Новая жизнь

Маленький, сморщенный комочек с едва заметным светлым пушком на головке и крошечными кулачками, сжатыми в решительном кулаке — этот ребёнок был так похож на Драко, что у Гермионы защемило сердце. Те же очертания лица, та же линия бровей, которые делала Малфоев Малфоями. Девочка лежала на её груди, прижималась к тёплой коже, и постепенно успокаивалась, прислушиваясь к материнскому дыханию, к её сердцу, к её теплу. Плач становился тише, сменялся отдельными всхлипами, а потом и вовсе затих — осталось только прерывистое, детское сопение, такое лёгкое и беззащитное, что у Гермионы сжималось горло. — Здравствуй, — прошептала она, и голос её сорвался, — здравствуй, моя маленькая. Светлый пушок, ясные как океан глаза, уже сейчас, в первые минуты жизни, казавшиеся осмысленными, светлая, почти прозрачная кожа — Грейнджер смотрела на неё и не видела в этом личике ничего своего. Это была маленькая копия отца. Только пухлые губы — её, только упрямый изгиб подбородка — и то, наверное, она себе придумывала, желая найти хоть какую-то связь с этим крошечным существом, которое так долго носила под сердцем. Она подняла глаза. Драко стоял рядом — бледный, мокрый от пота, которого он не замечал, с красными глазами и губами, которые едва заметно дрожали. Он смотрел на ребёнка так, будто увидел призрака. Или чудо. Или и то, и другое вместе — невозможное, невероятное, противоречащее всем законам этого жестокого мира, в котором они жили. — Возьми её, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучала непрошеная мольба. — Она твоя. Драко… это твоя дочь. Последние слова вырвались вместе со всхлипом — усталым, счастливым, испуганным. Она смотрела, как он стоит вкопанный, не зная, что делать, не решаясь сделать первый шаг. Его глаза не отрывались от маленького комочка, который дышал, шевелился, жил. Так похожего на него. Так пугающе родного. — Дочь, — прошептал он, и это слово, такое простое, вдруг обрело вес целой вселенной. — Наша дочь. — Ох, милый, — Нарцисса, стоявшая за его спиной, положила руку ему на плечо, сжала пальцы, передавая силу, которой у него, казалось, совсем не осталось. — Она так похожа на Малфоев. Посмотри на неё — вылитый ты в младенчестве. — Она погладила крошечную головку кончиками пальцев, боясь прикоснуться слишком сильно. — Возьми же её. Иначе это сделаю я. Драко протянул руки. Осторожно. Неуверенно. Так, будто боялся, что ребёнок — всего лишь мираж, сотканный из усталости и желания, и исчезнет при первом же прикосновении. Нарцисса мягко направила его движения, подсказала, как поддерживать головку, как прижать хрупкое тельце к груди, чтобы и ему, и ей было удобно. Девочка открыла глаза — мутные, ещё не научившиеся фокусироваться, но уже живые, уже настоящие. И, кажется, посмотрела прямо на него. — Здравствуй, — прошептал Драко, и его голос окончательно сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный звук, в котором смешались слёзы, облегчение и что-то ещё, чему он не решался дать имя. — Здравствуй, доченька. — Кассиопея, — тихо сказала Гермиона, и её взгляд остановился на Нарциссе — сначала на ней, потом перешёл на Драко, ища в его лице ответ. — Если ты не против. Нарцисса замерла на мгновение. В её глазах, мелькнуло что-то тёплое — удивление, благодарность, принятие. Кассиопея. Созвездие. Традиция Блэков. — Касси, — выдохнул Драко, глядя на дочь, и его губы тронула слабая, почти неуловимая улыбка. Он прижал девочку ближе, чувствуя, как её дыхание щекочет шею, как маленькие пальчики сжимаются в кулачки, цепляясь за воздух. — Спасибо, — поднял он глаза на Грейнджер. — Спасибо, Гермиона. В этом «спасибо» было всё. И признание того, что она выдержала. И благодарность за этот крошечный подарок, который они создали вместе, даже не планируя, даже не мечтая. И обещание, которое он не умел произносить словами, но которое сейчас читалось в каждом его жесте, в каждом взгляде, в каждом осторожном прикосновении к крошечной ручке, обхватившей его палец. Гермиона улыбнулась — устало, сквозь слёзы, сквозь боль, которая ещё не отпустила, сквозь ликование, которое не верилось до конца. Она смотрела, как Драко держит их дочь, как Нарцисса поправляет одеяльце, как маленькая Касси, пригревшись в отцовских руках, засыпает, и чувствовала, что в этом мире, быть может, ещё есть что-то, ради чего стоит жить. Ради чего стоит бороться. Ради чего стоит верить, что однажды всё это закончится. Дверь распахнулась с тихим, но отчётливым стуком, и в комнату влетела Джинни . В руках у неё уже не было Джеймса — видимо, успела уложить его в их комнате, — и теперь она могла позволить себе быть просто подругой, а не матерью. Улыбка, осветившая её лицо, была такой искренней, такой чистой, что на мгновение стёрла с её черт всю усталость последних месяцев. — Гермиона, — она пересекла комнату в несколько широких шагов, опустилась на колени рядом с кушеткой и бережно, почти благоговейно взяла её за руку. Пальцы Джинни были тёплыми, чуть влажными от волнения, но хватка — крепкой, уверенной, передающей ту молчаливую поддержку, которую не выразить словами.  — Поздравляю. Она… она прекрасна. — Джинни перевела взгляд на крошечный свёрток в руках Драко и её дыхание перехватило. — О, Мерлин… она вылитый Малфой. Бедная ты. Гермиона слабо усмехнулась, чувствуя, как даже этот короткий смешок отдаётся болью в натруженных мышцах живота. — Знаю. Я уже заметила. — Какая у неё будет жизнь… — Джинни покачала головой, и в её голосе прозвучала та смесь восхищения и ужаса, которая возникает при виде невероятно красивой, но невероятно опасной вещи. — С такой внешностью и с такой матерью — она либо спасёт мир, либо завоюет его. — Или и то, и другое, — тихо добавила Нарцисса из своего угла, и в её голосе прозвучала нотка гордости, которая раньше была зарезервирована только для Драко. — Думаю, у неё получится всё. Драко не произнёс ни слова. Он стоял, прижимая дочь к груди, и смотрел на неё с такой любовью. Маленькая Касси спала — безмятежно, спокойно, сжимая крошечные кулачки и изредка морща лобик, будто даже во сне решала какие-то важные, только ей ведомые задачи. — Им нужно отдохнуть, — раздался ровный, спокойный голос старого целителя. Он стоял у изножья кушетки, вытирая руки чистой тряпкой, и его лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало мягкую, но непреклонную настойчивость. — Мать и ребёнок здоровы, но силы не бесконечны. Ей нужен покой. И тишина. Джинни поднялась с колен, не выпуская руки Гермионы до последнего мгновения. — Он прав, — прошептала она, наклоняясь к подруге. — Я буду у себя в комнате. Если что-то понадобится — просто позови.  