Маленькое чудо

Грейнджер сидела на кухне, сжимая в руках горячую кружку с чаем, а другой поглаживая живот, который тянула сильнее обычного. Пар поднимался над поверхностью, закручиваясь в причудливые спирали, и таял в воздухе, смешиваясь с запахом сушёных трав и потрескиванием дров в камине. Ей не спалось. В последние недели сон стал роскошью, которую организм не мог себе позволить — слишком много мыслей, слишком много страхов, слишком много тайн, которые давили на грудь тяжёлым грузом. Она смотрела в окно. Сегодня было полнолуние — луна висела низко, огромная, бледная, и её холодный голубоватый свет заливал землю, превращая ночной лес в серебристое море, полное теней и тайн. Где-то там, за этим морем, был Драко. Она знала, что он ушёл на задание, но не знала, когда вернётся. И это незнание разъедало её изнутри. В голове теснились планы, расчёты, обрывки формул. Время шло. Тёмный Лорд был всё ещё жив. Крестраж не найден. Орудие, способное его уничтожить, не создано — хотя она кожей чувствовала, что ответ где-то рядом, что недостаёт лишь одной детали, одного щелчка, который соединит всё воедино. «Возможно, недостающий ингредиент — волос единорога», — подумала она, когда услышала, как входная дверь распахнулась с глухим, тяжёлым стуком. Сердце пропустило удар. Надежда вспыхнула в груди, обожгла рёбра, заставила замереть дыхание.  «Драко. Наконец-то». Кружка с глухим стуком опустилась на стол. Она вскочила, уже делая шаг к выходу, уже открывая рот, чтобы спросить — всё ли в порядке, почему так поздно, что случилось. Но на пороге стоял не он. — Грейнджер, ты чего не спишь? — спросил Теодор Нотт. На его лице заиграла привычная, ленивая улыбка, но Гермиона видела его достаточно долго, чтобы понять — улыбка фальшивая. Его плечи были напряжены, будто он нёс на них невидимую тяжесть. Взгляд, обычно насмешливый и чуть отстранённый, сейчас метался по комнате, сканируя углы, окна, тени — выискивая угрозу там, где её, казалось, не было. За его спиной стоял Блейз Забини, такой же напряжённый, с палочкой в руке, с застывшим лицом человека, который только что избежал смерти и ещё не до конца в это поверил. — Тео! Блейз! — Она кинулась к ним, не думая, не анализируя, просто подчиняясь инстинкту, который твердил: они живы, они здесь, это главное. Шаги звонко отдавались в тишине прихожей. Она влетела в объятия Нотта, сжав его плечи так сильно, что он едва слышно охнул. Потом, не отпуская, обернулась к Блейзу, прижалась на секунду к его груди, чувствуя, как под тканью мантии бьётся его сердце — слишком быстро, слишком неровно. Парням стало неловко. На секунду они замерли, не зная, как реагировать на эту неожиданную, почти детскую порывистость. Тео, помедлив, похлопал её по спине — неловко, но осторожно, будто она могла разбиться. Блейз обнял в ответ — крепче, увереннее, и Гермиона почувствовала, как его дыхание на секунду сбилось, прежде чем он взял себя в руки. — А где Драко? — Она уже потянулась к выходу, решив, что он просто задержался на пороге. — Стой, — Нотт мягко, но твёрдо перехватил её за локоть. — Там его нет. — А где он? — голос дрогнул. — Сейчас не это главное, — вздохнул Забини. — Он жив. И скоро придёт. Но есть проблема. — Что за проблема? — раздался голос из-за спины Гермионы. Гарри стоял в дверях, босиком, в мятой рубашке, с палочкой наготове. Он не спал — это было видно по красным глазам и напряжённой линии плеч. Видимо, звук открывшейся двери встревожил его, и он не стал ждать, пока кто-то придёт его звать. — Поттер, — кивнул Забини, и в этом коротком слове не было вражды — только усталое признание общего положения. Они уже давно перестали быть врагами. Скорее — уставшими союзниками, которых война свела вместе вопреки всему. — С нами аппарировал Пожиратель, — сказал Тео, переходя сразу к делу, без предисловий. Его голос был ровным, почти механическим, будто он читал сводку потерь. — Мы пытались его найти, но он скрылся. Растворился в лесу, как призрак. И решили опередить его, прийти сюда первыми. — Он знает про нас? — Гермиона чувствовала, как внутри разрастается холод, не имеющий ничего общего с ночной прохладой. — Не факт, — ответил Блейз, выглядывая в окно. Его профиль на фоне залитого луной сада казался высеченным из камня — острый, неподвижный, отстранённый. — Но дом защищён и невидим, — возразила она, цепляясь за слова Драко, за ту хрупкую надежду, которую он подарил. — Как он объяснял. — Невидим? — Тео резко повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на ужас. — Чёрт. Он провёл рукой по лицу, и этот жест — усталый, почти отчаянный — заставил Гермиону замереть. — Чёрт, чёрт, чёрт, — повторил он, будто заклиная. — Значит, мы сами ему показали. Довели, как