Рон, что ты натворил?

— Гермиона, — застенчиво позвала Джинни. — Может, пойдём в мою комнату? Останешься у меня с Джеймсом? Гермиона улыбнулась подруге вымученной улыбкой и кивнула. Ей тоже не хотелось оставаться одной. В груди ныло, мысли путались, и тишина казалась врагом, который только и ждал, чтобы наброситься. Однако сон никак не шёл. Девушки проговорили час, перебирая воспоминания, делясь страхами, шепча то, что не решались сказать другим. А потом закричал малыш — требовательно, звонко, настойчиво. — Ладно, поспать всё равно не удастся, — сонно сказала Уизли, поднимаясь с кровати с тяжёлым взглядом. Её волосы растрепались, под глазами залегли тени, но она улыбалась — той самой усталой, материнской улыбкой, которая появляется, когда любишь сильнее, чем можешь себе позволить. — Давай я тебе помогу? — предложила Гермиона с щемящим чувством в сердце. — Конечно, — Джинни взяла Джеймса на руки и села на кровать рядом с Грейнджер. Малыш хныкал, тёр кулачками глаза, его личико покраснело от плача. — Джеймс, это Гермиона, она наш… — она мило улыбнулась, глядя на сына, — она наш член семьи. Малыш прижался к матери и изредка косился на Грейнджер — настороженно, с любопытством, но без страха. Изредка всхлипывал, забывая, о чём плакал. Джинни попыталась передать ребёнка Гермионе, но Джеймс тут же заплакал — громко, отчаянно — и ещё сильнее вцепился в мать, в её волосы, в воротник пижамы. — Ай! — Джинни вырывала свои волосы из хватки малыша, морщась от боли. — Джеймс, Гермиона хорошая. Она тебя покачает, пока мама принесёт тебе кушать, хорошо? Она склонила голову, заглядывая в заплаканные глаза сына. — Хочешь кашу, Джеймс? Мальчик отвесил нижнюю губу, подумал секунду-другую и перевел взгляд на Гермиону. Та осторожно, боясь сделать резкое движение, вытянула руки. Джеймс посмотрел на мать, на неё, снова на мать — и нехотя, но согласился. Он оказался тёплым, тяжёлым и таким живым, что у Гермионы перехватило дыхание. Маленькие пальцы вцепились в её халат, и она прижала его к себе, чувствуя, как внутри разливается что-то странное, щемящее, почти болезненное. — У тебя есть что-нибудь в холодильнике? — спросила Джинни, уже направляясь к двери. — Эм… — задумалась Гермиона, — я не заглядывала туда. Но скорее всего, Морвенна не оставила бы меня здесь без еды. — Морвенна, хм, — Джинни прищурилась, и на её лице появилась та самая, знакомая ухмылка. — И когда это Гермиона Грейнджер стала принимать помощь домашних эльфов? — Ты кажется хотела пойти на кухню, — сверкнула глазами Грейнджер, и в её голосе появились привычные, насмешливые нотки. Джинни посмеялась, чмокнула сына в макушку и вышла. Её шаги затихли в коридоре. Гермиона осталась одна с Джеймсом. Малыш сопел, прижимался к ней, и его маленькое сердечко билось так быстро, так доверчиво. Она покачивала его, напевая что-то бессвязное, и думала о том, что скоро у неё будет свой. Свой маленький, тёплый комочек, который будет так же сжимать её пальцы и смотреть на мир широко открытыми глазами. Джинни весь день провела на кухне. Так она пыталась отвлечься — от мыслей о Гарри, о войне, о том, что будет, если он не вернётся. Она готовила так, как умела только её мама: с душой, с любовью, с той особенной, уизлиевской щедростью, которая превращала даже простой завтрак в маленькое семейное торжество. Гермиона, которая иногда заглядывала на кухню, чтобы налить себе чаю, смотрела на подругу с тихой завистью. Готовка никогда не была её сильной стороной. Она помнила, как когда-то, в первые месяцы после побега из дома, пыталась приготовить что-то сложное — что-то, что требовало терпения, чутья и той самой «магии», которой у неё не было за пределами магии настоящей. У неё ничего не получилось. Суп пригорел, соус расслоился, тесто не поднялось. Она поняла тогда, что это не её. Не её стихия. Не её язык. Она умела готовить простые блюда: яичницу, которую не мог испортить даже ребёнок; макароны с сыром, которые спасали в голодные ночи; овощное рагу из белой капусты, цветной капусты и грибов — то самое, которое она когда-то придумала сама, когда в холодильнике не осталось ничего, кроме залежавшихся овощей и бабушкиных заготовок. Этого хватало, чтобы не умереть с голоду. Но чтобы кормить других, радовать их, создавать уют — для этого нужен был дар Уизли. Поэтому она просто стояла в дверях, прижимая Джеймса к груди, и вдыхала ароматы, которые напоминали о Норе, о жизни до войны и о доме. Запах свежих блинчиков, жареного бекона и корицы разносился по дому, просачивался в каждую комнату, будто пытался согреть не только желудки, но и души. Джинни месила тесто, нарезала овощи, варила суп — и в этом ритуале было что-то успокаивающее, почти гипнотическое.  Она очень удивилась, когда открыла холодильник. Он был полон. Дорогие продукты, каких она давно не видела: свежая рыба, мраморная говядина, овощи, которые явно не росли в Англии в это время года, сыры с плесенью, фрукты, которые она даже не могла назвать. В дверце стояли бутылки с соками и сиропами, на полках — йогурты и десерты. — Мерлин, — прошептала Джинни, проводя пальцем по гладкой упаковке чего-то невероятно дорогого. Гермиона всё это время проводила с Джеймсом. Она пыталась с ним сблизиться, но малыш настораживался. Смотрел на неё из-под лба, хмурил бровки, прятал лицо в плечо матери, когда она подходила слишком близко. Но постепенно, час за часом, он привыкал. Сначала разрешил себя покормить. Потом — подержать, пока Джинни отлучалась на кухню. А к вечеру, когда усталость взяла своё, он уснул прямо у неё на руках, доверчиво прижавшись щекой к её груди. Его маленькие пальцы сжимали край её свитера, и Гермиона смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри неё тает. Но мысли всё равно возвращались. Как бумеранг. Как проклятие. Как та самая боль, которую не заглушить ни готовкой, ни детским теплом. Гермиона думала о Драко. Где он? Что с ним? Жив ли? Она думала о Роне. О его крике, о том, как он смотрел на неё, когда она рассказала про Драко. Она думала о Гарри. О его напряжённых плечах, о том, как он изменился. О том, как он смотрел на неё — с пониманием, но без жалости. *** Грейнджер сквозь сон слышала голоса друзей. Гарри и Рон о чём-то спорили — их голоса, приглушённые стенами, то взлетали, то падали, и в них слышалось то самое напряжение, которое бывает только после боя, когда адреналин ещё не угас, а страх только начинает отпускать. Они шумно ходили по гостиной — шаги были тяжёлыми, сбивчивыми, полными той особой, нервной энергии, которая не знает, куда себя деть. С трудом девушка разлепила веки и прислушалась. Когда Грейнджер услышала гневную тираду Рона — сдавленные ругательства, перемежающиеся шипением от боли, — она подскочила с кровати. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Она накинула халат в попыхах, на ходу завязывая пояс, и, не чувствуя ног, бросилась в гостиную. Прибежав, Гермиона ахнула. Лицо Рона было заплывшим. Один глаз не открывался вообще — веко распухло, налилось багровым, превратившись в жуткую, сине-фиолетовую массу, которая, казалось, вот-вот лопнет. Второй скорее напоминал щёлочку, из которой смотрело что-то красное, воспалённое, с лопнувшими сосудами. Губы были в ссадинах — разбитые, с запёкшейся кровью, которая уже начала темнеть по краям. Левая щека располосована свежим шрамом — глубоким, неровным, который, если его не обработать должным образом, мог остаться навсегда. Он сидел на краю дивана, сжимая кулаки, и тяжело дышал — грудь вздымалась, плечи напряжены, каждый вдох давался с трудом. Гарри тоже не был цел, однако его вид был куда приличнее. Волосы слиплись от засохшей крови и пыли, кое-где виднелись седые пряди — то ли от пыли, то ли от того, что война старила быстрее времени. Чёрная мантия прорвалась местами, под тканью угадывались тёмные пятна — кровь, своя или чужая, она не могла разобрать. На носу красовался порез — неглубокий, но неприятный, из которого ещё сочилась кровь, смешиваясь с потом и грязью. — Мерлин! — воскликнула девушка, хлопая себя по карманам в поисках палочки. Пальцы дрожали, не слушались. Она подбежала к шкафчику, где хранились запасы, призывая зелья и бинты дрожащими руками. — Что… где вас так? Парни переглянулись. Этот взгляд был красноречивее любых слов — в нём смешались вина, усталость и нежелание говорить. Словно они спрашивали друг друга, что рассказать, а что оставить при себе. — Мы были на задании, — замямлил Гарри и замолк, уставившись в пол. Его плечи опустились, и вдруг он показался ей таким маленьким — не физически, а внутренне.  — Все живы? — первое, что пришло на ум девушке. Она говорила, а сама уже доставала из ящика пузырьки, смачивала марлю, раскладывала бинты. Действовала механически, как учили — быстро, чётко, без лишних движений. Но внутри всё дрожало. Гермиона опустилась на корточки перед Роном, осторожно подняла марлю к его лицу. — Сейчас будет больно, — предупредила она. — Ауч, — сквозь зубы прошипел Уизли, и его рука дёрнулась, будто он хотел оттолкнуть её, но сдержался. — Не знаю… — Гарри потёр переносицу, и в этом жесте было столько усталости, сколько может быть у человека, который слишком долго нёс на себе чужие жизни. — То есть… мы сражались почти полным составом. Римус расставил по периметру бомбы. А когда активировал, приказал аппарировать в безопасные места. — И вы аппарировали? — спросила Гермиона, не поднимая головы. Она продолжала обрабатывать раны Рона, пальцы её двигались быстро, привычно, но в груди разливался холод. — Не все, — тихо ответил Гарри. На шум прибежала Джинни, на ходу запахивая халат. Она ещё была сонной — глаза слипались, волосы торчали в разные стороны, — и медленно осматривала парней, будто не верила тому, что видит. — О мальчики! — сонливость девушки сошла сразу же, как она осознала происходящее. Она метнулась к Гарри, схватила заживляющее зелье и, приложив марлю к ссадине на его носу, принялась обрабатывать рану. Её руки дрожали, но она держалась. Гермиона подняла глаза на Гарри. — Кто не вернулся? — спросила она, и голос её был чужим, надломленным. Гарри опустил взгляд. — Мы не знаем, — сказал он. — Пока не знаем. Нас разбросало по разным точкам. Мы с Роном аппарировали вместе. Остальных… ещё ищут. — Римус? — спросила Джинни. — Жив. Я видел, как он аппарировал в последний момент. Но… — Гарри замолчал. — Что? — почти выкрикнула Джинни. — Он был ранен, — тихо сказал Гарри. — Я видел кровь. Много крови. В комнате повисла тишина. Только потрескивание камина нарушало эту тягучую, давящую пустоту. Гермиона закончила обрабатывать раны Рона, отступила на шаг. Её руки дрожали — не от усталости, от того, что она боялась спросить. От того, что уже знала ответ. — Сильно болит? — спросила она, и тут же покачала головой, понимая, насколько глупым был вопрос. Его лицо было похоже на карту чужой боли — багровые пятна, рассечённая бровь, заплывший глаз. — Выпей, — она протянула ему кровоостанавливающее зелье. — И ты тоже, — повернулась она к Гарри, вкладывая в голос твёрдость, которой не чувствовала. — Спасибо, — одними губами улыбнулся Гарри кривой, измученной улыбкой, и принял флакон. Уизли молча взял зелье. Их пальцы не соприкоснулись — он специально взял так, чтобы не касаться. Выпил залпом, даже не поморщившись, и уставился в пол, не глядя в глаза девушке. — Рон, — позвала она тихо. — Что-то ещё беспокоит? Давай я проведу диагностику. — Нет, — ответил он, и голос его был глухим, чужим. — Этого достаточно. Гермиона пристально смотрела на друга. Вглядывалась в его лицо — в то, как он сжимает челюсть, как желваки ходят ходуном, как пальцы, сжимающие край дивана, побелели. Он что-то не договаривал. Что-то, от чего у неё внутри всё холодело. — Мы пойдём к Джеймсу, — Гарри взял за руку Джинни, которая уже взяла с тумбочки заживляющую мазь. Её лицо было бледным, но она не плакала. Не сейчас. — Вам есть о чём поговорить, — бросил Гарри на прощание и кинул тяжёлый взгляд на Рона. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Гермиона и Рон остались вдвоём. Она села в кресло напротив, положила руки на колени. — Рассказывай, — сказала она. Не спросила — потребовала. Рон молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. — Я видел его, — сказал он наконец, и голос его сорвался. — Кого? — Малфоя, — выдохнул он, и это имя прозвучало как проклятие. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. — Где? — спросила она, и её голос был чужим, надломленным. — В Румынии, — он тяжело выдохнул. — Гермиона, мы атаковали Пожирателей в Румынии. Гермиона ахнула, прикрыв рот ладонями. Воздух кончился в лёгких. Румыния. Там, где Блейз и Тео. Там, где, возможно, был и Драко. Её сердце забилось где-то в горле. — Рон… — Мы сражались бок о бок с Гарри, — продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Римус строго приказал не отходить от своих напарников. Он замолчал, сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Но краем глаза я увидел Пожирателя. Он шёл на мистера Шерли, нового детектора Дурмстранга… Я встал у него на пути. Мы сражались. И сам не знаю, как оказались далеко от места битвы. В каком-то разрушенном доме. Уизли отвёл взгляд, а после откинул голову назад, будто пытался удержать что-то, что рвалось наружу. — Рон, что было дальше? — с нетерпением, почти со страхом спросила девушка. — Я ранил его, выбил палочку из его рук, — Рон говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя с мясом. — Он упал. Я подошёл, думал — всё, готов. Без сознания. Рон сжал кулаки, костяшки побелели. — Но этот ублюдок… он ждал. Лежал, притворялся, а сам копил силы. Как только я наклонился, он взорвался. Подскочил, вцепился мне в руку, выкрутил палочку. Я даже не понял, как это произошло — так быстро. — И что было дальше? — голос Гермионы дрожал, но она не могла остановиться. — Он отбросил мою палочку в сторону. Встал напротив. Ухмыльнулся. И снял маску. Гермиона затаила дыхание. — Это был Драко? — спросила она, хотя уже знала ответ. Рон посмотрел на неё. В его взгляде было столько всего, что она не могла разобрать. — Да, — сказал он. — Это был он. Рон замолчал, сглотнул. — Он был весь в крови, — сказал он тише. — Не моей. Своей. Я его ранил раньше — в плечо. И в бок, кажется. Но он стоял. Смотрел на меня… и улыбался. Как сумасшедший. — Что ты сделал? — спросила Гермиона. — Я бросился на него. С кулаками. Не помню, как оказался на нём, как ударил первый раз. Я просто… я хотел его уничтожить. За всё. За тебя. За войну. За то, что он сделал с нашей жизнью. Его голос сорвался. — Он был сильным, — признал Рон. — Я думал, что после ранений он будет слабее, но нет. Он уворачивался, бил в ответ, ломал мне рёбра — я это потом понял, когда дышать стало нечем. Мы катались по полу, били друг друга… не жалея ни себя, ни его. Я слышал, как хрустят кости, чувствовал вкус крови, но не мог остановиться. И он — тоже. Мы оба хотели одного. — Так это он так тебя побил? — воскликнула она, и в её голосе смешались ужас, гнев и что-то ещё, чему она не хотела давать названия. — Да, — Рон усмехнулся — криво, горько, и в этой усмешке было столько всего, что у неё сжалось сердце. — Но я смог дотянуться до палочки. Откинул его. А после пустил Бомбарду в стену. — Что с ним? — испуганно спросила Грейнджер, и её руки сами собой прижались к животу. В голове билась одна мысль: он жив? Он жив? Рон замялся. Его лицо — разбитое, опухшее — исказилось гримасой боли. Не физической. Той, которая внутри. Он встал с дивана, и его движения были резкими, нервными. Прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. — Ты спрашиваешь, что с ним? — его голос взлетел, сорвался на крик. — Гермиона, он чуть не убил меня! — А ты хотел убить его! — Она поднялась с кресла, и их разделяло всего несколько шагов. Её голос дрожал, но в нём звенела сталь. — Ты знал, что это Драко? Ты изначально пошёл на него, потому что знал, кто это! — Я… — Рон отступил, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не видела в нём никогда. Страх? Вина? — Гермиона… — Что с ним? — повторила она, перебив его. Ей не хотелось слушать его оправдания. Не хотела слышать, как он будет объяснять, почему набросился на Драко. Она хотела ударить. Накричать. Сбежать. Всё сразу. Её трясло. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони. — Я не знаю, — сказал Рон, и его голос был тихим, почти неслышным. — Римус приказал всем аппарировать. — И ты бросил его там? — спросила она, и слёзы хлынули из её глаз. Горячие, солёные, бесконечные. — Я не мог остаться, — его голос сорвался. — Гермиона, это чёртов Драко Малфой! И если ты слушала меня, то слышала — он тоже хотел меня убить! — Нет, Рон… — Она покачала головой, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я… я не хочу. Я не хочу тебя видеть. Голос её был отрешённым, чужим. Будто она говорила не с ним, а с кем-то, кто стоял за его спиной. — Миона… — он протянул руку, но она отшатнулась. Как от огня. Как от того, кто мог причинить боль. Её лицо исказилось — не гневом, нет. Чем-то пострашнее. Разочарованием. Болью. Тем, что она не могла простить. И не могла забыть. — Не подходи, — сказала она, и её голос был ледяным. Рон замер. Его рука так и осталась висеть в воздухе. Она отвернулась. Выбежала из комнаты. Её шаги затихли в коридоре. Рон остался стоять посреди гостиной, глядя на дверь, за которой исчезла Гермиона. Его кулаки были сжаты, челюсть напряжена, но в глазах — в том единственном, который ещё мог видеть, — плескалась такая боль, что у любого, кто бы это увидел, сжалось сердце. Грейнджер выбежала на улицу, не разбирая дороги, не чувствуя ног. Халат путался в коленях, ветер хлестал по лицу, но она не останавливалась. В груди клокотало что-то тяжёлое, чёрное, что не давало дышать. Выйдя, девушка тяжело глотала воздух, но его всё равно не хватало. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Она сжала живот руками, защищая то единственное, что оставалось светлым, и побрела вперёд, сама не зная куда. Она сама не поняла, как оказалась на скамейке у небольшой реки. Луна освещала лес — серебряная, холодная, равнодушная. Вода тихо журчала, перекатываясь через камни, и в этом звуке было что-то успокаивающее. Гермиона смотрела на тёмную гладь и не видела ничего. Перед глазами стояло лицо Рона — разбитое, искажённое болью. И лицо Драко — того, кого она не знала, жив ли он. Шаги за спиной она услышала не сразу. Только когда кто-то сел рядом, она вздрогнула и обернулась. Гарри положил ей руку на плечо, мягко сжал и сел рядом. Не спрашивая. Не требуя объяснений. Просто — рядом. —  Гарри- всхлипнула она и прижалась к нему. Друг обвил её руками и поглаживал, успокаивая. Они помолчали. Луна отражалась в воде, разбиваясь на тысячи серебряных осколков, и в этом дроблении было что-то невыносимо правильное — будто сама природа показывала ей, как хрупок мир, как легко он рассыпается на части. — Так злюсь на него… — прошептала она, и в её голосе не было злости — только усталость и та глухая, щемящая боль, которая не проходит, даже когда знаешь, что правда на чьей-то стороне. — Я знаю… — Гарри устало выдохнул, и в этом выдохе было столько всего, что она не могла разобрать. — Рон поступил неправильно, но… — он замолчал, подбирая слова, которые не ранили бы, но были честными, — Гермиона, как мир, как люди смогут простить ему так просто всё содеянное? Даже если он делал это, чтобы защитить семью? Гермиона опустила голову. Она знала. Знала, что Драко убивал. Знала, что его руки в крови, и никакая любовь не смоет этого. Знала, что когда война закончится — если она закончится, — ему придётся отвечать. И она не знала, сможет ли быть рядом. И захочет ли он, чтобы она была рядом. — Я понимаю, Гарри, — сказала она, и её голос дрожал. — Я знаю это. Но Рон… я же рассказала ему всё. Он обещал. — Когда ты пропала, — тихо сказал Гарри, и его голос стал глуше, будто он сам не хотел вспоминать, — он месяцами искал тебя. Не спал. Допрашивал Пожирателей, используя не самые гуманные методы. Ему было нелегко. А когда мистер Уизли начал снова терять память… — он замолчал, сглотнул. — Гермиона, это добило его. Грейнджер прикрыла глаза руками. Не потому что не хотела видеть — потому что не хотела, чтобы Гарри увидел её слёзы. — Гермиона, — продолжил Поттер, и его голос был глухим, надломленным, — даже если мы убьём Волан-де-Морта, мы уже проиграли. Она подняла голову. Он смотрел куда-то вдаль, на тёмную гладь реки, на луну, на лес — на всё, что не могло дать ответов. — Никто из нас не будет прежним, — сказал он. — Война уничтожила нас. Рона переполняет агрессия, он не может спать, не может молчать, не может смотреть на пленных без ненависти. Молли улыбается каждый раз, когда видит нас, но все мы знаем, что это не улыбка. Это маска. Он замолчал на секунду, собираясь с силами. — Джордж шутит и говорит, что всё в порядке, что Фред вернулся, а значит, всё позади. Но это не так. Фред больше не тот весельчак с раскрытой душой. Он смотрит в одну точку, молчит и не говорит, что с ним случилось. А Джордж… Джордж делает вид, что ничего не замечает. Он провёл рукой по лицу. — Римус разрывает своё сердце между руководством Орденом, семьёй и гуманностью. Он не спит по ночам, потому что боится, что завтра кто-то умрёт по его вине. А Тонкс… Тонкс меняет цвет волос так часто, что я перестал запоминать. Она пытается быть сильной, но я вижу, как она смотрит на Тедди, когда думает, что никто не видит. Гарри повернулся к ней. В его глазах, освещённых луной, была такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Джинни всё так же язвит и улыбается, — сказал он тихо. — Но я знаю, что она сломалась. Она не спит, потому что боится, что я не вернусь. Она не ест, потому что не может. Она держится ради Джеймса, но внутри неё пустота. Он замолчал. Его пальцы сжали край скамейки. — И даже ты уже не та Гермиона, — сказал он. — Ты стала жёстче. Ты принимаешь решения, которые раньше не приняла бы. Ты идёшь на компромиссы, которые раньше считала неприемлемыми. — Пока мы живы, у нас есть шанс, — сказала она, и это было ложью. Она знала это. Он знал это. Они оба знали, что уже никогда не будут прежними. — Но сейчас мы должны собраться и быть командой, — продолжила он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Если мы распадёмся, Змею не нужно будет даже прикладывать усилий, чтобы уничтожить нас. Она закрыла глаза. Представила Рона — красного, взъерошенного, с безумным взглядом, который она видела у него всего несколько раз. Представила, как он кричит на пленных, как сжимает палочку, как не может спать по ночам. Представила, что он чувствует, когда смотрит на неё и понимает, что она выбрала не его, не друзей, а из врага. — Я не знаю, как быть, — прошептала она. — Я люблю Драко. Я люблю вас. И я не хочу выбирать. Гарри занервничал. Она почувствовала это по тому, как он заёрзал на скамейке, как его пальцы сжали край сиденья. — Ты думаешь, что все мы переживём эту войну? — спросил он, и в его голосе не было надежды — только вопрос. — Я сделаю всё, чтобы пережили, — ответила она, и в её голосе зазвенела сталь. Та самая, которая когда-то заставляла её не сдаваться даже в самые тёмные времена. — И как ты планируешь жить с Драко? — с осторожностью начал Поттер. — Если его не убьют, то будут судить. — Я не знаю, — честно сказала она. — Но я не брошу его. Не после всего. — Даже если он сядет в Азкабан? И это в лучшем исходе. — спросил Гарри, и в его голосе не было осуждения — только усталая, выжженная реальность, от которой никуда не деться. — Не сядет, — ответила Гермиона, и в её голосе зазвенела та самая сталь, которую он знал с первого курса. — Ты уже что-то придумала? — спросил Гарри, и в его голосе появилась лёгкая ирония — не злая, скорее удивлённая. — Да, — твёрдо сказала она. — Он не должен страдать после всего, что он сделал для нас, для Ордена. Он страдал все эти годы, разве этого недостаточно? Гарри повернулся к ней. В его глазах, освещённых луной, было столько всего, что она не могла разобрать. — Ты говоришь о Малфое, — тихо сказал он. — О человеке, который пытал и убивал и сделал себе на этом имя. — Я говорю о человеке, который рисковал жизнью, чтобы спасти Фреда, — ответила