Гермиона кивнула — устало, но благодарно. — Кассиопея заснёт, — добавил целитель, забирая девочку у Драко и хотела уложить её в маленькую переносную колыбель, которую, видимо, принесла с собой Морвенна, пока никто не заметил. — Несколько часов тишины — и вы обе сможете перевести дух. Драко не хотел отдавать дочь. Это читалось в том, как его пальцы замешкались, отпуская крошечное тельце, как его взгляд прикипел к лицу девочки, как он сделал шаг вслед за целителем, прежде чем взять себя в руки. — Я останусь, — сказал он, и это не было ни вопросом, ни просьбой. Только констатацией факта, произнесённой таким тоном, что спорить с ним казалось бессмысленно. — Дорогой, с ними ничего не случится, — мягко, но настойчиво вмешалась Нарцисса, положив ладонь ему на плечо. Её прикосновение было тёплым, успокаивающим — тем самым материнским теплом, которое так часто спасало его. — Но отдых им действительно нужен. Как и тебе. — Она видела сопротивление в его глазах, знала этот взгляд — упрямый, колючий, готовый бороться до последнего. — Морвенна и Миппи останутся здесь, на всякий случай. Они позовут, если что-то пойдёт не так. Драко не ответил. Он смотрел на Гермиону — бледную, измученную и с всё ещё дрожащими руками. Она удерживала его взгляд с трудом, но не отводила глаз. — Драко, — её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась та самая железная воля, которую он так ценил в ней. — Нам всем нужен отдых. Пожалуйста. Несколько долгих секунд он колебался. В комнате было тихо — только потрескивали дрова в камине да доносилось лёгкое, прерывистое дыхание маленькой Касси из колыбели. Потом Драко медленно, словно делая над собой невероятное усилие, разжал пальцы, отпустил одеяло и аккуратно, бережно, будто боялся разбить, передал ребёнка старому целителю. Он уложил девочку в колыбель, поправил одеяльце, проверил, как она дышит, провел ещё несколько диагностических чар. Его движения были спокойными, профессиональными, без лишней суеты. Малфой следил за каждым его жестом, и только когда ребёнок остался доволен — по крайней мере, так показалось Драко, — он позволил себе выдохнуть. Целитель собрал флаконы, аккуратно уложил их в потрёпанный саквояж, оставив Гермионе несколько флаконов, проверил, ничего ли не забыл, и замер в ожидании.  Драко ещё раз окинул комнату взглядом — кушетку, колыбель, Гермиону, прижавшуюся к подушке, тени, пляшущие на стенах от камина. Потом, видимо, убедившись, что всё в порядке, заставил целителя все забыть и махнул рукой — разрешение было дано. Все вышли из комнаты — целитель, Джинни, Нарцисса, которая задержалась на пороге на секунду, чтобы бросить последний взгляд на внучку. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным стуком. Драко остался. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на кушетку, где лежала Гермиона — уставшая, счастливая, живая. Ноги сами понесли его вперёд. Он опустился на край кушетки, взял её руку в свои — холодную, тонкую, с выступающими венами — и поднёс к губам. — Котёнок, — прошептал он, и это слово, такое нежное, такое домашнее, прозвучало в тишине как обещание. — Я так тебя люблю. Я никогда не смогу отблагодарить тебя за это… за неё… за всё. Но каждый день я буду стараться. Каждый день, пока дышу. Гермиона открыла глаза — усталые, покрасневшие от слёз и напряжения, но в них светилось что-то такое тёплое, такое настоящее, что у Драко перехватило дыхание. — Драко, — она сжала его пальцы в ответ, и её улыбка была слабой, но искренней, — я тоже тебя люблю. Он наклонился и поцеловал её — легко, невесомо, боясь причинить боль, боясь нарушить хрупкое равновесие этого мгновения. Впервые за долгие недели — поцелуй без страха, без спешки, без примеси боли и отчаяния. — Спи, — прошептал он, отстраняясь.  Она кивнула, веки её опустились, и через несколько секунд дыхание выровнялось — глубокое, ровное, спокойное. Сон, которого она была лишена так долго, наконец накрыл её с головой, унося в мир без войны, без погонь, без страха за завтрашний день. Драко сидел рядом, держа её за руку, и слушал, как дышат две женщины в этой комнате. Одна — его дочь, которую он ещё не знал, но уже любил больше жизни. Другая — мать этой дочери, та, кто выдержала ад ради этого мгновения. И, глядя на них, он впервые за долгое время позволил себе поверить, что, быть может, они действительно смогут быть счастливы. Когда-нибудь. Потом. После того, как закончится война. Он медленно поднялся с края кушетки, стараясь не потревожить сон Гермионы. Каждое движение было плавным, выверенным — он боялся, что даже скрип половицы разбудит её, и тогда это хрупкое, только что установившееся спокойствие рухнет. Драко бесшумно пересёк комнату и остановился у колыбели. Маленькая Кассиопея лежала на спинке, раскинув крошечные ручки в стороны, её грудь равномерно вздымалась и опускалась. Розовые губы слегка приоткрылись, изредка подрагивали. Он наклонился, поправил одеяльце, съехавшее с её плечика, кончиками пальцев коснулся тёплой щеки. Кожа была такой мягкой, такой невесомой, что казалось, если надавить чуть сильнее, можно оставить след навсегда. — Спи, малышка, — прошептал он. — Папа скоро вернётся. Выпрямившись, он окинул комнату последним взглядом — кушетка, колыбель, камин, догорающие угли, разбрасывающие последние язычки тепла. Всё было на месте. Всё было спокойно. Он поднял палочку и, выйдя за порог, тихо, почти беззвучно, наложил на дверь заклинание. Простое, но надёжное — никто не войдёт. Никто не нарушит этот сон. Ни Пожиратель, ни случайный гость. Никто не разбудит их извне. Дверь закрылась. Драко прислонился спиной к холодной стене коридора и медленно, тяжело выдохнул. Воздух выходил из лёгких с таким трудом, будто последние несколько часов он вообще не дышал, а только притворялся. Плечи обмякли, голова упала на грудь. На секунду — только на одну короткую, украденную секунду — он позволил себе просто быть уставшим.  За пределами этого дома, в ночной темноте, было ещё одно неотложное дело. На кухне слушались голоса. Когда он вошёл, Нарцисса сидела за столом, отдавая распоряжения домовикам — тихо, но властно. Морвенна и Миппи застыли в почтительных позах, кивая на каждое слово. — Мам, — сказал Драко, и его голос прозвучал хрипло, будто он долго кричал или не пил воды, — ты ещё здесь? — Уже собираюсь, — она поднялась, жестом отпустив домовиков, и подошла к нему. Расстояние между ними сократилось до одного шага, и Драко вдруг почувствовал себя мальчишкой — тем, кто боялся темноты и верил, что мама может защитить от всего на свете. — Мы должны сделать всё, чтобы эта малышка не знала тех потерь, которые настигли нас. Ты понимаешь? Она не говорила о ком конкретно — о Белле, о погибших Пожирателях, о разрушенных судьбах, о тех, кто не вернулся. Но Драко понял. — Я знаю, — ответил он, и это было не просто согласие, а обещание. — Сынок, — Нарцисса протянула руку и мягко, почти неслышно, коснулась его щеки. Потом шагнула вперёд и обняла — крепко, по-матерински, прижимая к себе. — Я так тобой горжусь. Я рада, что ты пошел своим путем, не смотря ни на что. Ты настоящий мужчина.  Драко обнял в ответ — осторожно, боясь раздавить, боясь спугнуть. Уткнулся носом в её плечо, вдохнул знакомый запах духов. — Спасибо, мам, — прошептал он. — Что пришла. Что осталась. — Всегда, — ответила Нарцисса, отстраняясь и промокнув уголки глаз платком, который появился у неё в руках будто из воздуха. — У меня ведь теперь внучка. *** Когда Нарцисса аппарировала обратно в особняк, оставив после себя лёгкий запах духов и материнской заботы, Драко намеревался немедленно идти искать парней. Он уже взялся за дверную ручку, но на мгновение замер, заглянул в комнату — в последний раз, перед тем как шагнуть в ночь. Они так и спали. Гермиона — уткнувшись лицом в подушку, раскинув влажные волосы по одеялу. Касси — в своей колыбели, сжимая крошечные кулачки. Две макушки, два ровных дыхания, два сердца, бившихся в унисон. Он закрыл дверь и наложил ещё одно заклинание — поверх предыдущего. На пороге дома он увидел приближающиеся фигуры на метлах. Две тени скользнули из серебристого марева, и земля глухо вздохнула под тяжестью спрыгнувших тел. Тео и Блейз. Только двое. — Кто вернулся живым, — усмехнулся Нотт, спрыгивая с метлы и, не дожидаясь реакции, по-дружески обнял Драко. Хлопнул по спине, сжал плечо — слишком сильно для простого приветствия. Слишком отчаянно для человека, который не привык показывать чувства. — Что за сентиментальность, — проворчал Драко, но не отстранился. Не сразу. — Почему вас только двое? Где отважные гриффиндорцы? — съязвил он, но в его голосе не было прежней лёгкости. Только напряжённое ожидание. — Их вызвали, — отрезал Забини, и его лицо в тусклом свете луны казалось высеченным из камня. Драко присмотрелся. Парни были растеряны. Не испуганы — нет. Но что-то выбило их из колеи, сбило с привычного, холодного ритма, в котором они существовали последние месяцы. — Ага, — Нотт потёр затылок, и его жест был почти мальчишеским, нелепым для человека, который только что вернулся с задания, где на кону была жизнь. — Жуткий патронус — волк, представляешь? — появился из ниоткуда и приказал им явиться. Без объяснений. Без «пожалуйста». Просто — «вы нужны». — Что произошло? — голос Драко стал тише, но твёрже. — Идём в дом, — Блейз обошел парней и толкнул дверь. — Не на пороге же обсуждать. Внутри было тепло. Камин ещё не догорел, и воздух пах дымом, деревом и усталостью. Тео и Блейз скинули грязные, покрытые ветками и росой мантии, бросили их на спинки стульев и направились на кухню, где было светлее и, казалось, безопаснее. Драко шёл следом, не сводя с них глаз. Нотт молча призвал три стакана и бутылку огневиски. Разлил, не спрашивая, хочет ли кто-то пить. Тяжёлая янтарная жидкость плеснулась на дно, и в тишине этот звук показался оглушительным. — Мы так и будем молчать? — спросил Драко, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Сначала надо выпить, — Тео протянул ему стакан и посмотрел прямо в глаза. — Тебе тоже. — Это невозможно, — покачал головой Блейз, крутя свой стакан в руках, не отрывая взгляда от янтарных разводов на стекле. — То, что мы видели. Это просто… невозможно. — Ну, если судить относительно того, что мы уже видели в этой жизни, — Нотт усмехнулся, но усмешка вышла кривой, — то, наверное, всё возможно. — Так, хватит, — Драко поставил стакан на стол, не отпив. — Говорите. Блейз поднял на него глаза. В них не было страха. Было что-то другое — тяжёлое, давящее, похожее на принятие неизбежного. — Флинт жив, — отрезал он. Тишина стала вязкой. Драко даже не повёл бровью, и это отсутствие реакции было таким же говорящим, как любой крик. — Либо у него есть брат-близнец, — добавил Тео, но в его голосе не было уверенности, скорее историчный смешок. — Не неси чушь, — отпив глоток, сказал мулат. Драко сидел, сжимая стакан. — Почему ты молчишь? — Блейз прищурился, вглядываясь в лицо Драко. — Может, он обрабатывает информацию, — предположил Тео, — а информация, кстати, полная хрень. Мы своими глазами видели, как он… — Я догадывался, — перебил его Драко, и его голос был пугающе спокоен. На секунду воцарилась тишина. Потом Блейз вскочил, отодвинув стул с таким скрежетом, что тот едва не опрокинулся. — Догадывался?! — закричал он, и в его крике была вся боль, вся ярость, всё бессилие последних месяцев. — И не сказал?!  — Я не был уверен, — ответил Драко, и его спокойствие было страшнее любого крика. — Блять, Малфой! — Блейз ударил кулаком по столу, и бутылка огневиски подскочила, едва не опрокинувшись. — Я убил его! Я убил эту сволочь своими руками! И все, кто сидит здесь, принимали участие! А ты говоришь, что «не был уверен»?! Драко медленно поднялся. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. Но в этой пустоте чувствовалась такая сила, такое напряжение, что даже Блейз, охваченный яростью, сделал шаг назад. — Я не сказал, потому что не хотел сеять панику, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Потому что если бы я ошибся, вы бы охотились за призраком, теряли время и силы. Тео молчал, вцепившись пальцами в стакан так, что костяшки побелели. Блейз тяжело дышал, его грудь вздымалась под тонкой тканью рубашки, но он уже не спорил. Только сверлил Драко взглядом, в котором смешались ярость и усталость. — Нападение на меня было хорошо спланировано, — продолжил Драко, и его голос звучал ровно, будто он разбирал чужую военную стратегию, а не собственную едва не состоявшуюся гибель. — Никто из живущих, кого я знаю, не был к нему причастен. Движения, удары, заклинания — всё указывало на Флинта. Но его я отмел сразу, потому что мы убили его. Своими глазами видели, как он падает. Своими руками проверяли пульс. — Мог бы сказать, — с обидой отрезал Тео, плеснув себе ещё огневиски и даже не предложив остальным. — Мы бы хоть знали, что ищем не просто тень, а… — А что бы это изменило? — перебил Драко. — Вы бы стали осторожнее? Или, наоборот, полезли бы в пекло с мыслью, что воюете с мертвецом? Нет. Я должен был убедиться. Поэтому я начал копать в сторону семьи Флинтов. — И что нашёл? — Блейз подался вперёд, и его стакан замер на полпути ко рту. — Вот интересный факт, — Драко откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, но в этой позе не было расслабленности — только напряжение, замаскированное под безразличие. — Офелия. Его родная тётка. Если не мать. Тео и Блейз переглянулись.  — Офелия неожиданно заболела очень заразной хворью на пятом курсе Хогвартса, — продолжал Драко, и его голос стал тише, словно он боялся, что стены услышат. — После летних каникул, которые она провела в Штатах. Её перевели на домашнее обучение, и несколько месяцев о ней никто ничего не слышал. Но она вернулась на последний месяц учёбы. И в этот же момент у Актавии Флинт — старшей сестры Офелии — родился ребёнок. — Ребёнок? — медленно повторил Тео, и его глаза расширились. — Именно, — кивнул Драко. — Никто не видел Актавию беременной. Никто не помнит, чтобы она жаловалась на токсикоз, или покупала детские вещи, или просто менялась в размерах.  И вот интересно, их семейный лекарь резко исчез. — Так ты думаешь, — Блейз поставил стакан на стол, и стекло глухо звякнуло о дерево, — что они скрыли позор Офелии? Сделали вид, что ребёнок — не её, а сестры? — Я почти уверен в этом, — ответил Драко. — Больше детей у Актавии не было. Никогда. Ни до, ни после. А некоторые источники полагают, что она вообще была бесплодна. Слишком много намёков, слишком много странных совпадений. — Он сделал паузу, давая информации осесть. — И да, некоторые дома Флинтов вдруг исчезли из наследственной массы. Не проданы, не подарены — просто перестали существовать в документах, словно их и не было. А наследство, которое от них осталось, перешло к Офелии. Но и оно было… почти негустым. Все счета вдруг опустели. — То есть, — Тео медленно, будто пробуя слова на вкус, произнёс, — если Флинт — не сын Актавии, а сын Офелии… — То он носит двойное проклятие, — закончил за него Драко. — Проклятие внебрачного ребёнка, скрытого от мира. И проклятие семьи, которая предпочла ложь правде.  — Теперь понятно, почему он так одержим, — продолжал Забини, и его голос стал задумчивым. — Он не просто хочет мести. Он хочет доказать, что он — настоящий Флинт. Что он имеет право на своё имя, на своё наследство, на свою жизнь. Они замолчали. Тишина на кухне стала плотной, почти осязаемой, нарушаемой только потрескиванием дров в камине да далёким, приглушённым тиканьем часов. — Что теперь? — спросил Тео, и в его голосе не было привычной насмешки. Только холодная, трезвая готовность. Словно он примерял на себя чужую броню и проверял, не жмёт ли она в плечах. — Теперь у нас на одну проблему больше, — устало сказал Драко, потирая переносицу. Жест, который выдавал его напряжение лучше любых слов. — Мы не знаем, где крестраж, как его уничтожить. Тёмный Лорд усиливает армию с каждым днём. И ещё этот оживший Маркус, который наверняка что-то знает. — Но как он смог вернуться? — в голосе Блейза прозвучало искреннее, почти детское удивление. Он был воином, стратегом, но не учёным. Магия смерти и воскрешения лежала за пределами его привычного мира. — А как несколько раз возвращался Волан-де-Морт? — Драко поднял на него тяжёлый взгляд. В этом взгляде не было вопроса — был ответ, который он сам боялся произносить вслух. — Ты думаешь, он создал крестраж? — Тео подался вперёд, его стакан замер в воздухе. — Других способов я не знаю, — Драко покачал головой. — А иначе почему он сразу не побежал к Тёмному