собаку на поводке. Привели прямо к порогу. В комнате повисла тишина. Даже часы, казалось, замерли, не смея тикать. — Надо найти его, — Гарри уже накидывал мантию, его палочка была направлена в пол, готовая в любой момент взметнуться вверх. — Я пойду. — И как ты себе это представляешь? — Блейз загородил ему дорогу, и в его голосе появились нотки раздражения. — Бегать по всему лесу? Это не план. Это самоубийство. — Он мог уже аппарировать, — тихо сказала Гермиона, но в её голосе не было уверенности. — Не мог, — отрезал Нотт. — Я поставил антиаппарационные чары, как только понял, что за нами кто-то пришел. Метров на пятьсот во все стороны. Ему придётся долго добираться до ближайшей точки выхода. Пешком. По лесу. В темноте. — Может, он ничего не видел? — устало предположила Гермиона, хотя сама не верила в это. — Может, он просто потерял вас и бродит наугад? — Видел или нет, — покачал головой Блейз, не сводя глаз с тёмного прямоугольника окна, — он не просто так прицепился к нам. Такие не прицепляются случайно. Его послали. Или он сам выслеживал. В любом случае, он опасен. — Согласен, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала та знакомая, непоколебимая решимость. — Я разбужу Рона. Можем разделиться и расширить антиаппарационные чары по периметру. Действовать нужно оперативно и точно. — Действовать? Как ты… — Забини повысил голос, и в его жестах появилась резкость.  Пока ребята обсуждали варианты — кто-то предлагал разделиться, кто-то ждать до утра, кто-то бить тревогу — Нотт бесшумно прошёл в гостиную. Гермиона заметила это краем глаза: он опустился на корточки прямо посреди комнаты, достал из кармана клочок чёрной ткани и аккуратно разложил её на полу. Он не стал предлагать варианты. Он просто начал действовать. — Что ты делаешь? — спросил Гарри, прерывая спор на полуслове. — Следящее заклинание, — не отрываясь от занятия, ответил Тео. Он чертил руны прямо на деревянном полу — тонкие, изящные, едва заметные линии складывались в древний символ, который Гермиона узнала по книгам, но никогда не видела вживую. Древняя магия. Та, что не прощается с ошибками. — Следящее? — удивилась она, подходя ближе, чувствуя, как тяжесть живота мешает двигаться так же быстро, как раньше. Тео на секунду замер, поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на гордость — и одновременно странная, почти нежная теплота. — О, Грейнджер, я знаю то, чего не знаешь ты, — он усмехнулся, и в этой усмешке была та самая, знакомая лёгкость, которая так не вязалась с ситуацией. — Я польщён. Запишу это в дневник достижений по жизни. — Тео, — одёрнула его Гермиона, но в её голосе не было злости. Только усталая просьба не отвлекаться. — Обязательно научишь потом, — съязвила она, скрещивая руки на груди. — Ладно-ладно, — он снова склонился над рунами, но на секунду поднял взгляд и добавил почти небрежно: — А в тебе, кстати, появилось что-то от прекрасного слизеринского. Драко постарался?  Она не ответила. Только тяжело вздохнула, и он, поняв, что время для шуток прошло, снова стал серьёзным. Его голос понизился до делового, почти холодного шёпота. — Если он всё ещё в лесу, мы узнаем. Если аппарировал — тоже. Но для этого мне нужно немного времени. И тишины. Абсолютной. Все замерли. Даже дышать старались тише. Гарри опустил палочку, Блейз замер у окна, Рон, тихо стоявший в дверях, перестал переминаться с ноги на ногу. Тео провёл палочкой над тканью, и руны вспыхнули тусклым голубоватым светом — холодным, неживым, как свет болотных огней. Над полом замерцала карта. Призрачная, неполная, сотканная из теней и лунного света, но на ней отчётливо проявилось одно яркое пятно. Оно пульсировало где-то на северо-западе — глубоко в лесу, за грядой холмов, медленно, но неуклонно двигалось прочь. — Он ещё здесь, — тихо сказал Тео, и в его голосе не было облегчения. Только тяжёлая, ледяная констатация факта. — И он не так далеко. Но отдаляется. Медленно, но верно. Он поднял голову, и все увидели в его глазах то, чего боялись — не страх, а принятие неизбежного. — Возможно, он всё же что-то видел. И теперь уходит.  