. — Время, — повторила Гермиона, и это слово прозвучало как приговор. Как напоминание о том, что его может не быть. Как клеймо на сердце, которое не смыть. — Гермиона, — мягко начала Джинни, и в её голосе было столько тепла, сколько может быть только у той, кто сама прошла через страх потери. — Он защитил тебя, но это всё же Малфой… тот Малфой, который убивает сотнями, его боятся даже другие Пожиратели. Она замолчала на секунду, подбирая слова, которые не ранили бы, но были честными. — Я… я тоже не могу понять, — искренне призналась девушка. — Но я попытаюсь. Самое главное, что ты жива и ты теперь с нами. — Спасибо, Джинни, — хриплым голосом сказала Гермиона. — И какой у него план? — поинтересовалась Уизли, переводя взгляд с подруги на Гарри и обратно. — Не знаю… — Гермиона перевела взгляд на Гарри, и в её глазах была такая мольба, что у него сжалось сердце. — А что он сказал тебе? Почему он не пришёл с вами? Поттер нахмурил лицо, провёл по волосам, подбирая слова. Его лицо было бледным, и в глазах застыла тревога, которую он пытался скрыть. — Так он не сказал тебе? — с опаской произнёс Гарри. — Мерлин, Гарри, куда он отправился? — голос Гермионы сорвался, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Он поехал спасать Забини и Нотта, — тихо сказал Гарри, и каждое слово падало в тишину, как камень в ледяную воду. У Грейнджер поплыло перед глазами. Казалось, воздух выкачали из лёгких, и она не могла вдохнуть. Драко… её Драко был в стране, где его могли убить, где он был главной целью. Где каждый угол мог стать его последним. Где война не щадила никого, даже тех, кто думал, что умеет выживать. — Эй, Гермиона! — подскочил Поттер, и его голос был полон паники. — Воды? Или может, что-то ещё? Он заметался по комнате, не зная, что делать, как помочь, как вернуть её в реальность, где она могла дышать. — Вдохни, — сказала Джинни, садясь рядом и беря её за руку. — Медленно. Глубоко. Гермиона крепко схватилась за кресло, вцепилась в подлокотник так, что побелели костяшки. Она глубоко глотала воздух, но его всё равно не хватало. — Нет… — прошептала она. — Просто… просто я не знала. Она подняла на Гарри глаза, и в них было столько всего, что он не мог выдержать этого взгляда. — Почему он не сказал? — спросила она, и её голос был чужим, надломленным. — Почему он не сказал мне? Гермиона закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Лёгкие наполнились воздухом, и паника, сжимавшая горло ледяными пальцами, начала понемногу отпускать. — Мне уже лучше, — сказала она, открывая глаза. Она увидела испуганные глаза друзей — Джинни смотрела на неё так, будто та могла в любую секунду потерять сознание.  Гарри посмотрел на дверь, за которой исчез Рон. Его взгляд был тяжёлым, но в нём читалась привычная решимость. — Я найду его, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Давай я положу Джеймса на кровать… здесь же есть кровати? — Да, первая дверь по коридору, — махнула Грейнджер рукой, чувствуя, как усталость снова наваливается на плечи. Гарри и Джеймс удалились. Маленький Поттер, устав от ночных приключений, уже спал, и его тихое сопение растворялось в тишине коридора. Оставив подруг вдвоём. Джинни долго молчала. Её глаза были красными, под ними залегли тени, и в них было столько всего, что Гермиона не могла разобрать. — Гермиона, ты не представляешь, как я сходила с ума, — грустно улыбнулась Джинни, и в этой улыбке было столько боли, сколько может быть у человека, который слишком долго ждал и боялся спросить. — Я очнулась через неделю. Ещё неделю провалялась в больничном крыле. Она замолчала, будто собиралась с силами. — Мне никто не говорил, где ты, — продолжила она, и её голос дрогнул. — А ты не приходила. Гарри и Рон были на взводе. Алисия смотрела на меня с каким-то стыдом, а потом… я не знаю, как я тогда не потеряла Джеймса. Она опустила голову, и её плечи вздрогнули. — А потом ещё и Чжоу, — добавила она, и в её голосе появилась надежда. — Но, слава Гриффиндору, она смогла сбежать из плена. — О, Джинни… — только и смогла выдохнуть Гермиона, чувствуя, как сердце сжимается от жалости и