Лорду? Не доложил, не попросил защиты, не кинулся выпрашивать прощение? Он знает, что тот не потерпит конкурентов. Никто не может быть бессмертным, кроме него. Если Волан-де-Морт узнает, что какой-то Флинт тоже обзавёлся крестражем… — Он убьёт его сам, — закончил Тео. — С особой жестокостью. И медленно. — Поэтому Флинт и прячется, — добавил Драко, и его голос стал тише. — Поэтому он не идёт к хозяину. Он сам по себе. И это делает его ещё более опасным. У него нет ничего, кроме мести. И терять ему нечего. — Чёртов ублюдок, — выплюнул Блейз, и его кулак сжался на столешнице с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. — А если у него их несколько? Если мы убьём его, а он снова воскреснет? И снова? И снова? Мы будем охотиться за ним до конца жизни? Драко уже открыл рот, чтобы ответить — медленно, обдуманно, как всегда, когда речь шла о стратегии и смерти. Но слова застряли в горле. Из комнаты, той самой, которую он зачаровал на тишину и покой, послышался детский плач. Тонкий, пронзительный, требовательный. Не всхлипывания и не хныканье — настоящий крик, полный голода, или боли. Драко подскочил со стула так резко, что тот едва не опрокинулся. В его глазах на секунду мелькнула паника — та самая, которую он никогда не показывал на поле боя, но которая сейчас вырвалась наружу, потому что речь шла не о его жизни. О той, что была дороже. Он бежал к двери, не разбирая дороги, не слыша, как заскрипели половицы под ногами, как застучали следом шаги парней. В коридоре было темно, но он знал каждый шаг, каждую трещину на стенах — и всё равно споткнулся о собственный страх. Дверь в комнату — всё ещё зачарованная, всё ещё закрытая — распахнулась от одного его взгляда. Драко влетел внутрь и замер. Кассиопея лежала в колыбели, раскинув крошечные ручки, её личико покраснело от напряжения, ротик был широко открыт в беззвучном — для него — крике. Но он слышал. Громко, отчётливо, каждой клеткой. — Тише, тише, — прошептал он, подхватывая дочь на руки с такой осторожностью, будто она была сделана из хрусталя. — Папа здесь. Папа рядом. Всё хорошо. Он не знал, что делать. Качал, прижимал к груди, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от напряжения, как крошечные кулачки вцепляются в его рубашку. Плач не утихал.  Гермиона заворочалась на кушетке, приоткрыла слипающиеся глаза. Увидела его — с ребёнком на руках, с красными глазами, с дрожащими губами — и слабо улыбнулась. — Дай сюда, — прошептала она, протягивая руки. Драко аккуратно, будто передавая драгоценность, переложил дочь на её грудь. Касси, почувствовав знакомое тепло, знакомый запах, начала успокаиваться. Плач сменился всхлипами, всхлипы — прерывистым дыханием. — Она голодна, — тихо сказала Гермиона, прижимая девочку к себе. — И просто хотела, чтобы её взяли на руки и покормили. В дверях замерли Тео и Блейз. Они не входили — стояли на пороге, не решаясь нарушить это хрупкое, почти священное пространство. Их лица были бледными, растерянными — эти двое, прошедшие не один бой, не знали, куда девать руки и куда смотреть. — Всё в порядке, — сказал им Драко, не оборачиваясь. — Идите. Я скоро вернусь. Парни молча кивнули и исчезли в темноте коридора. Драко опустился на край кушетки, наблюдая, как Касси прильнула к матери, как её маленькое личико разгладилось, как кулачки разжались. Тишина вернулась в комнату — только тихое, удовлетворённое сопение нарушало покой. — Ты напугала меня, — прошептал он дочери. — Не делай так больше. Гермиона тихо рассмеялась — устало, но счастливо. — Она будет делать это много раз, Драко. И ты каждый раз будешь бояться. — Знаю, — ответил он, беря её за руку. — И каждый раз буду бежать. — Это глупо, — Гермиона устало улыбнулась, принимая более удобное положение на кушетке и прижимая к себе Касси. Её голос был тихим, сонным, но в нём всё ещё чувствовалась та самая железная нить, которая держала её на плаву все эти месяцы. — Они нашли Пожирателя? Всё хорошо? Драко замер на секунду. Его лицо ничего не выражало — только привычная маска, которую он носил годами. Но внутри всё сжалось. Он не мог сказать ей правду. Не сейчас. Не после того, что она пережила. Не когда она держит на руках их дочь и впервые за долгое время выглядит спокойной. — Всё нормально, — соврал он, и ложь прозвучала гладко, почти убедительно. — Отдыхай. — Он наклонился, поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо — и вышел, плотно притворив за собой дверь. В коридоре его ждали. Блейз и Тео стояли, прислонившись к стене, и даже в полумраке было видно, как они напряжены. Словно два пса, почуявшие опасность, но не знающие, с какой стороны ждать удара. — Вы подслушивали? — Драко поднял бровь, и в его голосе проскользнули привычные нотки высокомерия, за которыми он так часто прятал растерянность. — Ты… — Тео запнулся, и это было на него не похоже. Язык, который никогда не знал преград, вдруг отказался повиноваться. — То есть она… Гермиона родила? — Ага, — коротко кивнул Драко, и в этом одном слове прозвучало столько всего — гордость, страх, счастье, усталость, — что можно было не добавлять больше ничего. — Мы отлучились ненадолго, — Тео сделал шаг вперёд, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке, — а вы уже… — Он обнял Драко — крепко, по-дружески, похлопал по спине, и в этом жесте было что-то почти братское, давно забытое. — Поздравляю, друг.  Блейз отступил от стены. Его лицо, обычно непроницаемое, смягчилось. Он тоже подошёл, коротко, но крепко обнял Драко — без слов, без лишних эмоций. — Кассиопея, — с гордостью, почти с вызовом произнёс Драко, отстраняясь. В его глазах блеснуло что-то. — Её зовут Кассиопея. — Девочка значит, — Блейз усмехнулся, скрестив руки на груди. — А как же ваша семейная традиция? Первенцы — мальчики. Наследники. Продолжатели рода. — Похоже, Грейнджер сломала заклятие, — протянул Драко, и в его голосе проскользнула та самая, знакомая насмешка, но теперь она звучала мягче, почти нежно. — Поскольку она… — Не чистокровная, — закончил за него Блейз, и в его словах не было осуждения. Только констатация факта, которую они оба давно приняли. — Я буду крёстным! — Тео заиграл бровями, и его лицо приобрело то самое мальчишеское, озорное выражение. — А что? Мне подходит роль хранителя маленькой принцессы. Научу её всяким полезным вещам. Тёмным заклинаниям там… — Грейнджер не оценит твою идею, — улыбнулся Драко, и эта улыбка была настоящей — без маски, без защиты, просто — счастливой. — Ну, это мы ещё посмотрим, — парировал Тео, поднимая указательный палец вверх, будто уже выиграл спор. — Встань в очередь, Нотт, — ответил Блейз, и в его голосе прозвучала лёгкая ревность. — Есть и другие кандидаты. Они стояли в коридоре, эти трое — генерал, стратег, весельчак, — и спорили о том, кто будет крёстным для новорождённой девочки, чья мать была пленницей, а отец — одним из самых влиятельных Пожирателей в магической Британии. И в этом споре было столько жизни, столько нормальности, столько будущего, что на секунду забывалось — снаружи всё ещё шла война. Где-то прятался Флинт. Где-то в своём замке Тёмный Лорд строил новые планы. Но здесь, сейчас, было это. Друзья. Семья. Надежда. И маленькая Касси, которая спала в комнате, не подозревая, что она уже стала центром вселенной для нескольких взрослых мужчин, готовых ради неё на всё. — Ладно, — Драко первым прервал молчание, переводя взгляд на дверь, за которой спали его девочки. — Оставим этот спор на потом. Сначала разберёмся с нашими… проблемами. Потом будем делить права на крёстное наследство. — Идёт, — кивнул Тео, и его лицо снова стало серьёзным. — Но я первый. — Посмотрим, — бросил Блейз, и в его глазах мелькнул вызов. Они двинулись обратно на кухню — туда, где ждали холодные стаканы, недопитое огневиски и планы, от которых зависели жизни. Но что-то изменилось. Какая-то тяжёлая, давящая пелена спала.  *** Первые сутки были одними из самых тяжёлых в жизни Гермионы. Не потому, что болело тело — хотя боль всё ещё напоминала о себе при каждом неловком движении. Не потому, что она не высыпалась — хотя сон превратился в урывки между кормлениями, плачем и бесконечной проверкой: дышит ли ребёнок, тепло ли ему, удобно ли. А потому, что каждый шорох, каждый вздох Касси, каждое её недовольное моргание вызывали в Гермионе панический страх: а вдруг она делает что-то не так? Она боялась брать дочь на руки слишком резко. Боялась, что пеленает слишком туго или, наоборот, слабо. Боялась, что ей холодно, когда на самом деле было тепло. Боялась, что она голодна, когда Касси только что поела. Страх быть плохой матерью оказался сильнее страха перед Пожирателями, перед Волан-де-Мортом, перед самой смертью. Но рядом всегда был Драко. Он просыпался быстрее неё при первом всхлипе дочери. Он брал Касси на руки, когда у Гермионы дрожали пальцы от усталости. Он сидел с ней ночью, позволяя Грейнджер поспать хотя бы пару часов. И делал всё это молча, без жалоб, без намёка на то, что он устал или хочет переложить ответственность на кого-то другого. — Ты справляешься, — шептал он, когда Гермиона начинала сомневаться.  И она верила. Потому что другого выхода не было. Ближе к полуночи входная дверь хлопнула с такой силой, что в гостиной задребезжали стёкла в рамках. Гарри и Рон ввалились внутрь, неся с собой холодный воздух, запах ночного леса и той самой тяжёлой усталости. Рон зевал, не прикрывая рот, и мечтал только об одном — добраться до кровати и провалиться в сон до утра. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, мантия была изодрана в нескольких местах, а под глазами залегли тёмные круги.  Гарри, напротив, был напряжён. Его плечи казались каменными, взгляд — слишком острым для человека, который только что вернулся домой. Он не зевал. Он сканировал помещение, выискивая угрозы там, где их уже не было. — Мальчики, — Гермиона, вышедшая в коридор на звук, широко улыбнулась. Улыбка была усталой, но искренней. Она уже забыла, что злилась на Уизли за его безрассудный поступок. Каждый час, проведённый без них, вызывал в ней тревогу — глухую, вязкую, которая перебивала любые обиды. — Вы вернулись. — Гермиона, — сонно кивнул Рон, даже не сразу заметив, что с ней что-то не так. Он потёр глаза и зевнул снова — заразительно, протяжно. Гарри наклонил голову, прищурился и уставился на девушку так, будто видел привидение. Его взгляд скользнул по её лицу, опустился на живот и снова поднялся к глазам. — Гермиона? — протянул он, и в его голосе прозвучало не узнавание, а неверие. Она улыбнулась ещё шире, и эта улыбка была ответом. — О Мерлин, — выдохнул Гарри. Сонливость с него слетела мгновенно. — Гермиона! Он подбежал, обнял её — осторожно, боясь сделать больно, но крепко, как обнимают тех, кого не видели вечность. Она почувствовала, как дрожат его руки, как колотится сердце где-то у горла. — Когда ты успела? — спросил он, отстраняясь, и его глаза расширились. — Кто… кто принимал роды? Всё в порядке? А ребёнок? Рон, который до этого момента просто стоял с закрытым ртом и сонным выражением лица, вдруг распахнул глаза. Его взгляд упал на исчезнувший живот Гермионы, и до него, кажется, наконец дошло. — Ты что… родила? — спросил он таким тоном, будто она могла сказать «нет, просто похудела». — Как видишь, — Гермиона закатила глаза, но беззлобно. В его глупости было что-то тёплое, почти домашнее. — У нас девочка. Идёмте, познакомлю. Она махнула рукой и развернулась, даже не проверив, идут ли они следом.  В комнате горел только один светильник — тусклый, приглушённый, такой, чтобы не раздражать младенческие глаза, но и не погружать комнату в полную тьму. Маленькая Кассиопея не спала. Она лежала в кроватке, уставившись в потолок своими ясными, как океан, глазами, и сжимала крошечные кулачки с такой силой, будто уже готовилась сражаться за место в этом мире. Драко сидел рядом в кресле, положив локти на колени и подавшись вперёд. Он не нянчился — это слово было слишком нежным для того, как он сидел, с каким напряжением следил за каждым вздохом дочери. Скорее, он охранял. Стоял на страже. Как генерал, который взял на себя ответственность за самое важное сражение в своей жизни. Когда он заметил в дверях Рона, его тело отреагировало быстрее мозга. Он вскочил, и стул отлетел в сторону с глухим стуком. В следующую секунду Уизли уже был прижат к стене — Драко держал его за шиворот рубашки, вцепившись пальцами в ткань так, что она затрещала. — Убери руки, Малфой, — загорелся Рон, и его лицо мгновенно налилось краской. В глазах вспыхнул знакомый, упрямый огонь. — Драко! — голос Гермионы прозвучал резко, как хлыст. — Уизли, — прорычал Драко, и его голос был низким, вибрирующим от едва сдерживаемой ярости, — если ты ещё раз попробуешь меня убить, то я не буду больше так благосклонен. Я не тронул тебя тогда ради неё. Ради них. — он кивнул в сторону кроватки, где спала Касси. — Но если ты ещё раз поднимешь на меня руку — забуду, что мы союзники. Понял? Рон открыл рот, чтобы ответить — наверняка что-то резкое, колкое, привычное. Но Гарри положил руку ему на плечо и сжал. Сильно. Предупреждающе. — Потом разберётесь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Сейчас не время. Драко ещё секунду смотрел в глаза Рону — там, в их глубине, была не только злость. Была и вина. И понимание, что он действительно зашёл слишком далеко. Медленно, с явной неохотой, Малфой разжал пальцы. Рон отступил, поправляя воротник, но не стал лезть в драку. Только тяжело дышал, всё ещё кипя от унижения, но уже понимая, что сейчас не тот момент, чтобы выяснять отношения. — Ты хотел убить одного из наших, — сказал он, и в его голосе прозвучало не оправдание, а скорее попытка восстановить равновесие. Напомнить себе и всем остальным, кто здесь свой, а кто чужой. — Ваших, — усмехнулся Драко, и усмешка вышла кривой, горькой. — Я хотел избавить вас от перебежчика, идиот. Шерли уже несколько месяцев докладывает информацию о вашем Ордене. — Он выплюнул это имя, как ядовитую косточку. — Как вы думаете, почему Пожиратели напали на вас именно после того собрания? Почему знали, где вы будете, в каком составе, кто пришёл, а кто нет? Они хотели убить всех. Не ранить, не запугать — уничтожить. Одним ударом. В глазах Рона что-то дрогнуло. Сначала непонимание, потом медленное, тяжёлое осознание. Он перевёл взгляд на Гарри, потом на Гермиону, потом снова на Драко. Его лицо побледнело. — Шерли? — не веря, повторил Гарри. Его голос звучал глухо, будто он говорил сквозь вату. — Но он же…  — Он сделал выбор, Поттер, — отрезал Драко. — И не в вашу пользу. Гарри снял очки, потер переносицу — жест, который Гермиона знала с детства, жест отчаяния и усталости. Он смотрел куда-то в пол, но не видел ничего, кроме лиц погибших, которых могло бы не быть, если бы они знали раньше. — Он сегодня спрашивал про Гермиону, — тихо сказал Гарри, и его голос дрогнул. Он поднял глаза на Драко, и в них была такая смесь стыда, гнева и беспомощности, что у Малфоя что-то сжалось в груди. — Что он спрашивал? — Драко подался вперёд, его лицо стало жёстким, напряжённым. Он больше не выглядел уставшим отцом семейства — он снова стал генералом. Холодным, внимательным, опасным. — Сказал, что до него дошли слухи, — Гарри с трудом подбирал слова, будто каждое причиняло боль, — что она смогла сбежать от тебя. Спрашивал, не мы ли её освободили. Расспрашивал о том, где мы сейчас разместились. Как защищён дом. Кто ещё с нами. — Что вы сказали? — Драко вцепился в спинку