Гермиона почувствовала, как внутри всё оборвалось. Стужа, не имеющая ничего общего с прохладой в доме, разлилась по груди, спустилась к животу, заставила ребёнка проснуться и толкнуться. — Если он уйдёт, — сказала она, и её голос прозвучал пугающе ровно, — он доложит Волан-де-Морту. Всё. Это место, нас, — она положила руку на живот. — Всё. — Поэтому мы не можем его отпустить, — закончил Гарри, и его пальцы на палочке побелели. — Он мог видеть нас, — продолжил Тео, вставая с колен и потирая затёкшие ноги. — Дом скрыт, это да. Но он видел, куда мы вошли. И куда исчезли. А ещё он поцарапал меня. — он провёл пальцем по ссадине на щеке, и в его глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь. — Это уже повод. Более чем. — Какой план? — вставил Рон, всё это время стоявший в коридоре, прислонившись к косяку. Он не вмешивался в разговор, но и не уходил. — Уизли, — Блейз сузил глаза, и в его голосе проскользнула знакомая, колючая интонация. — Тебе лучше уйти. Пока не вернулся Драко. — Он жив? — брови Рона поползли вверх, а на лице отразилась целая гамма чувств — от облегчения до тревоги. — Жив, — коротко бросил Нотт. — И очень зол. — Не сейчас! — вскрикнула Гермиона, и её голос, обычно сдержанный, прорвался наружу с такой силой, что все на секунду замерли. — Пока мы спорим и угрожаем друг другу, он всё ближе к месту, где сможет аппарировать. И тогда будет поздно. — Ладно, — Блейз первым сбавил тон. Он перевёл взгляд на Гарри. — Поттер, есть план? — У нас с собой есть метлы, — Гарри кивнул в сторону прихожей. — Как раз четыре. — Он перевёл взгляд на Гермиону, и в его глазах мелькнула тень вины. — Вы с Джинни и Джеймсом останетесь здесь. Пока это место безопасно. И он не сможет сюда зайти, даже если захочет вернуться. Гермиона хотела возразить — привычно, на автомате, но осеклась. Она посмотрела на свой живот, на свои распухшие пальцы, на усталость, которая стала её постоянной спутницей, на странную боль внизу живота, и поняла — он прав. Сейчас она не боец. Сейчас она — цель. — Ух, давненько я не летал, — Тео усмехнулся, разминая плечи, и в его улыбке проскользнуло что-то почти мальчишеское. — Надеюсь, мышцы не забыли, как это делается. — Летим за Ноттом, — Гарри щелчком пальцев призвал метлы из угла. Четыре тёмных древка послушно легли в воздух. — Тео, сможешь выследить его в пути? — Да, — ответил Нотт, и в этом коротком слове прозвучала сталь. — И даже не сомневайся. — И не пытаемся убить друг друга, — предупредил Гарри, надевая перчатки. — По крайней мере, пока не возьмём Пожирателя. — Ты хотел сказать — убьём Пожирателя? — Тео подмигнул, но в его глазах не было игры. — Нет, — отрезал Блейз. — Поттер прав, — неожиданно встал на его сторону Забини. — Нужно узнать, почему он следил за нами. И один ли он — или работает на кого-то. Убить мы всегда успеем. Он замолчал, и его взгляд, тяжёлый, пристальный, медленно переместился на Гермиону. В этом взгляде не было угрозы, но было что-то другое — вопрос, который он не решался задать вслух.  — Дафна спит? — спросил он, и его голос вдруг потерял всю стальную твёрдость, став почти хрупким. Гермиона покачала головой, чувствуя, как тяжесть этого вопроса ложится на её плечи.  — Она… — Гермиона запнулась, подбирая слова, чтобы не сделать больнее, чем уже было, — она вернулась к родителям. Решила, что так будет безопаснее. Для всех нас. Блейз выдохнул — резко, сквозь стиснутые зубы, и этот выдох был похож на сдавленный стон. Его челюсть напряглась, пальцы в кармане сжались ещё сильнее. — Ладно, — сказал он после долгой, тяжёлой паузы, и его голос прозвучал глухо, словно он говорил не с ними, а с самим собой. — Возможно, она права. Больше он не добавил ни слова. Просто развернулся — резко, по-военному, — и направился к выходу, где уже ждали Гарри и Тео. Его спина была прямой, почти неестественно прямой, и только по тому, как напряжены были его плечи, можно было догадаться, чего ему стоило это спокойствие. Они взяли метлы — четыре тёмных древка, послушно взмывшие в воздух, — и вышли в ночь.  Гермиона осталась в дверях, прижимая ладонь к дереву, и смотрела, как четыре тени растворяются в лунном свете, как серебристое марево леса поглощает их одну за другой. — Гермиона, — раздался сзади тихий, спокойный голос. Она обернулась. На лестнице стояла Джинни — бледная, встревоженная, с малышом на руках, который, на удивление, не плакал, а молча смотрел в потолок большими, серьёзными глазами. — Заходи, — тихо сказала Джинни. — На улице холодно. И ты дрожишь. Гермиона не заметила, что дрожит. Или уже привыкла. Она шагнула внутрь, закрыла за собой дверь, и в доме снова стало тихо. Только часы тикали, отсчитывая время, которого у них, возможно, уже не было.  