вины. — А мама… — Джинни вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Ох, мама, она совсем не ест, почти не спит. Она сделала паузу, будто собираясь с силами. — Хорошо, что Фред вернулся, — продолжила она. — Правда, он не помнил, как сбежал. Мы думали, что ей станет легче, но… без тебя некому было заниматься лечением папы. Её голос сорвался, но она заставила себя продолжать. — Я старалась, читала твои записи, но моя беременность была просто жуткой. А потом Джеймс постоянно болел. Джордж тоже хотел помочь, но он был постоянно на вылазках. Она замолчала, сжала кулаки. — Без лекарства отец совсем потерял память, — сказала она, и её голос был глухим, чужим. — Он не узнавал нас. Пришлось наложить заклинание, чтобы он не выходил из дома, не подходил к окнам… даже забрать его палочку! Она вскрикнула, и в этом крике было столько боли, что Гермиона не выдержала. — Чёрт, Гермиона, мы его пленили! — выдохнула Джинни, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. — Джин, это не так, — мягко сказала Гермиона, беря её за руку. — У вас просто не было выбора. — Это ведь моя вина, — прошептала Джинни, и её голос был полон отчаяния. — Зачем я только устроила тогда эту чёртову вечеринку! Она всхлипнула. — Если бы не я, ты бы была с нами… — Возможно, — выдохнула Гермиона, и в её голосе была такая же боль. — Но тогда бы не вернулся Фред. Тогда бы Орден давно проиграл. Джинни непонимающе посмотрела на неё. — Это Драко вытащил Фреда, — сказала Гермиона, и в её голосе была такая уверенность, что Джинни замерла. — А Тео и Дафна долгое время сливали информацию Ордену. Драко говорил, что Волан-де-Морт в ярости из-за того, что не может найти предателя. — Что? — прошептала Джинни, и в её глазах смешались удивление, недоверие и что-то ещё. — Драко… Малфой? Спас Фреда? — Да, — ответила Гермиона. — Он рисковал жизнью. Несколько раз. И не только ради Фреда. Джинни молчала. Долго. Очень долго. — Я даже не знаю, что сказать, — прошептала она наконец, и её голос был тихим, почти неслышным. Слова застревали в горле, потому что слишком много всего накопилось за эти месяцы, слишком много боли, слишком много невысказанного. Гермиона взяла её за руки и нежно сжала их. Её пальцы были тёплыми, и Джинни почувствовала, как это тепло разливается по телу, согревая изнутри. — Ничего не говори, — улыбнулась она, но улыбка выдалась кривой, надломленной — такой, которая бывает, когда человек слишком долго сдерживался и наконец позволил себе расслабиться. — Джеймс просто прелесть. Он так похож… — На Гарри, — закончила Джинни, и в её голосе появилась лёгкость. — Все это говорят. И, на удивление, мне это не обидно. Когда я смотрю на него, то вижу Гарри, и мне становится тепло. Она опустила глаза на её живот, и в её взгляде было столько любопытства, сколько может быть у девушки, которая сама недавно прошла через это. — А кто будет у тебя? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Невыносимый платиновый блондин с ледяными глазами? — Честно? Я не знаю, — ответила Гермиона, и её пальцы невольно легли на живот. — Мы с Драко даже не думали об этом и не говорили. — А кого хочешь ты? — Джинни прищурилась, и в её глазах заплясали знакомые озорные искорки. — И не говори, что тебе всё равно. Я знаю, есть предпочтения. Но кто бы ни родился, ты будешь любить его больше жизни. — Ну… эм… — Гермиона задумалась, и в её голове возникли два образа. Мальчик с белыми кудрями и серьёзными серыми глазами, смотрящий на мир с той самой малфоевской надменностью, которая когда-то бесила её до глубины души. И девочка с кудрями и веснушками, рассыпанными по носу, — её копия, только с отцовским взглядом, который умел видеть больше, чем показывает. — Наверно, я всё же не знаю, — призналась она. — А ты? Кого хотела ты? — С моими братьями я хотела дочь, — ответила Джинни, и её голос стал тише, почти мечтательным. — Но когда я взяла на руки сына… Она замолчала, и в её глазах появилось то самое выражение, которое бывает у матерей, когда они говорят о своих детях. — Гермиона, это невозможно передать, — прошептала она. — Я была самым счастливым человеком на