стула, костяшки его пальцев побелели. — Мы решили взять на себя, — Гарри снова надел очки, будто это помогало ему мыслить яснее, — освобождение Гермионы. Рассказали ему о выдуманном плане. Детали, места. Всё, что могло его убедить. Кажется, он поверил. Драко слушал, не перебивая. Его лицо ничего не выражало — только привычная маска, за которой он прятал годами. Но глаза — эти серые, ледяные глаза — метались по комнате, просчитывая варианты, риски, последствия. Каждое слово отзывалось в нём щелчком невидимого счётчика, складываясь в общую картину угрозы. — Так Орден знает, что я свободна? — Гермиона перевела взгляд с Гарри на Рона и обратно. В её голосе смешались удивление и тревога. — Вы сказали им? — Вообще-то да, — неуверенно ответил Гарри. Он избегал смотреть ей в глаза, теребил край мантии. — Но мы сказали, что ты слаба. Что тебе нужно время, чтобы прийти в себя. Что ты не готова к встречам и допросам. — Он вздохнул. — Сказали, что ты пережила сильное потрясение и… ну, в общем, мы попросили не торопить события. — Люпин настаивал, чтобы мы привезли тебя в коттедж, — добавил Рон. — Он волновался. Все волновались. А Шерли… — он запнулся, и его лицо исказилось гримасой отвращения, — Шерли вызвался помочь. Сказал, что у него есть знакомые целители, которые могут тебя осмотреть, не привлекая внимания. Мы сказали, что остановились в каком-то магловском отеле, название не помним, и когда придёт время — сами тебя приведём.  — Мерлин, — Гермиона схватилась за голову, пальцы запутались в волосах. — Так он знает, где коттедж… — Думаю, он не станет сейчас об этом докладывать, — Драко тяжело вздохнул. — Ему выгоднее, чтобы ты вернулась. Чтобы вы все были там. Вместе. Тогда он сможет передать Пожирателям не просто координаты, а полный состав. Всех, кто ещё остался в игре. — Чёрт, — Рон стукнул кулаком по стене. — Как мы не поняли, что это он? Как могли поверить? Он же был с нами с самого начала… — Теперь все, кто находятся в коттедже, в опасности, — закончил за него Гарри. — Люпин, Тонкс, остальные. Если Шерли решит, что играть больше невыгодно, или если Тёмный Лорд прикажет… Он не договорил. Все и так понимали. — А насчёт этого дома? — тихо спросил Драко. — Что вы сказали? Какое место вы нашли для себя? — Мы ничего не стали говорить, Малфой, — вмешался Рон. В его голосе не было прежней враждебности. Только усталость и какая-то странная, непривычная серьёзность. — Ни про место, ни про защиту, ни про то, кто здесь. Сказали только про отель. Что сами ещё не решили, где будем прятаться после нападения. — Отлично, — выдохнул Драко, и его плечи чуть опустились — совсем немного, на полсантиметра, но этого хватило, чтобы Гермиона поняла: он боялся. Не за себя — за них. За Касси. — Отлично, — повторил он, уже твёрже. — Это даёт нам время.  Он отошёл от стула, провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Теперь слушайте меня оба, — сказал Драко, и его голос приобрёл ту самую командную ноту, которую невозможно было игнорировать. — Шерли — не дурак. Он может заподозрить, что вы ему не верите, и попытаться проверить информацию самостоятельно. Или, хуже того, решит, что вы уже раскрыли его, и попробует убрать свидетелей. Поэтому — никаких новых встреч, никаких разговоров, никаких намёков. Делайте вид, что всё как всегда. Что вы готовитесь к возвращению, что план в силе, что Гермиона всё ещё слаба, но идёт на поправку. — А если он захочет её увидеть? — спросил Гарри. — Если начнёт настаивать? — Скажете, что она в безопасном месте, и вы не можете рисковать. Что вы доверяете только друг другу. Что любой посторонний — потенциальная угроза. Он поймёт. Он сам так поступил бы на вашем месте. — А если не поймёт? — Тогда мы переходим к плану Б, — Драко усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А пока — делаем вид. Играем роль. А мы пока найдём способ убрать его с доски. — Убрать? — переспросил Гарри, и в его глазах мелькнуло привычное сопротивление. Он никогда не любил убивать. Даже тех, кто этого заслуживал. — Он передал Пожирателям информацию, из-за которой погибли люди, — жёстко ответил Драко. — И продолжит передавать. Вы можете посадить его в тюрьму, но это вызов и подозрения у Темного Лорда. Выбирайте, Поттер. В комнате повисла тишина. Гарри смотрел на свои руки — руки, которые держали палочку, но не хотели становиться орудием казни. Рон молчал, но его лицо было мрачным, решительным. Он уже сделал свой выбор. — Я поговорю с остальными, — наконец сказал Гарри, поднимая глаза. — Мы решим. Вместе. — Решайте быстрее, — бросил Драко. — Времени у нас мало. Шерли — не единственная наша проблема. Он перевёл взгляд на кроватку, где уже спала Касси — маленькая, беззащитная, такая новая. Её грудь равномерно вздымалась под тонким одеяльцем, крошечные пальцы сжимались и разжимались во сне, словно даже в мире грёз она готовилась к чему-то важному. Драко смотрел на неё и чувствовал, как внутри затихает всё — ярость, усталость, страх. Остаётся только это: необходимость защищать. И мысленно он поклялся, что мир, в котором она будет расти, не должен походить на тот, где предательство стоит дешевле, чем верность. Даже если ради этого придётся испачкать руки ещё сильнее. Даже если для этого ему самому придётся стать тем монстром, которым его всегда считали. Гарри подошёл к кроватке, сделал шаг, потом ещё один, будто боялся спугнуть хрупкую тишину. Он наклонился, опираясь руками на бортик, и замер. Его зелёные глаза расширились. — Мерлин, — выдохнул он, не в силах оторвать взгляд от лица девочки. — Гермиона, это точно твоя дочь? — в его голосе смешались удивление и восхищение, смешанные с долей шока. — Она же… — Вылитый Малфой, — пробормотал Рон, подходя ближе и тоже заглядывая в кроватку. Он пытался сохранить на лице недовольное выражение, но не мог скрыть любопытства. Его глаза скользили по личику Касси — от светлого пушка на голове до крошечного, аккуратного носика. — Ни капли Грейнджер, честное слово. Он хотел добавить что-то едкое, но язык не повернулся. Девочка была слишком красивой. Слишком беззащитной. Слишком… невинной для этого мира. — Ей нужен сон, — отрезал Драко, и его голос, тихий, но твёрдый, не терпел возражений. — Как и вам. Намёк был прозрачен. Рон состроил недовольную гримасу, но промолчал. Гарри кивнул, ещё раз взглянул на Касси, потом на Гермиону — усталую, бледную, но счастливую — и положил руку на плечо Рона. — Идём, — сказал он тихо. — Им действительно нужно отдохнуть. Рон нехотя кивнул. На пороге он обернулся, бросил короткий взгляд на Драко, потом на кроватку, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на принятие. Или, по крайней мере, на перемирие. — Спокойной ночи, — буркнул он и вышел в коридор. Гарри задержался на секунду, встретился взглядом с Гермионой и улыбнулся — той самой, детской, мальчишеской улыбкой, которую она помнила с одиннадцати лет. — Она прекрасна, — сказал он одними губами, чтобы не нарушать тишину. Потом он вышел, притворив дверь беззвучно, как учили долгие годы войны. Драко стоял, глядя на закрытую дверь, и прислушивался к шагам, удаляющимся по коридору. Только когда они стихли совсем, он позволил себе выдохнуть — медленно, глубоко, выпуская напряжение, которое копилось внутри с того самого момента, как он увидел Поттера и Уизли на пороге. — Ты был груб, — тихо сказала Гермиона с кровати. В её голосе не было осуждения — только констатация. Усталая, почти сонная. — Я был вежлив, — так же тихо ответил Драко, подходя к кровати и опускаясь на край. — Для меня. Она слабо улыбнулась, прикрыв глаза. Касси заворочалась в кроватке, издала короткий, требовательный звук — и затихла, успокоенная, наверное, просто тем, что голоса рядом не умолкли. Драко взял Гермиону