Странное, глубокое, непривычное давление в самом низу живота — не боль, нет, скорее тугое, настойчивое напряжение, будто кто-то невидимый сжал внутри тугой узел и медленно, методично затягивал его. Она замерла на месте, инстинктивно положила обе ладони на округлившийся живот и чуть согнулась, перераспределяя тяжесть, которая вдруг стала почти неподъёмной. — Ты как? — Джинни, стоявшая с Джеймсом на руках, растерянно моргнула. В её голосе смешались тревога и беспомощность. — Может… э-э-э… присядешь? — Не знаю… — Гермиона выдохнула и вдруг — ОЙ! Вскрик вырвался сам собой, короткий, сдавленный, потому что напряжение не спало, а усилилось. Не волнами, не ритмично — одним долгим, тянущим спазмом, который скрутил низ живота и отдал тупой пульсацией в поясницу. Она машинально схватилась за спинку кресла, пальцы побелели. — Что? Что такое? — Джинни быстро переложила малыша на диван, и потянулась к Гермионе. — Не знаю, — повторила Гермиона, и в её голосе проскользнуло нечто, чего Джинни не слышала в ней никогда — растерянность. — Просто… тянет. Сильно. И низ живота… будто каменеет. Она провела ладонью по напрягшемуся животу. Кожа под пальцами была неестественно твёрдой, матка будто сжалась в комок, не желая отпускать. — Это схватка? — спросила Джинни, и её голос дрогнул. — Гермиона, это похоже на схватку? — Слишком рано, — выдохнула Гермиона, хотя внутренний голос уже подсказывал: срок почти подошел, перепад между плановой датой и реальностью мог быть в пару недель. — Ещё две, три… Она не договорила. Новый спазм накатил быстрее, чем она ожидала, и на этот раз он был отчётливее, продолжительнее. Не просто напряжение — волна, которая нарастала, достигала пика и медленно, неохотно отступала, оставляя после себя ноющую, глухую боль в крестце. — Это схватка, — выдохнула она, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. — Кажется, это схватка. Джинни побледнела. — Сейчас, — заговорила она быстро, деловито, хотя в её глазах плескался страх. — Сейчас, я сейчас. Тебе нужно лечь. Или сесть. Надо положить что-то под тебя, воды принести, проверить интервал… Мерлин, а где все, когда они так нужны?! Уизли заметалась по комнате и Гермиона вдруг с поразительной ясностью осознала: роды начинаются. Здесь. Сейчас. Посреди ночи, без Драко, без целителя в доме, который мог быть в любой момент атакован. Она медленно опустилась в кресло, чувствуя, как ноги дрожат и отказываются держать вес. Новое ощущение — давящее, расширяющееся — наполнило промежность, и она поняла, что отступать некуда. Ребёнок решил появиться на свет. И не собирался ждать ни Драко, ни конца войны, ни даже рассвета. — Джинни, ты… ты же рожала. Ты должна знать, как это делается. Джинни замерла на месте с раскрытым ртом. Джеймс на диване заворочался, почувствовав напряжение матери, но не заплакал — только нахмурил крошечное личико. — Я… — Джинни сглотнула, и её голос сорвался на едва слышный шёпот. — Мне помогала Джоу. И моя мама. И Полумна — она после того, как тебя схватили, решила, что сможет взять на себя хоть часть твоих обязанностей, и изучала магическую беременность и роды. Они знали, что делать. А я просто… я просто дышала и тужилась, когда мне говорили. Гермиона, я не помню, что именно они делали! Я не помню, как принимать роды! Я не знаю… — Да, но их сейчас здесь нет. Есть только ты. Дышать я и сама умею, — выдавила Гермиона, чувствуя, как новая волна напряжения накатывает быстрее предыдущей, даже не давая ей перевести дыхание. — Мне нужен кто-то, кто поймёт — всё ли в порядке. Кто увидит, если что-то пойдёт не так. Джинни, пожалуйста… — последнее слово сорвалось с её губ почти как молитва. Она хотела добавить что-то ещё, может быть, сказать, что доверяет ей больше, чем кому-либо в этом доме, кроме Гарри, но слова застряли в горле. Спазм накатил с такой силой, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Он нарастал медленно, пружинисто, достигая пика — и в этом пике было не просто напряжение, а настоящая, глухая, тупая боль, которая разливалась по пояснице жаром и тянула низ живота вниз, будто кто-то невидимый схватил ребёнка и с силой тащил его наружу, не спрашивая разрешения. Гермиона застонала. Негромко, сквозь стиснутые зубы, но в этом сдавленном звуке было столько боли и отчаяния, что Джинни вздрогнула. Её пальцы вцепились в подлокотники кресла, костяшки побелели, мышцы окаменели под тонкой тканью платья. — Ох, Мерлин… — прошептала Джинни, не зная, за что хвататься. Её глаза расширились, в них плескался страх — не перед неизвестным Пожирателем, не перед Волан-де-Мортом, а перед собственной беспомощностью. — А если я что-то сделаю не так? Если я наврежу тебе или ребёнку? — Тогда обучимся на моих ошибках, — усмехнулась Гермиона, но усмешка вышла болезненной, перекошенной, и тут же сменилась гримасой страдания. — Других вариантов всё равно нет. Джинни выпрямилась, заставляя себя взять в руки. Она призвала тазик, наполнила его тёплой водой — палочка дрожала в её пальцах, но заклинание сработало. Следом прилетели чистые тряпки, а потом, словно по наитию, лёгкая ночная рубашка — Я… я попробую, — пробормотала Джинни, помогая Гермионе переодеться. Каждое движение давалось тяжело — между схватками оставались всего секунды, и в эти секунды нужно было успеть