свете. Словно войны не было, не было проблем, не было потерь. Был только он. Из-за угла показалась Дафна. Она осторожно ступала по полу, боясь нарушить разговор, но её лицо было напряжённым, а в глазах — тревога. — Иди сюда, — махнула Гермиона, заметив её. — Джинни, я думаю, ты помнишь Дафну. Джинни коротко кивнула. Она помнила бледную девушку, которая всегда держалась в тени своей младшей сестры. Дафна прошла ближе к девушкам, её движения были неуверенными, и ей было явно неловко. Она переводила взгляд с одной на другую, будто ждала, что её прогонят. — Я хотела попрощаться, — сказала она, поджав губы. — Что? Нет! — замотала головой Грейнджер, и в её голосе послышалась паника. — Нет, Дафна, ты не можешь... — Я не могу тут остаться, — перебила Дафна, и её голос был тихим, но твёрдым. — Да и так будет лучше. — Она оглянулась на дверь, за которой, наверное, слышала голоса. — Даф, они поймут… — начала Гермиона, но Дафна покачала головой. — Дело не в этом, — сказала она. — Не только в этом. Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости. — Родители будут меня искать, — призналась она. — Не лучшее время пропадать. У нас и так слишком много проблем. Если я вернусь, то смогу что-то узнавать. Гермиона поднялась с кресла. Тело ныло — каждое движение давалось с трудом, спина болела, ноги гудели, а живот тянул вниз привычной, уже почти родной тяжестью. Но она не обращала внимания. Сейчас было не до себя. Она подошла к Дафне. Сделала шаг. Ещё один. И обняла её. Крепко. По-настоящему. Так, как обнимают только тех, кого боятся потерять. Она чувствовала, как напряжены плечи подруги, как бьётся её сердце — слишком быстро, слишком громко. Чувствовала, как Дафна дрожит — не от холода, от того, что они обе слишком хорошо знали цену прощаниям на этой войне. Грейнджер понимала: Гринграсс права. Она не могла остаться здесь и просто ждать, сложа руки, когда её родители начнут её искать. Когда каждое её отсутствие могло стать подозрением. Когда тень Астории, её собственной сестры, нависала над ними, как дамоклов меч. — Мы же не прощаемся? — спросила Гермиона, и её голос дрожал. — Нет, — ответила Дафна, и в её голосе появилась та самая, знакомая твёрдость. — Но я буду скучать. — Я тоже, — искренне сказала Гермиона, и в этих двух словах было столько тепла, сколько может быть только у того, кто знает, что такое настоящая дружба. Дафна коротко улыбнулась. Той самой улыбкой, которую Гермиона полюбила за эти месяцы — неяркой, но настоящей. Той, что появлялась на её лице только в редкие минуты, когда она забывала о масках, о долге, о страхе и позволяла себе быть просто человеком. — Береги себя, — сказала Дафна. — И малыша. — Ты тоже, — ответила Гермиона. Она хотела сказать что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что осталось бы с ними навсегда. Но слова застряли в горле, превратились в комок, который не давал дышать. Дафна кивнула. Развернулась. И вышла из комнаты. Её шаги затихли в коридоре — сначала громкие, уверенные, а потом всё тише, тише, пока не растворились в тишине старого дома. Гермиона с сожалением смотрела ей вслед, чувствуя, как в груди разливается щемящая, липкая пустота. Та самая, которая появляется, когда понимаешь, что только что отпустила кого-то, кто стал частью тебя. В голове пробежала мысль. Она больно кольнула сердце: а что, если они больше не увидятся? На этой войне каждый день, каждый час, каждая минута могли стать последними. И она не знала, сможет ли простить себе, если не сказала Дафне что-то важное. Если не обняла её ещё раз. Если не запомнила её улыбку такой — светлой, почти счастливой. — Вы здорово подружились с Гринграсс, — констатировала Джинни, и в её голосе слышалось удивление, смешанное с уважением. — Да, — Гермиона вернулась в кресло, чувствуя, как усталость снова наваливается на плечи, давит, пригибает к земле. Она опустилась в продавленное сиденье, положила руки на живот — туда, где под слоями одежды и страха билась маленькая жизнь. Пальцы сами нашли это место, привычно, защитно. — Она столько раз помогала мне. Поддерживала. Была рядом, когда казалось, что я совсем