за руку, сжал пальцы, ощущая подушечками каждый шрам на её ладони — память о битвах, о плене, о том, через что она прошла ради этого момента. Они были частью её, как и он теперь. Как и Касси. — Давай, наконец, выспимся, — прошептал он, и его голос был таким тихим, что слова растворились в потрескивании дров, не долетев даже до двери. — Мы заслужили передышку. *** Несколько недель Гермиона училась быть матерью. По маленьким шагам, без инструкций, без опытных наставниц рядом — только Джинни, которая иногда забегала, чтобы подсказать, как держать головку, как понять, что Касси голодна, а когда у неё просто болит живот. Джинни была терпеливой, мягкой, но не навязчивой — она знала, что Гермиона должна сама найти свой путь, даже если этот путь будет усеян ошибками. Был ещё один молчаливый, но преданный помощник — Живоглот. Он не лез в детскую без приглашения, не пытался забраться в кроватку, не шипел на Касси, как опасалась Гермиона. Наоборот — Живоглот занял позицию у кроватки, сворачиваясь клубком на пороге, и проводил там часы, охраняя сон девочки с серьёзностью, которую Гермиона никогда в нём не замечала. Когда Касси плакала, Живоглот приходил раньше, чем Драко успевал встать с кровати. Он тёрся о ноги Гермионы, громко мурлыкал, требовал внимания — и, странным образом, это помогало. Пока она кормила дочь, кот лежал рядом, свернувшись калачиком у её бедра, и его ровное, вибрирующее урчание успокаивало не только Касси, но и саму Гермиону. Джинни сначала относилась к Живоглоту с подозрением — она помнила его ещё с Гриммо, помнила его характер и норов. Но однажды, когда Касси никак не могла заснуть и Гермиона уже была на грани истерики, Живоглот запрыгнул на край кроватки, легонько ткнулся носом в животик девочки и заурчал. Касси затихла. Заснула. С тех пор Живоглот стал полноправным членом команды по уходу за ребёнком. Он дежурил у двери, когда Гермиона принимала душ. Он приносил ей выпавшую соску — не зубами, а аккуратно толкая её лапой. И, что самое удивительное, он никогда не будил Касси, даже когда сам хотел есть. Постепенно страх отступал. Руки перестали дрожать, когда Гермиона брала дочь из кроватки. Она научилась различать оттенки её плача — требовательный, жалобный, усталый. Она поняла, что Касси засыпает быстрее, если её укачивать не горизонтально, а чуть наклонив, и что ей нравится, когда ей тихо поют, даже если голос матери срывается и фальшивит. А Живоглот всё так же лежал у её ног, урчал и следил за каждым движением девочки своими жёлтыми, внимательными глазами. — Хороший мальчик, — шептала ему Гермиона, когда Касси наконец засыпала. — Мой хороший, Глотик. Живоглот прикрывал глаза и урчал громче. Морвенна и Миппи сменяли друг друга у детской кроватки — они приносили тёплые пелёнки, свежие продукты, тихо прибирались в комнате и исчезали, оставляя после себя запах лаванды и уюта. На второй  день Драко объявил, что дом нужно перемещать. Гермиона даже не знала, что существуют заклинания, способные перенести целый объект недвижимости — не просто скрыть его, не просто наложить чары невидимости, а физически переместить в другую точку мира. Она качала Касси на руках, когда он начал ходить по периметру, водя палочкой вдоль стен, проверяя что-то, известное только ему. — Как ты собираешься это делать? — растерянно спросила она, следуя за ним из комнаты в комнату, не в силах унять любопытство. Касси, убаюканная ритмичными шагами, притихла, но не спала — следила за отцом голубыми, ещё не научившимися фокусироваться глазами. — Особые порт-ключи, — коротко ответил он, не оборачиваясь. Его голос был сосредоточенным, почти отстранённым — он просчитывал, проверял, не мог позволить себе ошибку. Гермиона недоумевала. Её аналитический ум, привыкший разбирать сложные магические механизмы на части, не мог успокоиться, пока не сложит пазл целиком. Она сверлила его взглядом, ожидая объяснений, и он, чувствуя это напряжение, наконец сдался. — В фундаменте дома расположено четырнадцать порт-ключей, соединённых между собой в единую сеть, — выдохнул он, останавливаясь у окна в гостиной и проводя палочкой по косяку. —Я активирую их и задаю координаты. Всё. — Вот как, — Гермиона подняла брови, и в её голосе прозвучало уважение. — И куда же мы переместимся? — Точно не в Англию, — Драко повернулся к ней, и его лицо было серьёзным, без тени улыбки. — Слишком высока вероятность, что какой-нибудь Пожиратель почувствует всплеск магии. — Он провёл палочкой по стене, проверяя очередной узел. — Думаю, Филиппинские острова подойдут. Тихо, далеко, магического сообщества почти нет. Нас никто не найдёт. — Филиппины? — переспросила она, представив тропический рай где-то на другом конце света. — Куда хочешь ты? — он обернулся, и в его глазах промелькнула та редкая, непривычная мягкость, которую она видела только в моменты, когда они оставались вдвоём. — Я… эм… — она задумалась, поправляя одеяльце Касси, которая начала ёрзать. — Может, в Австралию? Драко замер. Опустил палочку и медленно повернулся к ней. Его лицо стало серьёзным, почти напряжённым. — Гермиона, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала та осторожность, с которой говорят о больных темах, — это не безопасно.  Она опустила голову, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Касси, словно ощутив её настроение, жалобно всхлипнула. — Мы обязательно найдём твоих родителей, — добавил Драко, подходя ближе. — После войны. Я обещаю. — Ты прав, — выдохнула она, проглатывая горечь. — Просто я так скучаю по ним… Иногда мне кажется, что они уже где-то в другом месте. Что они уехали, сменили имена, и я никогда их не найду. — Она сглотнула, прогоняя образы родителей — мамину улыбку, папины очки, их дом с верандой, где они пили чай по вечерам. — Не важно. — Они всё ещё в Австралии, — тихо сказал Драко, и её сердце пропустило удар. Она подняла на него глаза, широко распахнутые, полные неверия. — Я нашёл их пару месяцев назад, — продолжил он, и каждое его слово было осторожным, взвешенным, будто он боялся, что резкое движение разобьёт эту хрупкую надежду. — Я установил на их дом несколько защитных чар. Незаметных, но надёжных. Если на них нападут — я узнаю об этом. Если они попытаются уехать — я узнаю об этом. Они в безопасности, Гермиона. Насколько это вообще возможно в такое время. — Почему ты не сказал? — её голос дрожал. Касси заплакала громче, чувствуя материнское напряжение, но Гермиона не могла сейчас её успокоить — все мысли были о родителях. — Они в порядке? Они здоровы? Чем они там занимаются? — Гермиона, — Драко подошёл вплотную и осторожно, кончиками пальцев, приподнял её лицо за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Я обязательно тебе всё расскажу. Как только закончу с домом. Хорошо? Дай мне пару часов. Она кивнула, чувствуя, как одна слеза, предательская и горячая, скатывается по щеке. Драко вытер её большим пальцем, провёл по скуле, и его губы коснулись её лба — коротко, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько обещаний, столько невысказанной нежности, что у неё перехватило дыхание. Касси заплакала в голос — громко, требовательно, вырывая мать из мира грёз и возвращая в реальность. Гермиона прижала дочь к груди, зашептала что-то успокаивающее, но сама всё ещё дрожала. А в гостиной, на втором этаже, которая стала и спальней и кухней, Гарри, Рон, Тео и Блейз проводили сутки напролёт над картами, схемами, отчётами разведки. Они рылись в прошлом Флинта, поднимая архивы, которые считались утерянными, допрашивали пленных — осторожно, не привлекая внимания, — искали любую зацепку, любой намёк на то, как он выжил.  