она. — Который сливал информацию Ордену, был шпионом. Который защищал меня от Макнейра. Который… — Хватит, — перебил Гарри, и она замолчала. — Я знаю. Я всё знаю. Но мир не знает. И ему будет плевать на твои аргументы. — Тогда я сделаю так, чтобы ему не было плевать, — сказала она. — Я найду способ. Гарри смотрел на неё долгие секунды. А потом усмехнулся — устало, но почти тепло. — Другого я и не ожидал — сказал он. Они снова замолчали. Луна плыла по небу, отражаясь в воде, и в этой тишине было что-то правильное. Что-то, ради чего стоило бороться. Он кивнул. Встал, протянул ей руку. — Идём, — сказал он. — Холодно. Ты замёрзнешь. — Иди, — она подняла на него голову, и в её глазах, красных от слёз, было столько усталости, боли, отчаяния. — Тебе нужно отдохнуть. А мне… подумать. — Давай я останусь с тобой, — парень уже хотел занять своё место на скамейке, но она остановила его жестом. — Нет, — твёрдо сказала Грейнджер. — Ты устал. И я… я хочу побыть немного одной. — Точно? — Гарри склонил голову, вглядываясь в её лицо. — Да, Гарри, иди уже. Джеймс скучает по тебе. — Ладно, — он замер на секунду, будто не решаясь уйти. — Но если что — я в доме. И ты всегда можешь поговорить со мной. — Я знаю, — кивнула она. Гарри медленно направился в сторону дома. Его фигура — уставшая, сгорбленная — растворилась в темноте. Хлопнула дверь. Тишина. Гермиона осталась одна. Она достала палочку. Сжала её. Дерево было тёплым, почти горячим — будто чувствовало её боль, её страх, её отчаянную надежду. Она обдумывала одну и ту же мысль, крутила её в голове, как заевшую пластинку, поглаживая уже нагретое древко. Она сосредоточилась. Вспомнила лучшие моменты своей жизни. Первое, что пришло на ум — Хогвартс. Большой зал, свечи, парящие в воздухе, Гарри и Рон, смеющиеся над чем-то глупым. Но следом — тьма. Пожиратели. Кровь. Крики. Она отогнала эти образы, попробовала снова. Библиотека. Тишина, запах старых книг, уют. Но тут же — камера Кингсли, пленный Пожиратель, его крик, когда она сломала его разум. Она пыталась снова и снова. Хорошие воспоминания тонули в плохих, как светлые пятна в чёрной грязи. Магия не поддавалась, не хотела слушать. Словно сама тьма, въевшаяся в её душу, мешала свету пробиться. Гермиона закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И подумала о Драко. Не о том, кем он был. Не о том, что он сделал. О нём. О деталях, которые она собирала, как драгоценные камни: морщинка между бровями, когда он сосредоточен; его голос, низкий и хриплый, когда он звал её по имени; его руки, которые однажды дрожали, когда он коснулся её щеки. И вот оно. Воспоминание. Они на берегу. Жарят сосиски. Вокруг — друзья, море, ветер. Драко смеётся. Не вымучено, не по-малфоевски — по-настоящему. Его глаза блестят, и он смотрит на неё так, будто она — всё, что имеет значение. Свет. Чистый, яркий, настоящий. Серебряная выдра вырвалась из кончика палочки, закружилась вокруг неё, оставляя за собой шлейф искр. Она была прекрасна — живая, светящаяся, материальная. Гермиона смотрела на неё как в первый раз, забывая, что это её собственная магия. Она никогда не переставала удивляться именно этому заклинанию — такому светлому, такому чистому. Единственному, что не запятнала война. Выдра остановилась напротив неё, склонив голову, словно спрашивая: «Что прикажешь?» — Найди Драко, — сказала Гермиона, и её голос дрогнул. — Но не подходи к нему, пока он не останется один. Она сжала халат на колене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — И передай ему сообщение. — Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — И вернись, даже если не найдешь его. Выдра сверкнула серебряными глазами и растворилась в ночи. Гермиона осталась одна. Холод пронизывал до костей, но она не замечала. Она смотрела в темноту, туда, где исчез её патронус, и ждала. Ждала, как умела. Как всегда. *** — Чёртов Уизел, — выплюнул Драко, шипя от боли. Его голос был глухим, сдавленным, будто каждое слово давалось ему через силу. Нога была сломана — Блейз наложил шину, обработал рану и дал ему экстра-костерост. Однако это была не самая приятная процедура: кости сращивались быстро, и это было вдвойне больнее обычного. Он сжимал подлокотник кресла так, что костяшки побелели, но ни звука больше не издал. Парни сидели в каком-то разрушенном доме на окраине Бухареста. Вокруг — обломки стен, выбитые окна, запах гари и пыли. Где-то наверху скрипела сорванная ставня, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Половина их отряда осталась лежать на главной площади города. Точнее — их останки.  Тео успел схватить Драко за шиворот и аппарировать за секунду до того, как взрывная волна накрыла их. Блейзу и Нотту тоже изрядно досталось, но они смогли быстро восстановиться благодаря арсеналу зелий, предусмотрительно положенных Морвенной. — Я убью его, когда найду, — прорычал Драко, и в его голосе не было сомнений. — Не-а, — покачал головой Тео, попивая огневиски. Он сидел на подоконнике, свесив ноги, и смотрел на тёмный город. — Где он его взял? — промелькнуло в голове Драко. — Он же друг Грейнджер, а значит, ты его не тронешь. Ради неё и всё такое. — Он. Хотел. Меня. Убить, — прорычал Малфой, и каждое слово было пропитано такой ненавистью, что Тео невольно отставил бутылку. — Парни, план по убийству Уизли сейчас не в приоритете, — вмешался Блейз. Он стоял у окна, вглядываясь в темноту, и его профиль на фоне разбитого стекла казался высеченным из камня. — Мы потеряли страну. Он повернулся к Драко, и в его глазах была такая усталость, какой Тео не видел в нём никогда. — И Гермиона «сбежала». Он убьёт тебя, Драко. — Возможно, — слишком спокойно сказал Драко, и в этом спокойствии было что-то пугающее. — Выкручусь. Сначала я найду рыжего. И только потом умру. — Шутишь, значит, тебе уже лучше, — Нотт протянул бутылку Драко. — Выпей и остынь, друг. Малфой резко выхватил бутылку из рук Тео и сделал несколько больших глотков. Огневиски обжёг горло, разлился теплом по груди, но не заглушил ни боли, ни ярости. — Ты что, взял с собой огневиски? — вопросительно посмотрел Блейз на Нотта. — И не зря, — Тео пожал плечами. — Как видите, пригодился. Помирать трезвым слишком скучно. Драко усмехнулся — криво, зло, но в этой усмешке было что-то живое. В комнате повисла тишина. Только ветер завывал в разбитых окнах, да где-то вдалеке слышались сирены — маглы, наверное, тушили пожары. — Ладно, — сказал Тео, поднимаясь с подоконника. — Тогда нам нужно разработать план. И найти способ выбраться из этой дыры. — Уже нашёл, — ответил Драко, доставая из кармана серебряный брелок. — Портключ. Морвенна подготовила на всякий случай. — Твоя домовиха — гений, — покачал головой Блейз. — Знаю, — ответил Драко. — Держитесь. Они взялись за брелок. Мир сжался в точку.  Они оказались в Лютом переулке. С начала войны здесь стало тихо и малолюдно. Очень тихо. Слишком тихо для места, которое когда-то гудело голосами, звоном кнатов и запахом свежих зелий. Теперь здесь пахло пылью, страхом и чем-то ещё — тем, от чего по коже бежали мурашки. Волшебники перестали продавать и выходить на улицы. Многие боялись не вернуться. Оставшиеся либо прятались по домам, либо уже были мертвы. Место превратилось в скопище маргиналов и Пожирателей. Чёрные мантии мелькали в тенях, между обветшалыми зданиями, у входов в подворотни. Тишина была напряжённой, готовой в любой момент взорваться криком или вспышкой заклинания. Работали лишь несколько пабов и магазинчиков с тёмными артефактами — те, кто торговал тем, о чём раньше не говорили вслух, — и банк Гринготтс, чьи двери, казалось, были наглухо заколочены, но всё же открывались для избранных. — Ух, милое местечко, — осмотрелся Тео, и его голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине. — Может, прошвырнёмся по магазинчикам, а? Как раньше… купим новые мётлы? Блейз усмехнулся — но усмешка вышла кривой, натянутой. — Ты в своём уме, Нотт? Здесь сейчас не продают мётлы. Здесь продают то, от чего у тебя волосы встанут дыбом. — А мне всегда хотелось что-нибудь