снять мокрую от пота одежду, натянуть сухую и более подходящую, усадить обратно. — А ещё нужно удобное место, — она оглядела комнату, лихорадочно соображая. — Кресло не годится… я попробую трансфигурировать его в кушетку для родов. Она взмахнула палочкой, и дерево под Гермионой начало меняться — подлокотники опустились, спинка откинулась, сиденье вытянулось и стало шире. Гермиона не видела деталей, глаза застилала пелена боли, но почувствовала, как тело наконец нашло более удобное положение. И в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась. Ледяной ветер ворвался в прихожую, закружил по полу опавшие листья, принесённые с порога. Джинни вскинула палочку, готовая защищаться, но тут же опустила её. На пороге стоял Драко Малфой. Он выглядел так, будто его провели сквозь мясорубку — мантия разорвана в нескольких местах, на лице и руках чужая кровь, волосы слиплись от пота и грязи. Но глаза… глаза горели тем самым бешеным, диким огнём. Он бежал. Всю дорогу от границы антиаппарационных чар до этого дома. Не останавливаясь. Не переводя дыхания. — Что случилось? — спросил он, и его взгляд сразу упал на Гермиону. Скорчившуюся в кушетке, бледную, с капельками пота на лбу, с руками, судорожно сжимающими край покрывала. Мгновение — и он всё понял. — Сейчас? — его голос дрогнул, в нём слышалось неверие, но это был риторический вопрос. Живот Гермионы ответил за неё — очередная схватка заставила её выгнуться дугой и застонать. — Драко, — выдохнула она, и в этом единственном слове смешалось всё — облегчение от того, что он жив, страх от того, что он увидит её такой беспомощной, и слабая, почти детская надежда, что теперь, с ним, всё будет не так страшно. — Уизли, отойди, — приказал он, скидывая разорванную мантию на пол и быстрым шагом направляясь к кушетке. — Что значит — отойди? — Джинни вскинулась, в её голосе прозвучала обида. — Ты вообще что-нибудь понимаешь в родах? — Справлюсь точно лучше тебя, — отрезал он, не глядя на неё. Его взгляд был прикован к Гермионе, к её лицу, искажённому болью. — Драко, — Гермиона протянула руку и схватила его за запястье, пальцы впились в кожу с неожиданной силой. — Не надо. Пусть Джинни… она рожала… — Ей помогала её мать и профессиональная целительница, — его голос был спокойным, почти холодным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — А здесь нет ни миссис Уизли, ни Чанг. Есть только ты, я и девушка, которая сама рожала всего раз и даже не помнит, как это делается. Джинни хотела возразить — обида вспыхнула в груди горячей волной, — но осеклась. В его словах была жестокая, но неоспоримая логика. Драко на секунду замер, глядя на мокрый от пота лоб Гермионы, на её побелевшие губы, на то, как её тело содрогается от каждой новой волны. Что-то в его лице изменилось — маска генерала, которую он носил годами, дала глубокую трещину, и сквозь неё пробилась голая, неприкрытая тревога. Не страх за себя, не холодный расчёт — обычный, человеческий ужас перед тем, что он мог потерять. — Я позову лекаря, — сказал он негромко, но так, что стало ясно — возражений не последует. — Лекаря? — Джинни округлила глаза, переглядываясь с кушетки на него. — Сюда? Ты понимаешь, что это риск? — Я не позволю моему ребёнку родиться в таких условиях, — отрезал Драко, и в его голосе зазвенела сталь. — Не всем же рожать как попало, где придётся. В его словах была грубость, но под ней — страх и отчаянная, почти паническая потребность сделать всё правильно. — Скорее! — выкрикнула Гермиона, и её крик перекрыл возможные споры. — Морвенна, — позвал Драко, и эльфийка появилась спустя не больше двух минут — растрёпанная, в наспех накинутом платье, но с неизменным учтивым поклоном. — Найди Миппи. Скажи, что началось. Она знает, что делать. Быстро. Испуганный взгляд домовихи скользнул по лицу Гермионы — по впалым щекам, по сжатым в нитку губам, по рукам, судорожно вцепившимся в край покрывала. Морвенна не стала задавать вопросов. Лишь коротко кивнула — резко, с силой — и исчезла с громким, режущим уши хлопком. Драко наклонился к камину. Его пальцы дрожали, когда он бросил щепотку летучего пороха в ещё тлеющие угли. Пламя взметнулось, полыхнуло изумрудным светом, и он что-то быстро, отрывисто прошептал в зелёный огонь — чьё-то имя и пару слов, которые Гермиона не разобрала из-за пульсирующей в висках боли. Она вообще плохо слышала. Голоса доносились будто сквозь толщу воды, прерывались, смешивались с гулом в ушах. Она знала, что магическая беременность и роды имеют свою специфику, но не думала, что такую. Каждая новая схватка накатывала быстрее, чем она успевала перевести дыхание, путала мысли, застилала глаза мутной пеленой. Драко выпрямился, отряхнул колени от