одна. Когда никто другой не мог понять. Она замолчала на секунду, глядя куда-то сквозь стену — туда, где осталась Дафна, где остались их разговоры по ночам, её редкие, вымученные улыбки, её твёрдая рука в минуты отчаяния. — Знаешь, — добавила она тише, — она единственная, кто не смотрел на меня как на сумасшедшую, когда я говорила о Драко. Она просто слушала. И верила. — Жаль, что мы не смогли быть рядом, — с грустью сказала Уизли, и в её голосе слышалась вина. Та самая, которую она носила в себе, наверное, все эти месяцы — тяжёлая, липкая, невыносимая. — Я не это имела в виду, — поправилась девушка, и её голос стал твёрже, почти строгим. Она повернулась к Джинни, посмотрела ей прямо в глаза. — Если бы я могла вернуться в прошлое, я бы не стала ничего менять. Джинни подняла на неё глаза, и в них было столько непонимания, что Гермиона почувствовала, как у неё сжимается сердце. Непонимания — и страха. Страха перед тем, что её подруга, самая умная ведьма их поколения, говорит такие безумные вещи. — Да, это время принесло мне боли и страха, наверное, больше, чем за всю жизнь, — продолжила Гермиона, и её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. Пальцы сжались на животе. — Однако оно дало мне то, о чём я не могла и мечтать. Она замолчала. В комнате повисла тишина — такая густая, что, казалось, можно резать ножом. В этот момент дверь громко хлопнула. Гермиона вздрогнула, обернулась. Сердце на секунду остановилось, потом забилось быстрее. Через несколько секунд появился Рон. Он стоял на пороге, его лицо было напряжённым — но не той злобой, что раньше, а чем-то другим. Усталостью. Тяжёлой, выжженной решимостью, которая появляется, когда человек перестаёт бороться с неизбежным и просто принимает его. — В общем, я хотел сказать… — прокашлялся парень, и его голос был хриплым, будто он долго молчал и теперь с трудом вспоминал, как звучат слова. Он провёл рукой по волосам, взъерошил их ещё сильнее. — Что я был груб к тебе… ты… — Рон, — она встала с кресла. Медленно, опираясь на подлокотник, потому что живот тянул вниз, а ноги гудели. Она подошла к нему, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом. — Тебе не нужно объясняться. Я бы тоже не поняла на твоём месте. Сзади него стоял Гарри. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который нёс на плечах тяжесть целой войны. Но в глазах читалась тревога. Он не вмешивался, но был рядом — молчаливым напоминанием о том, что они всё ещё команда. — Ты не злишься на меня? — спросил Рон, и в его голосе было столько надежды, сколько может быть только у того, кто боится потерять друга. Навсегда. — У меня нет на это права, — улыбнулась она. Улыбка вышла кривой, натянутой, но искренней. Она шагнула к нему и обняла. Крепко, по-дружески, так, как обнимала его сотни раз до этого — в Хогвартсе, после битв, в минуты отчаяния, когда не хватало слов. Его плечи были напряжены, но он не отстранился. Он замер на секунду — будто не верил, что она всё ещё может его касаться, — а потом его руки сомкнулись на её спине. Осторожно, будто боялся сделать больно. — Ты не злишься на меня? — спросил Рон, и в его голосе было столько надежды и боли. — У меня нет на это права, — улыбнулась она и обняла его крепче. Рон неуверенно прижал её к себе. Его руки дрожали, и она чувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко. Он пах дымом, потом и чем-то родным — тем, что она помнила с детства. — Гермиона, — сказал он, отстраняясь, и его взгляд стал серьёзным, почти тяжёлым. — Я не могу тебе обещать, что буду вести себя нормально с Малфоем. И если он что-то выкинет… — Не выкинет, — перебила она, не давая ему договорить. Не сейчас. Не тогда, когда гнев, который ещё теплился в нём, мог вырваться наружу и разрушить то хрупкое перемирие, которое они только что построили. — Но я поняла твой посыл. Рон кивнул. Его челюсть была сжата, желваки ходили ходуном, но он не стал спорить. Он посмотрел на Гарри, потом на Джинни, потом снова на неё. — Ладно, — сказал он, и в его голосе наконец появилось что-то живое. Почти радость. — Теперь мы можем вернуться все вместе? — Не