эдакое, — парировал Тео, но в его голосе не было прежней лёгкости. Только привычная маска, которую он носил даже здесь. Драко молчал. Он смотрел на Лютый переулок — на вывески, которые когда-то ярко горели, а теперь едва мерцали, как умирающие светлячки. На окна, заколоченные досками, на двери, которые больше не открывались. Его взгляд скользнул по теням, по Пожирателям, которые провожали их настороженными взглядами, по лицам, которые он узнавал — и не хотел узнавать. Драко нецензурно выругался, хватаясь за ногу. Любая аппарация со сломанными костями, пусть и почти восстановившимися, была крайне опасной и болезненной. — Можем присесть. Вон там отличная кафешка, — указал Нотт на полуразрушенный домик с яркой вывеской, которая когда-то, наверное, манила прохожих. Теперь она висела криво, краска облупилась, и только название ещё можно было прочитать. — Была отличная. — Всё нормально, — Драко прошёл вперёд, стиснув зубы. — Идём. Он замер на месте как вкопанный. Губы сжались в тонкую полоску, на лбу выступила испарина. Тео и Блейз переглянулись, не понимая, что происходит. — Вовремя, — выругался он, обнажая руку с меткой, которая начала гореть. Чёрный, пульсирующий знак горел на его бледной коже, отдаваясь болью в плечо, в грудь, в самую душу. — Ему уже доложили, — сказал очевидную вещь Забини, и его голос был тихим, почти безжизненным. — Я должен идти, — Драко уже повернулся. — Ты можешь не вернуться, — Тео скрестил руки на груди, и его лицо обрело серьёзный и взволнованный вид, который был редкостью для него. Вечный шут исчез, сменившись человеком, который боялся. По-настоящему. — Мы пойдём с тобой, — предложил Забини, делая шаг вперёд. — Если что-то пойдёт не так… — То что? — усмехнулся Малфой, и в этой усмешке не было веселья. — Умрёте там со мной? Он покачал головой. — Нет. Я пойду один. А вы возвращаетесь. Только проследите, чтобы не было хвоста, — он оглянулся по сторонам, сканируя каждый угол, каждую тень. — И что нам сказать им? — приподнял брови Блейз. — Правду, — ответил Драко. — Но не всю. Грейнджер нельзя волноваться. — Пфф, — засмеялся Тео, но смех вышел нервным, срывающимся. — Тогда нам нужно молчать.  — Поэтому вы ничего не скажете, — Драко посмотрел на них в упор. — Скажете, что я вернусь. И что не стоит волноваться. — А если не вернёшься? — тихо спросил Блейз. Драко промолчал. Отвернулся. Его плечи были напряжены, спина — прямая, как струна. В этой позе было столько решимости, что у Блейза сжалось сердце. — Я бы не пошёл на всё это без козыря в кармане, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер появилось что-то живое. Почти насмешливое. — Драко… — начал Тео, сделал шаг вперёд, но Малфой уже шагнул в темноту. — Идите, — повторил он, не оборачиваясь. — Я справлюсь. Его фигура растворилась в тенях Лютого переулка. Метка на его руке горела всё ярче, отбрасывая багровые отсветы на мостовую, на стены, на их бледные лица. Где-то вдалеке закричала сова — и этот крик был похож на предупреждение. — Он не вернётся, — сказал Тео, и в его голосе не было привычной насмешки. Только пустота. Та самая, которая появляется, когда слишком долго ждёшь и слишком часто теряешь. — Вернётся, — ответил Блейз, и его голос был твёрже, чем он себя чувствовал. — Должен. Они стояли посреди пустого переулка, глядя в темноту, где исчез их друг. Ветер шевелил обрывки газет, гнал пыль по мостовой, и где-то вдалеке слышались шаги — чужие, опасные. — Если он не вернётся, — сказал Тео, и в его голосе не было привычной насмешки, — я убью его сам. Он достал палочку из кобуры — резко, с нервной, не свойственной ему порывистостью. В этом жесте было столько отчаяния, что Блейз на секунду замер. — Заглянем ещё в одно местечко, прежде чем аппарировать, — прервал его Забини, и его голос звучал ровно, будто он предлагал зайти в паб после работы. — Захотелось прогуляться по разрушенному городу? — Тео попытался снова шутить, но улыбка вышла кривой, натянутой, а голос сорвался на хрип. — Поностальгировать? Блейз ничего не ответил. Просто пошёл вперёд, и Тео нехотя поплёлся за ним. Вид у некогда славного Лютого переулка был ужасен. Витрины разбиты, вывески сорваны, кое-где стены зияли чёрными провалами после взрывов. Трудно было представить, что когда-то здесь собирались толпы волшебников, что дети рвались сюда за своей первой палочкой, а старики — за редкими ингредиентами для зелий. Всё это разрушила война. Пройдя несколько переулков, Нотт насторожился. Его шаг стал тише, голова чуть повернулась, будто он прислушивался к чему-то, чего не слышал Блейз. — Тебе не кажется, что за нами кто-то идёт? — прошептал он, не оборачиваясь. — Выключи свою паранойю, — ответил Забини, даже не замедляя шага. — Здесь некому идти за нами. Тео резко развернулся и пустил Бомбарду в мусорные баки. Взрыв разнёс ржавое железо в щепки, звук эхом отразился от стен и затих. Ничего. Тишина. — Ладно, — выдохнул он, опуская палочку. — Ты прав. Блейз свернул на лестницу, ведущую вниз. Ступени были каменными, стёртыми, с выбоинами, в которых застоялась вода. Коридоры тянулись под землёй, словно паутина в заброшенном доме, но Забини шёл уверенно, не останавливаясь, будто знал этот путь наизусть. После третьего поворота они оказались у непримечательной двери. Тёмное дерево, обитая железом, без ручки, без замочной скважины. Только едва заметные руны, вырезанные по периметру. Блейз вычертил несколько знаков палочкой, и дверь со скрипом распахнулась. — Интересненько, — пропел Тео, заглядывая внутрь. Они оказались в небольшом магазинчике. Здесь было тесно — стеллажи с артефактами громоздились друг на друге, свитки лежали навалом, а воздух был таким густым от магии, что её можно было пить. На стенах висели обереги — старые, пыльные, некоторые с едва заметным свечением. Запах тёмной магии пропитывал лёгкие, оседал на языке горьким привкусом. Нотт подошёл ближе к кукле с длинными белыми волосами и неестественно ослепительной внешностью. Её стеклянные глаза смотрели прямо на него, и в этом взгляде было что-то неправильное, пугающее. — Да она вылитая Дафна, — усмехнулся Тео, беря куклу в руки. Кукла была тяжёлой, холодной, и её длинные волосы скользили между пальцами, как живые. Руку словно обожгло от количества сосредоточенной в ней магии. — Вот только в ней зла больше, чем в Тёмном Лорде. Он бросил её обратно на полку, и та глухо стукнулась о дерево. — Блять, Нотт, не трогай здесь ничего, — склонил голову Блейз устало. В его голосе не было злости — только та глухая, выжженная усталость, которая бывает после всего. — Могу я вам помочь, господа? — раздался мелодичный голос. Из-за прилавка вышел невысокий мужчина. Лет семидесяти, с длинными седыми волосами, собранными в низкий хвост, и глазами цвета старого янтаря. Он был одет в простую, но дорогую мантию тёмно-синего цвета, расшитую серебряными нитями. На пальцах блестели перстни — старые, с крупными камнями, которые, казалось, пульсировали в такт его дыханию. — Ищем кое-что, — ответил Блейз, не вдаваясь в подробности. — Для друга. — Для друга? — переспросил старик, и его голос был таким мягким, таким убаюкивающим, что Тео на секунду забыл, где они находятся. — В Лютом переулке редко ищут что-то для друзей. Обычно — для врагов. — Мы необычные клиенты, — усмехнулся Тео, и в его голосе на секунду вернулась привычная лёгкость. — Это я уже понял, — ответил старик, прищурившись, и его янтарные глаза блеснули в тусклом свете. — Что именно вам нужно? — Защиту, — сказал Блейз, не отводя взгляда. — Могу предложить вам обереги, — старик повёл рукой вдоль полки, где на бархатных подушечках лежали маленькие амулеты, — канадские камни, слёзы единорога… Есть ещё отличные защитные фигурки из черёмухового дерева. Весьма действенные… — Нет, — перебил Забини, и его голос стал твёрже. — Нам нужно что-то посерьёзнее. Старик сглотнул. Адамова косточка дёрнулась на его морщинистой шее, но он сохранил невозмутимость. Только пальцы, лежавшие на прилавке, слегка дрогнули. — Боюсь, что больше не могу ничем вам помочь, — сказал он, и его мелодичный голос стал чуть ниже. — Это всё, что есть. Времена нынче трудные. — Но не для торговцев тёмными артефактами, — Забини сделал шаг вперёд к старику. Расстояние между ними сократилось до метра, и в этом движении было столько уверенности, что старик невольно отступил на полшага. — Нам нужен амулет Близнец. Старик замер. Его лицо, и без того бледное, стало белее мела. — Молодые люди, — произнес он, и в его голосе впервые за вечер послышались нотки страха, — к сожалению, я не располагаю им. Это уж слишком большая диковинка. Даже в былые времена такие артефакты были редкостью, а сейчас… — А сейчас, — перебил Тео, подходя ближе, — вы можете сделать вид, что забыли, где он лежит, или мы сами поищем. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — У нас мало времени, уважаемый. И мы не любим повторять. Старик смотрел на них долгие секунды. Его взгляд перебегал с одного на другого, будто искал выход, слабину, возможность отказать. Пальцы нервно перебирали край прилавка, а янтарные глаза сузились, став похожими на две щёлочки. — Зачем он Тёмному Лорду? — неожиданно спросил старик, и в его голосе послышалось что-то, чему Блейз не мог найти названия. Не страх — осторожность. — Он не для него, — коротко ответил Забини. — Только его прихвостни осмеливаются ходить здесь, — старик сделал паузу, и его взгляд стал тяжелее. — Да, — Блейз шагнул ближе, нависая над прилавком. — Но он нужен мне. И я не люблю ждать. Тишина. Густая, тягучая, как патока. Старик смотрел на Блейза долгие секунды, и в его глазах медленно угасал страх, уступая место чему-то другому — расчёту, осторожности, старческой хитрости. — Хорошо, — сказал он наконец, и его голос снова стал ровным, почти мелодичным. — Но он стоит целое состояние. Есть ли у вас такие деньги? Тео усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой, полной того напряжения, которое копилось последние часы. — Ты ещё и торгуешься? — он сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвенела сталь. — А знает ли Тёмный Лорд про твой маленький бизнес у него под носом? — Тео, — остановил его Блейз, и в его голосе не было злости — только усталое предупреждение. Он повернулся к старику, и его лицо было спокойным, почти приветливым. Но в глазах читалось то, что заставило старого торговца невольно отступить на шаг. — Могу предложить в обмен лучезарную вуаль, — сказал Блейз. — Сможешь легко скрыться, если тебя вдруг раскроют. — Это угроза? — прищурился старик, и его пальцы, лежавшие на прилавке, дрогнули. — Ещё нет, — спокойно ответил Забини. — Это предложение. Старик смотрел на него долгие секунды. Его взгляд скользнул по лицу Блейза, по сжатым кулакам Тео, по их палочкам, которые они даже не пытались спрятать. — Лучезарная вуаль, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Редкая вещь. Где вы её взяли? — Не важно, — ответил Блейз. — Важно, что она у нас. И что вы получите её сегодня, если согласитесь. Старик замолчал. В маленьком магазинчике стало тихо — только пыль кружилась в луче единственной лампы, да где-то за стеной скрипели половицы. — Покажите, — сказал он наконец. Блейз достал из внутреннего кармана небольшой свёрток из чёрного шёлка. Развернул. Вуаль переливалась в тусклом свете, отбрасывая радужные блики на стены, на потолок, на их бледные лица. Старик протянул руку, но Блейз не отдал. — Сначала амулет, — сказал он. Старик кивнул. Повернулся к стене, нажал рычаг, полка выдвинулась, он снял с неё небольшой, потёртый футляр из чёрного дерева и протянул Блейзу. — Забирайте. Блейз открыл футляр. Внутри, на тёмном бархате, лежал амулет в виде переплетённых драконов, с глазами из маленьких рубинов. Он пульсировал слабым, тёплым светом — будто дышал. — Хорошо, — сказал Блейз, закрывая футляр. — Теперь ваш черёд. Он протянул вуаль. Старик взял её дрожащими руками, и в его глазах мелькнуло что-то — благодарность? страх? надежда? — Да хранит вас магия, — прошептал он. — Она нас не очень любит, — усмехнулся Тео. — Но спасибо. Они вышли. Дверь за ними закрылась с тихим, почти неслышным щелчком, и в тусклом свете Лютого переулка снова повисла тишина. — И зачем тебе эта безделушка? — спросил Тео, сжимая палочку. Он говорил небрежно, но в его голосе слышалось напряжение, которое он пытался скрыть. — Нужна, — только и ответил Блейз, не оборачиваясь. — Информативненько, — усмехнулся Нотт, ускоряя шаг. — Знаешь, а вы с Драко так похожи. Секреты, мина вместо лица, короткие фразы там, где нужен полный ответ. Будто вы оба решили, что молчание — это единственный способ не сойти с ума. — Нотт, — Блейз посмотрел на друга устало, и в его глазах была такая глубокая, выжженная усталость, что Тео на секунду замолчал. — Просто идём. Они подошли к окраине городка. Здесь, на границе Лютого переулка, где магия была тоньше, а воздух казался тяжелее, будто сама тьма сгустилась вокруг. Блейз оглянулся, сканируя каждый угол, каждую тень. — Чисто? — спросил Тео. — Да, — ответил Блейз. — Держись. Он уже начал аппарировать, когда Тео краем глаза заметил движение. Тёмная фигура, метнувшаяся из-за угла, бегущая прямо на него. Слишком быстро. Слишком близко. — Блейз! — крикнул он, но мир уже схлопнулся. Нотта завернуло в воронку аппарации, вырвало из реальности, закрутило в бешеном вихре. Он почувствовал, как чья-то рука вцепилась в его мантию, как чужое тело прижалось к нему, как чужое дыхание обожгло шею. А когда он оказался на месте, его отшвырнуло в сторону — так сильно, что он не успел сгруппироваться. Он летел, не видя ни неба, ни земли, только мелькающие ветки, которые хлестали по лицу, рвали одежду, царапали кожу. Ноги, руки, живот — всё горело от ударов. — Сука! — выругался он, пролетая сквозь крону дерева. — Салазар, — послышался голос Блейза откуда-то издалека, полный ужаса. Когда Тео наконец упал на землю — глухо, тяжело, выбив из лёгких весь воздух, — он понял, что они вернулись не вдвоём. Парень тут же вскочил, сдерживая стон, и оглянулся по сторонам, уже готовый вступить в бой. Палочка была наготове, глаза лихорадочно сканировали каждый куст, каждое дерево, каждую тень. Но никого не было. Ни незнакомца в маске, ни Блейза. Только лес, тихий и настороженный, будто затаивший дыхание. Нотт медленно начал двигаться в сторону, откуда, как ему казалось, он услышал голос Блейза. В лесу пели птицы — спокойно, беззаботно, будто не знали, что такое война. Где-то неподалёку журчала река, и этот звук был таким мирным, таким неправильным в этой ситуации, что у Тео свело скулы. Он услышал едва уловимый треск ветки под чьей-то подошвой. Замер. Сердце забилось где-то в горле. Приняв боевую позу, он выскочил из-за дерева, уже готовый атаковать. Палочка была направлена прямо в грудь тому, кто стоял напротив. Забини поднял на Нотта палочку — но тут же опустил, поняв, что это не тот, кого он искал. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, под глазом наливался свежий синяк, которого не было час назад. — Видел его? — спросил Тео, высматривая тени между деревьями. Голос был хриплым, сбитым. — Нет, — ответил Блейз, оглядываясь по сторонам. — А ты? — Только когда мы начали аппарировать. Кто-то вцепился в меня, я не успел рассмотреть. — Пожиратель? — А кто ещё? — Тео усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой. Блейз зло выдохнул. Провёл рукой по лицу, стирая пот. — Дом в пяти минутах ходьбы, — сказал он. — Нужно прийти туда первыми. — Думаешь, он знает? — Не уверен, — Блейз сжал палочку. — Но может случайно найти их. Нельзя рисковать. Парни быстрым, но осторожным шагом направились на запад. Лес вокруг сгущался, ветви сплетались над головой, создавая живой туннель. Где-то вдалеке ухнула сова. Тео постоянно оглядывался, Блейз вслушивался в каждый шорох. Они ускорили шаг. Лес редел, и впереди уже виднелись очертания дома — тёплые огни в окнах, дым из трубы, уютная, почти домашняя картина, которая могла стать ловушкой в любую секунду. — Идём, — сказал Блейз. — Только тихо. И без паники. — Я никогда не паникую, — ответил Тео. *** Драко стоял перед дворцом Тёмного Лорда. Ноги