пепла и быстрым, точным движением палочки наложил специальные чары — те, что позволяли вызванному человеку пересечь границы защитного периметра и войти в дом. — Всё будет хорошо, — сказал он, опускаясь перед кушеткой на одно колено и бережно, но крепко сжимая её ледяные пальцы. Его собственная ладонь была холодной — возможно, от усталости, возможно, от страха, — но хватка оставалась жёсткой, уверенной, словно он боялся, что если разожмёт пальцы, она уплывёт, растворится в этой боли. — Дыши, Гермиона. Глубоко и ровно. Не задерживай воздух. И смотри на меня. Только на меня. Она посмотрела. Сквозь пелену слёз и пота, сквозь пульсирующую в висках боль — посмотрела в его серые глаза, в которых плескалась такая неподдельная, такая голая тревога, что у неё защемило сердце. В них не было ни генерала, ни стратега, ни хладнокровного убийцы. Был просто мужчина, который боялся. Который сжимал её руку так, будто от этого зависела его жизнь. Который шептал «дыши» и сам почти не дышал. И почему-то она поверила. Не потому, что он дал ей повод. Не потому, что он обещал что-то или клялся. А потому, что в его взгляде не было места лжи. Только страх. И любовь, которую он так долго отрицал. Схватка нарастала, сжимала её тело в тисках, требовала выхода. Но теперь у неё было за что держаться, чтобы не утонуть в этой боли. Его рука. Его голос. Его присутствие. Она не знала, придёт ли лекарь вовремя. Не знала, вернутся ли Гарри с Тео и Блейзом. Не знала, затаился ли Пожиратель где-то в лесу или уже ушёл. Всё это было где-то далеко, в другом мире, который подождёт. Сейчас существовала только она. Он. И схватка, которая неумолимо вела их к той черте, за которой начиналась новая жизнь. — Дыши, Гермиона. Не задерживай воздух. Вдох — и медленный выдох. Давай. Со мной. Она пыталась. Правда пыталась. Но каждый вдох превращался в судорожный всхлип, а выдох — в сдавленный стон. Казалось, что рёбра сдавливает железным обручем, а позвоночник сейчас переломится от напряжения, которое скручивало её изнутри. Камин вспыхнул изумрудным пламенем — Гермиона не видела, но слышала этот знакомый, шипящий звук, от которого по спине пробежали мурашки. Голоса доносились приглушённо, сквозь ватную пелену боли, но одно прикосновение она узнала сразу. Тёплая, мягкая рука легла поверх её свободной ладони, сжала пальцы с такой осторожной, материнской нежностью, что у Гермионы перехватило дыхание. Она подняла глаза, мокрые от слёз и пота, и встретилась с холодным, но таким родным взглядом. — Ты справишься, милая, — голос Нарциссы был ровным, спокойным, без паники и пустых обещаний. — Всё будет хорошо. Но придётся потерпеть. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ей вдруг стало легче — не физически, нет, боль никуда не ушла, но внутри появилась опора. Ещё одна. Кроме Драко, кроме Джинни, теперь здесь была Нарцисса. Та, кто с самого начала, сама того не зная, стала её странным, почти невозможным союзником. — У неё активная фаза, — сказал пожилой целитель, бесшумно возникший с другой стороны кушетки. Гермиона узнала его — седые волосы, глубокие морщины, спокойные, внимательные глаза. Он тут же трансформировал кресло снова, Грейнджер стало ещё удобнее. Его пальцы — сухие, тёплые, с лёгкой дрожью старости — легли на её округлившийся живот, осторожно ощупывая, проверяя положение плода, напряжение матки, то, что ей самой было не дано почувствовать и понять. — Шейка раскрывается хорошо, — добавил он, и в его голосе послышалось одобрение. — Но ей придётся потерпеть. Ещё час, может, два. — Два часа?! — выдохнул Драко, и в его голосе проскользнуло что-то, похожее на отчаяние. — Она не выдержит два часа. — Выдержит, — спокойно, почти буднично ответил целитель. — Женщины выдерживают и не такое. — Он поднял глаза на Драко, и его взгляд стал строже. — Вы останетесь? — Останусь, — ответил Драко без тени колебания. — Тогда держите её. И помогайте, как сможете. Дышите вместе с ней. Если начнёт паниковать — верните в реальность. Говорите с ней. Гермиона хотела спросить — как можно терпеть, когда всё тело кричит о том, чтобы вытолкнуть это из себя, когда каждый мускул, каждый нерв, каждая клетка требует освобождения? Но вместо вопроса из её горла вырвался новый стон — длинный, низкий, больше похожий на звериный вой, чем на человеческий звук.  — Терпи, — прошептал Драко, прижимаясь лбом к её виску. Его голос дрожал — она чувствовала эту дрожь кожей, — но руки не дрожали. Крепкие, уверенные, они держали её за плечи, не давая упасть в пропасть. — Слышишь? Терпи. Ещё немного. Ты сильная. Ты всегда была сильной. Я знаю. Старый целитель тем временем достал из потрёпанного саквояжа несколько флаконов. Гермиона узнала укрепляющее — мутновато-жёлтое, с горьким травяным запахом. Узнала обезболивающее — прозрачное, с едва уловимым голубоватым отливом. Третье было ей незнакомо — тёмно-рубиновое, густое, с запахом крови и ещё чего-то, от чего по спине пробежал холодок. Она попыталась вспомнить, что это, но боль стёрла мысль, едва она успела за неё зацепиться. — Выпейте, — целитель поднёс флакон к её губам. Жидкость оказалась горькой, противной, с привкусом полыни и чего-то металлического. Она обожгла горло, но через минуту боль стала чуть более тупой, менее острой. Не ушла — просто отодвинулась на шаг, давая ей возможность наконец перевести дыхание. — Ещё, — прошептала она, хватая ртом воздух. — Нельзя, — покачал головой целитель, убирая флакон обратно в саквояж. — Только через час. Больше — опасно для ребёнка. Час.  Ей казалось, что целая жизнь прошла с тех пор, как начались первые схватки. А прошло, наверное, меньше получаса. Она не знала. Время потеряло смысл, распалось на отдельные мгновения — между спазмами и во время них. — Драко, — она повернула голову, уткнулась носом в его шею, вдохнула запах — крови, пота, дыма от костров и чего-то родного, знакомого, что нельзя было описать словами. — Не уходи. Пожалуйста. — Никуда я не уйду, — ответил он, и его губы коснулись её виска — коротко, почти неуловимо, но этот жест сказал больше, чем любые клятвы.  — Нарцисса, — прошептала Гермиона сквозь боль, сжимая тёплую руку женщины. — Спасибо… что вы здесь. — Дорогая, — мягко ответила Нарцисса, и в её голосе прозвучало что-то трепетное, почти хрупкое, — я не могла не прийти. В этот момент Джеймс — до этого удивительно тихий — расплакался. Громко, требовательно, настойчиво. Джинни подхватила его на руки, принялась укачивать, но ребёнок не успокаивался, будто чувствуя общее напряжение. — Уизли, иди к себе, — бросил Драко, не оборачиваясь. — Нет, — отрезала Джинни, и в её голосе послышалась знакомая, упрямая нота. — Я позову, когда ребёнок родится. — Гермиона? — Джинни перевела взгляд на подругу, ища поддержки. — Всё хорошо, — кивнула Гермиона, выдавливая из себя слабую тень улыбки. — С ними я в порядке. Правда. Иди, отдохни. Джеймсу нужно спокойствие. Джинни медленно развернулась, явно нехотя, прижимая к себе всё ещё плачущего сына. Она уже взялась за дверную ручку, когда Драко резко поднялся с колен. — Я на минуту, — сказал он, бросив короткий взгляд на Нарциссу. — Присмотри за ней. Мать кивнула, не задавая лишних вопросов, и Драко вышел вслед за Джинни в коридор, притворив за собой дверь почти бесшумно. — Уизли, — голос его сразу стал жёстче, холоднее, — где все? Блейз и Тео ещё не вернулись? Почему вокруг дома антиаппарационные чары? — Вернулись, — устало выдохнула Джинни, укачивая Джеймса. — И не одни. За ними увязался какой-то Пожиратель. Гарри, Рон, Тео и Блейз отправились в лес — выследить его. — Замечательно, — выплюнул Драко, и в этом одном слове было столько ярости, что Джинни невольно попятилась. Он не стал ждать объяснений. Развернулся и, не говоря больше ни слова, вернулся в комнату, оставив Джинни стоять в коридоре с раскрасневшимся Джеймсом на руках и с тяжестью на сердце, которая не имела ничего общего с усталостью. Внутри Нарцисса успела сменить тряпку на лбу Гермионы, приподнять подушку, поправить одеяло под её спиной. Драко снова опустился на колени перед кушеткой, снова взял её за руку — холодный, напряжённый, но вернувшийся. Он не сказал ни слова, просто прижался губами к её пальцам и закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. — Всё будет хорошо, — повторил он, больше для себя, чем для неё. Гермиона не ответила. Очередная волна накрыла её с головой, заставив забыть, где она, кто рядом и как её зовут. Осталось только тело — источник невыносимого напряжения, и лёгкие, отчаянно хватающие воздух между спазмами. Она вцепилась в его руку так, что, наверное, оставила синяки. Дышать получалось только короткими, рваными выдохами — словно кто-то сжимал грудную клетку железными тисками и не отпускал. Рядом была Нарцисса — её спокойное дыхание, её тёплая ладонь на плече, её тихий голос:  «Дыши, милая. Не задерживай».  Рядом был Драко — его пальцы, переплетённые с её, его лоб, прижатый к её виску, его прерывистое, сбивчивое дыхание, которое она чувствовала кожей.  