можем, — выдохнула Гермиона, и эти слова дались ей тяжелее, чем она ожидала. Она пыталась игнорировать взгляд Рона, который постоянно падал на её живот. Тяжёлый, непонимающий, осуждающий. Она чувствовала его кожей, и это было почти физически больно. Девушка собралась с силами, уже представляя реакцию друзей. — Мы с Драко договорились, что я останусь здесь. И вы тоже можете остаться… ведь штаб раскрыт. — Вы с Драко договорились, — язвительно повторил Рон, и в его голосе снова появилась та самая горечь. — Или он просто закрыл тебя теперь в другой клетке? — Рон! — вскрикнула Джинни, и её голос эхом разнёсся по комнате. — Эм… ребята, — встрял Гарри, и его голос был спокойным, слишком спокойным для всего этого безумия. — На самом деле это не самая плохая идея. Как и сказала Гермиона, штаб раскрыт. От него остались только обломки. А в коттедже все мы с трудом умещаемся. — И ты туда же… — выдохнул Рон и посмотрел на Гарри так, словно тот его предал. — Ты хочешь жить под одной крышей с генералом Пожирателей? Я спать здесь не смогу! Да и какая гарантия, что на дом не нападут? И вообще, где мы? — Не нападут, Рон… — начала объяснять Грейнджер, но он перебил. — Ты так уверена, потому что так сказал Малфой? — он сложил руки на груди, и в его позе было столько вызова, сколько может быть только у человека, который отказывается сдаваться даже перед неизбежным. — Рон, ты перегибаешь, — напомнил ему Гарри, и в его голосе появились нотки усталости. — Просто… просто это всё дикость какая-то, — сказал Рон, и его голос сорвался. — Мы не пойми где. Чёрт, да мы в доме, в который нас привёл Малфой… — Рон, это я его попросила, — перебила Гермиона, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. Она хотела бы избежать этих разговоров, ссор, недопониманий. Она так устала. Но она понимала: это неизбежно. Она сделала шаг к нему, положила руку на его плечо. — Этот дом защищён лучшими чарами, — сказала она, и в её голосе появилась та самая, знакомая уверенность, которая когда-то заставляла Рона верить ей. — Думаю, ты и сам это чувствуешь. Он не только скрывает нас, но и держит наше спокойствие… насколько это возможно. Она добавила последнюю фразу, увидев скептический взгляд Джинни. — Драко обустроил его для меня, — продолжила она. — Но я не хотела, как ты сам сказал, быть в клетке. — Ты решила загнать в неё всех нас, — покачал головой Уизли, и в его голосе не было злости — только усталость. — Нет, — ответила она, и её голос дрогнул. — Я хочу, чтобы вы тоже были в безопасности. Она сглотнула, сдерживая эмоции. — И чтобы вы были рядом, — добавила она тише. — И Драко не будет жить здесь. Рон долго смотрел на неё. На его лице пробежала вина — та самая, которую она видела в нём много раз, когда он понимал, что был неправ, но не мог признать этого. — С этого и нужно было начинать, — сказал он наконец. — Раз этого хорька здесь не будет, мы можем остаться. Он огляделся. — А сколько здесь комнат? Мы можем привести сюда ещё кого-нибудь из наших… — Нет, — перебила Гермиона. — Только мы. Таковы условия Драко. Уизли зло выдохнул, и Грейнджер уже приготовилась к его всплеску. Но на удивление он ничего не сказал. Просто отвернулся и что-то пробубнил себе под нос — не то ругательство, не то проклятие. — В дом можете аппарировать только вы и Драко, — продолжила она, чувствуя, как напряжение в комнате понемногу спадает. — Продукты будет приносить Морвенна или Зик. Гарри приподнял брови. — Это домовики, — пояснила она, опираясь на кресло, потому что ноги вдруг стали ватными. Она сделала паузу, собираясь с силами. — И я хочу посетить следующее собрание, — сказала она, и в её голосе не было просьбы. Только требование. — Гермиона… — начал Гарри. — Я очень прошу вас никому не говорить о Драко, — перебила она, и её взгляд стал жёстким. — Если кто-то из вас попадёт в плен… так будет безопаснее. Поэтому про меня должны знать только члены совета. Тишина. Гарри и Рон переглянулись. Джинни сжала губы, но ничего не сказала. — Хорошо, — сказал Гарри наконец. — Мы сделаем, как ты говоришь. — Спасибо, — ответила Гермиона, и в этом «спасибо» было столько