не хотели идти внутрь. Будто приросли к холодным каменным плитам, будто само тело отказывалось подчиняться приказу разума. Он стоял, смотрел на высокие стрельчатые окна, за которыми мерцал тусклый, больничный свет, и собирал себя по кусочкам. Маска. Холодная, непроницаемая, та, которую он носил годами. Он надевал её по частям: сначала — пустота в глазах, потом — сталь в позвоночнике, потом — равнодушие к тому, что будет дальше. В этот раз придётся пройтись по тонкому льду. Нужно показать страх — иначе Тёмный Лорд заподозрит неладное. Но нельзя и сломаться — иначе пытки будут длиться вечно. Нужно балансировать между ужасом и уверенностью, между покорностью и силой. Однако даже это не отменит фирменные пытки. Драко знал. Он всегда знал, что его ждёт. Круциатус, Фибриллус, а может, что-то новое, что Долохов придумал за время его отсутствия. Он должен будет выйти отсюда. Другого варианта не было. Не для него. Для Гермионы. Для ребёнка. Для матери. Для всех, кто ждал. Драко стоял перед дворцом Тёмного Лорда, собирая себя по кусочкам. В голове пульсировала боль, в груди горело, но он знал — должен войти. Должен выжить. Должен вернуться. Неожиданно перед ним материализовалась выдра. Серебряная, светящаяся, живая. Она искрилась в темноте, отбрасывая блики на его бледное лицо. Он узнал её сразу — это был патронус Гермионы. Тот самый, который когда-то кружил вокруг неё в лесу, когда она училась призывать его снова и снова, пока не упала от истощения. Выдра сделала круг по его оси, остановилась у его лица и заговорила голосом Гермионы: — Драко, я злюсь! — голос её дрожал, срывался, но в нём звенела сталь, которую он так любил. — Нет, я в бешенстве от того, что ты не сказал, от того что ты рискуешь и можешь не вернуться. Драко усмехнулся. Несмотря на боль, несмотря на страх, он усмехнулся. Потому что это была его Гермиона. Вся — от первого до последнего слова. — А ещё я скучаю, — продолжала выдра, и голос стал тише, почти шёпотом. — Ужасно скучаю и волнуюсь. Пожалуйста, будь осторожен и вернись к нам. Я так тебя люблю и не хочу потерять. Пауза. — И когда ты вернёшься, — голос снова стал твёрже, — а ты вернёшься, я тебя убью. Выдра закончила монолог, сверкнула серебряными глазами и побежала в противоположную от него сторону, растворяясь в ночи. Драко смотрел ей вслед, чувствуя, как по губам расползается улыбка. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь всё — он улыбался.  От голоса Грейнджер он словно ощутил прилив сил. Боль не ушла, но стала терпимее. Страх не исчез, но отступил на второй план. Малфой сделал шаг. Буквально заставляя себя идти, пересиливая спазм в горле, тяжесть в груди, дрожь в коленях. Потом ещё один шаг. И ещё. С каждым шагом он чувствовал, как маска ложится на лицо — знакомая, почти родная, та, которая спасала ему жизнь не раз. Он полностью надел её. Теперь его лицо ничего не выражало. Внутри было холодно. Эта рептилия не жаловала тепло. В доме даже на входе стоял запах гнили и разложения — сладковатый, приторный, от которого к горлу подступала тошнота. Где-то в глубине коридора слышались приглушённые крики — кого-то пытали, и этот звук был таким привычным, таким обыденным, что Драко перестал замечать его ещё год назад. И сейчас его задачей было не пополнить этот смрад. Не стать ещё одним телом, которое вынесут слуги на рассвете. Не превратиться в воспоминание. Он вошёл в главный зал. Пожиратели стояли на коленях вдоль стен, их чёрные мантии сливались с тенями. В центре, на возвышении, сидел Тёмный Лорд. Его красные глаза сверкали в полумраке, и когда они остановились на Драко, Малфой почувствовал, как по спине пробежал холод. — Драко, — прошипел Волан-де-Морт, и его голос разнёсся по залу, заставив некоторых Пожирателей вздрогнуть. — Я слышал, ты был занят. В Румынии. С нашими врагами. На полу перед его ногами, привязанный магическими путами, лежал какой-то Пожиратель. Его лицо было настолько отёкшим, что невозможно было понять, кто это, и даже примерно сказать, сколько ему лет. Кровь запеклась на губах, глаза заплыли, и только хриплое, прерывистое дыхание выдавало, что он ещё жив. — Да, мой Лорд, — Драко опустился на одно колено, склонил голову. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Я решил, что смогу быть полезным там. Мы почти захватили штаб сопротивления. — Ты решил, — прошипел Волан-де-Морт, и его красные глаза сверкнули в полумраке. Он медленно поднялся с трона, и его мантия зашуршала по каменному полу. — Ты решил. Без моего приказа. Без моего ведома. — Мой Лорд… — Вон! — закричал Тёмный Лорд, и его голос эхом отразился от стен, заставив некоторых Пожирателей невольно отшатнуться. — Все вон! И заберите это, — он пнул ногой тело, и тот слабо застонал, — передайте его Антонину. Пусть развлечётся. Пожиратели лихорадочно начали кланяться и отступать назад, не поднимая головы. Чёрные мантии мелькали в тусклом свете, кто-то споткнулся, кто-то задел соседа, но никто не смел замешкаться. Один Мальсибер отлевитировал тело за собой, и перед выходом кинул на Драко взгляд, полный страха. Не за себя — за него. Тёмный Лорд сегодня был не в настроении. И это было чертовски плохо. Драко остался на колене, чувствуя, как холодный камень холодит ноги. В зале стало пусто и тихо — только потрескивание магических светильников нарушало эту давящую, гнетущую тишину. — Ты разочаровал меня, Драко, — Волан-де-Морт медленно обошёл его по кругу, и его голос был почти ласковым. Это было страшнее крика. — Я дал тебе власть. Я дал тебе статус. Я дал тебе всё, о чем может мечтать твоя семья. А ты… Он остановился за спиной Драко, и Малфой почувствовал его дыхание — холодное, почти неживое. — Ты провалил задание, — продолжил Тёмный Лорд, и его голос стал тише, отчего ещё страшнее. — Ты потерял Румынию. Ты позволил врагам уйти. И ты пришёл ко мне с пустыми руками. — Мой Лорд, — Драко сделал паузу, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, — никто не ожидал, что после нашего нападения Орден способен будет так быстро дать ответ. Они подготовились. — А ты должен был! — Волан-де-Морт ударил кулаком по подлокотнику трона, и от этого звука некоторые Пожиратели, если бы они были в зале, вздрогнули бы. — Ты генерал! Стратег! И какого Салазара ты отправился в бой лично? Твоё место — командовать, а не умирать в первых рядах! — Я хотел доказать вам свою преданность, — Драко поднял голову, встречая красный взгляд, — очистить своё имя после последних событий, господин. — Ты запятнал его ещё больше, — прошипел Волан-де-Морт, и в его голосе послышалось разочарование. — Ты стал слаб, Драко. Как и твой отец. Драко тяжело сглотнул. Нужно было дать этому ублюдку то, чего он ждал — страх и преданность. Он опустил глаза, сделал вид, что сломлен, что боится, что готов на всё. — Твой отец знает город, где может быть Поттер, — Тёмный Лорд снова зашагал по залу, его мантия шуршала, как крылья гигантской летучей мыши. — Отправляйся туда с грязнокровкой и своим отрядом. Он остановился, и его красные глаза впились в Драко. — А потом, по итогам миссии, мы продолжим наш разговор. — Мой Лорд, — Драко встал и сделал шаг вперёд, и в его голосе послышалась новая нотка — осторожная, почти виноватая, — я должен вам доложить ещё одну весть. — Что ещё? — Волан-де-Морт прищурился. — Пока меня не было в стране, на мой дом напали. Небольшой отряд из Ордена смог пробиться внутрь… — Что? — Тёмный Лорд резко развернулся, и его голос взлетел до крика. — Как ты это допустил! — Больше половины Пожирателей из охраны были отправлены в Румынию ещё в прошлом месяце по вашему приказу, — Драко говорил осторожно, взвешивая каждое слово, стараясь не спровоцировать его ещё сильнее. — Она была в доме почти одна. — И где же были другие Малфои? — Моя мать помогала отцу в поисках Поттера. Они отсутствовали. — Ты оставил грязнокровку одну в доме? — в голосе Тёмного Лорда послышалось недоверие. — Нет, Мой Лорд, — Драко покачал головой. — Помимо охранников моя жена была там. Но её легкий ум и непроницательность, а также те чувства к