Она не была одна. Но боль от этого не становилась меньше. Следующий час растянулся в бесконечность. Он не имел ни начала, ни конца — только постоянное, пульсирующее сейчас, которое дробилось на отдельные мгновения. Между схватками — несколько секунд передышки, когда она ловила ртом воздух, чувствуя, как мокрая от пота рубашка прилипает к спине, а каждый мускул дрожит от перенапряжения. Во время схватки — мир схлопывался до одной точки внизу живота, до раскалённой, пульсирующей агонии, которая не отпускала, а только нарастала, волна за волной. Она не помнила, сколько раз кричала — негромко, надрывно, вжимаясь лицом в его плечо, чтобы заглушить собственный голос. Сколько раз её выгибало дугой, а Драко придерживал её за плечи, боясь, что она упадёт с кушетки. Сколько раз старый целитель командовал — «дыши», «не дыши», «терпи», «не тужься раньше времени» — и его ровный, спокойный голос казался единственным якорем в этом бушующем море, за который она цеплялась, чтобы не утонуть. Нарцисса молча вытирала её лоб влажной тряпкой, меняла воду в тазу, поправляла подушку. Не суетилась, не мешала, не задавала лишних вопросов — просто была рядом, тихая и надёжная, как скала, о которую разбиваются волны. Потом наступил момент, когда тужиться наконец разрешили. — Теперь, — сказал целитель, и в его голосе впервые за всё это время прозвучало что-то похожее на разрешение. — Когда начнётся следующая схватка — не сдерживай. Тужься. Всеми силами. Гермиона не сразу поняла, что он имел в виду. Но тело уже знало — древний, первобытный инстинкт включился сам, задолго до того, как мозг успел обработать команду. Она почувствовала, как внутренности сжимаются в новом, ещё более мощном спазме, как что-то тяжёлое и живое движется вниз, наружу, требуя выхода. Она вцепилась в руку Драко, сделала глубокий, судорожный вдох — и выдохнула в потугу. Жжение внизу стало невыносимым. Казалось, что её разрывают изнутри, что сейчас она расколется на части, и ничего нельзя будет собрать обратно. Но вместе с этой огненной болью пришло и странное, почти запретное облегчение — она наконец-то могла что-то делать. Не просто терпеть и ждать, а участвовать, помогать своему телу, работать вместе с ним, а не против. — Давай, котенок, — прошептал Драко, и его голос сорвался. — Ещё. Ты справишься. Ты сильная. Она не знала, сколько прошло времени — минуты или часы. Потуги накатывали одна за другой, почти без перерыва, и в короткие секунды между ними она только и успевала, что хватать ртом воздух, чувствуя, как дрожат ноги, как подгибаются колени, как каждый мускул в теле горит от перенапряжения. — Головка показалась, — сказал целитель, и в его обычно спокойном, бесстрастном голосе впервые проскользнули нотки облегчения. Даже немного одобрения. — Ещё одна-две потуги — и родится. — Слышишь? — Драко сжал её пальцы так сильно, что хрустнули суставы. — Ещё немного. Осталось чуть-чуть. Гермиона нашла в себе силы кивнуть — один короткий, резкий кивок, который стоил ей целой вечности. Собрала остатки энергии, которые, казалось, уже давно закончились, сделала самый глубокий вдох за последние часы — и выдохнула в новую потугу. Такую сильную, что перед глазами вспыхнули белые звёзды, в ушах зазвенело, а мир на секунду исчез, растворился в ослепительной вспышке чистой, первозданной боли. — Головка вышла, — голос целителя словно был совсем близко. — Теперь плечики. Ещё одно усилие, милая. Самое последнее. Сильнее. Давай. Она закричала. Не сдерживаясь, не зажимая рот свободной рукой, не пряча лицо в его плечо, чтобы заглушить собственный голос. Просто закричала — громко, надрывно, на пределе своих сил и чуть за их пределом. Потому что боль достигла той точки, за которой не было ничего — ни страха, ни стыда, ни мыслей. Оставалось только тело. Только крик. Только последнее, отчаянное усилие, которое должно было всё закончить. И в этот момент — в этот самый, решающий момент — она услышала плач. Тонкий, пронзительный, невероятно громкий для такого крошечного существа. Плач нового человека, который только что вошёл в этот мир — не спросив разрешения, не выбрав ни времени, ни места. Просто вошёл, потому что пришло его время. Потому что она вытолкнула его из своего тела, из своей боли, из своей любви, которую даже сама себе боялась признать. Гермиона не видела. Глаза застилали слёзы — горькие и сладкие одновременно, солёные и такие нужные. Она чувствовала, как Драко разжал её пальцы — наверное, чтобы освободить руки, — как целитель бережно, но быстро положил что-то тёплое и живое ей на грудь. Маленькое. Тяжелое. С сильным, упрямым сердцебиением, которое отдавалось в её собственную грудную клетку. А где-то за окнами всё ещё шла война. Гарри, Тео и Блейз не вернулись. Пожиратель, возможно, затаился в лесу. Волан-де-Морт ждал своего часа. Но в этот миг ничто из этого не имело значения. Только этот маленький комочек на груди у девушки, которую он, Драко Малфой, так долго боялся назвать своей. Только её тихий голос, напевающий что-то бессловесное. Только его собственное сердце, которое билось сейчас в унисон с другим, совсем крошечным, но таким сильным.