всего, что никто не стал спрашивать. — А теперь, — сказал Гарри, вставая, — давайте располагаться. Гермиона кивнула. Она чувствовала, как усталость наваливается с новой силой, но знала, что отдыхать рано. — Я покажу вам комнаты, — сказала она, поднимаясь. — Идёмте. Они пошли за ней — по коридору, мимо книжных шкафов, мимо картин, которые, казалось, смотрели на них с любопытством. В доме было тихо. Только их шаги нарушали эту тишину. — Знаешь, — сказал Рон, когда они поднимались на второй этаж, — я никогда не думал, что буду жить в доме, который принадлежит… ну, ты поняла. — Мир меняется, Рон, — ответила Гермиона, не оборачиваясь. — Мы все меняемся. — Не всегда в лучшую сторону, — сказал он. Девушка показала друзьям комнаты, которые они могли занять. Она открывала двери одну за другой, заходила внутрь, зажигала свечи жестом палочки, отступала в сторону, давая им осмотреться. Дом был уютным — в каждом углу чувствовалась забота, в каждой детали — чья-то любовь. Джинни выбрала ту, в которой уже спал Джеймс. Маленькая, с кроватью под балдахином из небесно-голубого шёлка и высоким окном, выходящим в сад. Она подошла к кровати, поправила одеялко, коснулась пальцем пухлой щеки сына. Гарри не стал спорить. Просто кивнул, бросив на Гермиону быстрый, благодарный взгляд. Рон выбрал комнату на втором этаже — небольшую, но просторную, с широкой кроватью и старым дубовым шкафом, который. Он огляделся и покачал головой. — Странно здесь, — сказал он. — Как будто… не наше. — Привыкнешь, — ответила Гермиона. Когда девушка уже собиралась идти спать после тяжёлого разговора — ноги гудели, спина ныла, веки слипались, — в дом влетел патронус. Серебряный пёс. Кингсли. Тот самый, которого она хорошо помнила ещё со времён битв — большой, мощный, с горящими глазами. Он ворвался в гостиную, бесшумно скользя по воздуху, и остановился рядом с Поттером. Гарри замер. Его рука, державшая палочку, дрогнула. — Поттер, срочно возвращайся в коттедж, — заговорил пёс голосом Кингсли — низким, напряжённым, полным той самой стали, которая не терпела возражений. — Мне передали важную информацию. Она поможет нам отомстить Пожирателям за штаб. Если Рон с тобой, бери его. Нужны все. Тишина. Такая густая, что, казалось, можно резать ножом. Гарри и Рон переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то — страх, решимость, усталость. Они не говорили ни слова, но понимали друг друга без них. Джинни легла на кровать рядом с Джеймсом, поправила одеялко — маленькие пальчики, сжатые в кулачок, крошечное тельце, которое пока не знало, что такое война. Она устало выдохнула, и в этом выдохе было столько всего, что у Гермионы сжалось сердце. — Идите, — с грустью сказала она, не глядя на них. — Я останусь с ним. Гарри замер. Секунду. Другую. Потом подошёл, наклонился и поцеловал Джинни в макушку — долгим, почти прощальным поцелуем, в котором было всё, что он не мог сказать словами. — Я вернусь, — сказал он, и голос его дрожал. — Знаю, — ответила она. Гермиона стояла у двери, прижимая руки к животу, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. Она смотрела на Гарри, на его напряжённые плечи, на палочку, которую он сжимал так, что побелели костяшки. Смотрела на Рона, который уже накинул мантию и проверял карманы — палочка, зелья, всё ли на месте. — Гарри, — окликнула она, и он обернулся. — Если сможешь… отправь патронус. Драко нет, теперь уходите вы, и я хочу знать, что с вами всё будет хорошо. Она сказала это, и голос её дрожал. Не от слабости — от того, что слишком много раз провожала друзей и слишком много раз не знала, вернутся ли они. Гарри посмотрел на неё долгие секунды. В его зелёных глазах, уставших, красных, мелькнуло что-то — благодарность, понимание, обещание. — Обязательно, — сказал он. — Как только сможем. Рон кивнул — коротко, почти по-военному. И они вышли. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. А потом — хлопок аппарации, от которого, казалось, дрогнули стены. Гермиона осталась стоять посреди комнаты, прижимая руки к животу. В груди пульсировала тревога — глухая, липкая, знакомая. Все ли вернутся обратно?