грязнокровке, которые она испытывает, не позволили ей подумать, что нельзя оставлять её одну. Она уехала к родителям на пару дней. Волан-де-Морт молчал. Его красные глаза сверлили Драко, и Малфой чувствовал, как магия Лорда ощупывает его разум, проверяет каждое слово. — Малфой, — наконец произнёс он, и его голос был холодным, как лёд, — ты потерял страну. Потерял свой трофей, который был ниточкой к Поттеру. И чего ты ждёшь теперь от меня? Он сделал шаг к Драко. — Теперь я не могу понять, какой крови в тебе больше: Малфоев или Блэков. В тебе слишком много слабости. Слишком много сомнений. — Тёмный Лорд справедлив и милосерден, — Драко опустил голову, и в его голосе послышалась покорность. — И если вы решите омыть моей кровью новый мир за мои проступки, так тому и быть. Он сделал паузу, чувствуя, как игра начинается. — Но позвольте перед этим рассказать вам о старце. Волан-де-Морт замер. Его красные глаза расширились, и в них впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое. Любопытство. — Ты нашёл его? — спросил он, и его голос упал до шёпота. — И да, и нет, — ответил Драко, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Как оказалось, он был у нас под носом. Он часто путешествовал, но всегда возвращался в Англию. И жил как обычный магл. В Лондоне. — Ты знаешь адрес? — Волан-де-Морт подошёл почти вплотную, и Драко почувствовал его дыхание — холодное, глинистое, мерзкое. — Да, Мой Лорд, — Драко выдержал его взгляд. — Нужно лишь дождаться его возвращения. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. — Ты отлично пользуешься своим положением, знаешь, что я доверял тебе самые важные миссии и секреты, — голос Тёмного Лорда был тихим, почти ласковым, и это было страшнее крика. — Что ты являешься символом страха для других Пожирателей, которые могут сбиться с пути. — Вы больше не доверяете мне? — Драко поднял голову, и в его голосе смешались удивление и надломленность, которые он отлично играл. — Я никогда не предавал вас. Для меня великая честь быть с вами. Строить новый дивный мир для чистой крови. — Не предавал, Драко, — Волан-де-Морт медленно опустился на трон, его красные глаза сверкали в полумраке, — но глупость недалека от предательства. Ты — одно из лучших моих творений, юный Малфой. И мне больно видеть, как ты не справляешься… «Предавал, идиот и предаю сейчас» — усмехнулся он про себя. Волен-де-морт сделал паузу, и в этой тишине Драко услышал, как бьётся его собственное сердце — слишком быстро, слишком громко. — Мне необходимо напомнить тебе, — прошептал Волан-де-Морт, поднимая палочку. Луч оранжевого света пронзил Драко раньше, чем он успел моргнуть. Боль пришла не сразу — сначала была вспышка, ослепительная, белая, а потом мир взорвался. Проклятье било по нервам, разрывало мышцы, сворачивало кости. Драко упал на пол, не чувствуя удара, и закричал. Не потому что хотел — потому что не мог иначе. Разум разрывался, выворачивался, горел в огне. Каждая клетка его тела горела. Он чувствовал, как кровь вскипает в жилах, как сухожилия натягиваются до предела, готовые лопнуть. Перед глазами плясали чёрные пятна, а потом и они исчезли, оставив только боль — чистую, абсолютную, без начала и конца. Он катался по холодному камню, вжимаясь в него лицом, пытаясь найти хоть каплю прохлады, но камень был таким же раскалённым, как и его тело. Он не знал, сколько это длилось. Секунду. Вечность. Его крик сорвался на хрип, а потом и вовсе превратился в беззвучный, открытый рот. Слюна смешалась с кровью, которая текла из разбитых губ — он не помнил, когда успел их прокусить. — Господин! — голос Беллатрисы прорвался сквозь пелену боли. Драко, корчась на полу, краем глаза увидел, как она вбежала в зал, поклонилась и замерла, уставившись на него. Её лицо было бледным, глаза расширены, но она не смела вмешаться. Один лишь взгляд Волан-де-Морта заставил её замолчать. — Белла, — прошипел Тёмный Лорд, опуская палочку, и боль отступила так же внезапно, как и началась. Драко лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как тело сотрясает крупная дрожь. — Сколько раз ты обещала мне, что поможешь Драко? Что он не подведёт меня? Нашу цель? — Мой Лорд, простите меня, — Беллатриса упала на колени, её голос дрожал. — Это моя вина. Я была слишком слаба. Но этого больше не повторится. — Это я уже тоже слышал, Белла, — холодно ответил Волан-де-Морт, и его палочка снова взметнулась вверх. Оранжевый свет ударил в Беллатрису. Она закричала — не так, как Драко, по-другому. В её крике было не только страдание, но и что-то ещё — почти экстаз, почти наслаждение. Она выгибалась, билась, но не просила пощады. Только кричала. Драко, пытаясь подняться, смотрел на неё. На свою тётю, которая когда-то учила его ненавидеть, а теперь учила терпеть. — Мой господин, мой Лорд! — сквозь стоны и крики выкрикивала она. — Драко ошибся, и сделал это не один раз, но он великолепный боец! Его сила… только вы находитесь выше него по ней. И он служит вам, мой Лорд! Волен-де-морт опустил палочку. Она выплюнула слюну с кровью. — И он забыл вас порадовать. Наверное, хотел оставить напоследок. «Что за чушь она несёт?» Драко непонимающе посмотрел на неё, но быстро собрался. — Драко смог поймать короля Англии! — почти взвизгнула она, если бы не боль. — Он в темнице Лестрейнджей. Теперь маглы в наших руках! А ещё он тяжело ранил оборотня… главу этих мерзких террористов, если он умрет — это подорвет их дух. «Чёрт, тётушка, что ты снова натворила?» Волан-де-Морт опустил палочку. Его красные глаза сверкнули. — Драко, — он посмотрел на него, и в его голосе появилось любопытство. — Почему же ты сразу не сказал? Драко не стал отвечать. Его мозг лихорадочно работал, анализируя слова тётушки. Король Англии?  Когда долгая пытка прекратилась и Волан-де-Морт насладился страданиями своих подданных, он сделал жалостливое лицо. Совсем не похожее на него. — Драко, — прошептал он, наклоняясь к лежащему на полу Малфою, — только представь. Как только мы освободим мир от предателей и воров магии, ты сможешь жить своей спокойной жизнью. — Мой Лорд, служить вам… — Тсс, — остановил его Тёмный Лорд, и его голос стал почти ласковым. — Ты будешь купаться во власти и деньгах. Возможно, станешь новым Министром магии. Ты достаточно умен для этого и у тебя есть все возможности. Он склонил голову, и его красные глаза впились в Драко. — Твоя жена до сих пор не беременна, — добавил он, и в его голосе послышалось притворное сожаление. — Лекари говорят, что Гринграссы тяжело вынашивают детей, и в таком стрессе им крайне нелегко забеременеть. «Ну да, я сам это и придумал, идиот», — отметил Драко про себя. — Когда я убью Поттера, — продолжал Волан-де-Морт, — остальное сопротивление можно будет раздавить, как жуков сапогом. Сделать прислугу из маглов и подобных им грязнокровок. Настоящие волшебники не будут ни в чём нуждаться. Мы будем в безопасности. Он выпрямился и посмотрел на Драко сверху вниз. — Ты поможешь мне в этом, Драко? — Всегда, мой Лорд, — ответил Драко, поднимаясь на дрожащих ногах. — Моя жизнь принадлежит вам. — Хорошо, — Волан-де-Морт кивнул. Драко с трудом стоял на ногах. Тело ныло — каждое движение отдавалось острой болью, похоже, не одно сухожилие порвалось. Он чувствовал, как кровь течёт по руке, собираясь в ладони, капает на холодный каменный пол. Но он держался. Не имел права упасть. Он посмотрел на Беллу. Она всё ещё лежала перед ногами Лорда, её тело сотрясала дрожь, но в глазах горел тот самый огонь, который делал её безумной и преданной одновременно. Она не просила помощи. Она хотела остаться. Ей нужно было что-то доказать, что-то вымолить, что-то заслужить. Драко понял. Кивнул ей — коротко, незаметно для посторонних. Она ответила тем же. Выходя, он слышал, как тётушка что-то лепетала Волан-де-Морту — о преданности, о новой миссии, о том, что Драко исправится. Но прислушиваться не стал. Сейчас это было не важно. Сейчас он должен вернуться к ней. Его шаги эхом разносились по пустому коридору. Драко шёл, не чувствуя ног, не замечая боли.  Ему пора возвращаться.