Но ответа не было. Только вопросы, которые множились с каждым днём. Кто ему помог? Где он прячется? Чего ждёт? И главное — как далеко он готов зайти, чтобы отомстить? Драко решил не нагружать Гермиону лишними проблемами. Он не рассказывал ей о Флинте, о крестраже, о том, что враг, которого они считали мёртвым, снова дышит и, возможно, наблюдает за ними из темноты. Она и так была измотана — бессонными ночами, кормлениями, бесконечным страхом за Касси. Ей нужен был покой. Или хотя бы иллюзия покоя. По вечерам, когда кто-нибудь — чаще всего Джинни или уставший после очередного бесплодного поиска Гарри — брал на себя роль няньки, Гермиона уходила в маленькую библиотеку. Там, среди пыльных фолиантов и древних свитков, она кропотливо работала над оружием, способным уничтожить крестраж. Она перечитывала сотые рукописи, делала заметки на полях, сравнивала алхимические формулы и магические диаграммы. Ответ был где-то рядом — она чувствовала это каждой клеткой, но он ускользал, прятался за углом, смеялся над её беспомощностью. В тот день она уже собиралась закрыть очередную книгу, когда её взгляд упал на старый выпуск Ежедневного пророка, лежавший на нижней полке. Газета была за февраль 1998 года — пожелтевшая, потрёпанная, почти рассыпающаяся по краям. Она не знала, зачем взяла её в руки. Может быть, усталость притупила внимание, а может, судьба решила, что пора. Статья была маленькой — несколько абзацев, спрятанных в углу третьей страницы.  «Новая колония дементоров обнаружена в Северной Шотландии». Гермиона прочитала её раз, другой, третий. Что-то царапнуло сознание — не факты, не даты, не имена. Что-то другое. Она закрыла глаза, пытаясь поймать ускользающую мысль, и вдруг — как вспышка молнии, как удар тока — её осенило. Она вскочила, сжимая газету в руке, и побежала наверх, в гостиную, где парни пили кофе, склонившись над очередной картой. — Я кажется знаю, что может быть крестражем, — выпалила она, влетая в комнату. Её голос был хриплым, дыхание сбивчивым. — Точнее — кто. — Кто? — Гарри поставил кружку на стол, не отрывая от неё глаз. В его взгляде смешались надежда и недоверие — слишком много раз они уже ошибались. Гермиона развернула газету, ткнула пальцем в статью и повернула её к ним. — Дементоры, — сказала она, разворачивая газету и кладя её на стол поверх карт, будто вскрывая улику. — Новая колония дементоров. Подумайте. Их не создавали тысячи лет — они возникли сами, хаотично, без чьей-либо воли. А в январе 1998 года был зафиксирован мощнейший всплеск тёмной магии. Неподалёку целая деревушка маглов была уничтожена — стёрта с лица земли за одну ночь. Мы тогда не могли понять, зачем Тёмному Лорду нападать на неё. Там не было ни Ордена, ни артефактов, ни целей. Только мирные жители. — Он создал крестраж, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнёс Драко. — И дементоров. В один ритуал. — Они не просто твари, — голос Гермионы дрожал от напряжения, но в нём звучала та самая железная уверенность, которая появлялась только тогда, когда она оказывалась права. — Они — стражи. Идеальные хранители для тёмного артефакта. Их не подкупить, не обмануть, не уничтожить обычными заклинаниями. Они чувствуют душу — живую, мёртвую, разорванную. Если Волан-де-Морт спрятал часть своей души внутри дементора… — Это безумие, — перебил Рон, но его голос звучал неуверенно. Он искал опровержение и не находил. — Дементоры… они же не могут… они просто тени. У них нет тела, в котором можно что-то спрятать. — Они могут быть сосудами, — тихо сказал Блейз, и его лицо стало серым, будто он уже представил, с чем им предстоит столкнуться. — Тёмная магия не знает границ. Если он подчинил их себе, заставил служить, вложил часть своего «я» в самую суть их существования… — То они могут хранить то, что он прикажет, — закончил Тео. — Даже часть души. И охранять её вечно. Потому что они и есть вечность. Холодная, пустая, голодная. В комнате повисла тишина, такая плотная, что, казалось, можно было разрезать ножом. Гарри смотрел на газету, на статью, на дату. Февраль 1998. За несколько месяцев до битвы за Хогвартс. До того, как всё пошло наперекосяк. До того, как они проиграли. До того, как надежда стала роскошью. — Но как мы найдём того самого? — спросил Рон, и его голос прозвучал глухо, будто он уже знал ответ и боялся его. — Придётся убить всех, — заключил Драко, и в его голосе не было жестокости. Только холодная, неумолимая логика войны. — Если крестраж в одном из них, мы не сможем определить, в каком. Не сможем проверить, не заглянув внутрь. А заглянуть внутрь дементора — значит отдать ему свою душу. Единственный способ — уничтожать их одного за другим, пока не останется ни одного.  — Но у нас всё ещё нет оружия, — выдохнул Гарри, и в его голосе прозвучало отчаяние, которое он так долго прятал. — Нет заклинания, нет зелья, нет артефакта, который мог бы уничтожить крестраж. Мы даже не знаем, с какой стороны подступиться. — И Волан-де-Морт почувствует, как только мы уничтожим дементора, — добавил Драко, и его лицо стало жёстким. — Он не глуп. Мы должны действовать сразу. Уничтожить крестраж и убить Тёмного Лорда в одном ударе. Иначе второго шанса не будет. — Если это дементоры, — Гермиона подняла голову, и в её глазах горел тот самый огонь, который когда-то зажигал Хогвартс, — мне нужно будет ещё немного поработать над оружием. Я где-то близко. Я чувствую это  и… — она замолчала, подбирая слова, — у нас будет то, что сможет их уничтожить. Не просто дементоров. Крестраж. — Это уже что-то, — сказал Забини, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала надежда. Тонкая, хрупкая, почти невидимая, но — настоящая. Гарри подошёл к карте, висевшей на стене, и провёл пальцем по Северной Шотландии — туда, где по спутниковым снимкам и магическим картам была отмечена зона, недоступная для обычных людей. Там, среди скал и вечного тумана, пряталась колония. Он повернулся к Гермионе, положил руку ей на плечо и сжал — крепко, по-братски. — Делай, что должна, — сказал он. — А мы сделаем остальное. Гермиона кивнула, сжимая в руке статью о дементорах, и впервые за долгие месяцы почувствовала, что они на правильном пути. Не просто борются за выживание — действительно наступают. И, возможно, в этот раз они смогут победить. Ради Касси. Ради всех, кто пал. Ради мира, в котором её дочери не придётся знать, что такое война. — Ладно, я возвращаюсь домой, — Тео поднялся со стула, разминая затёкшие плечи, и на его губах заиграла та самая кривая, привычная ухмылка, за которой он прятал всё — от усталости до страха. — У папочки могут возникнуть вопросы, если меня долго не будет. А нам это не к чему. — Драко, когда ты возвращаешься в поместье? — спросил Блейз, отставляя пустую кружку и поднимаясь следом. — Через час, — ответил Драко, бросив короткий взгляд на часы. — Пойдёшь со мной? Забини коротко кивнул. Гермиона перевела взгляд на Блейза. В её глазах застыл вопрос. — Блейз, — тихо спросила она, — ты видел Дафну? Ещё один кивок. Короткий, почти незаметный, но красноречивее любых слов. — Она в порядке? — голос Гермионы дрогнул. — У неё… — Блейз запнулся, подбирая слова, и его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение стало уязвимым. — Всё нормально. Она справляется. Он не сказал больше ни слова. Развернулся и направился к выходу, где уже ждал Драко. Тео пошёл следом, бросив на прощание короткий взмах рукой. — Драко, — Гермиона окликнула его, и он замер в дверном проёме, обернувшись. В его серых глазах мелькнул вопрос. — Я приду попозже, — улыбнулась она, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной. — Мне нужно кое-что закончить. Он хотел спросить — что именно, но передумал. Кивнул и вышел, притворив за собой дверь. Гермиона подождала, пока шаги затихнут в коридоре. Потом, убедившись, что они действительно ушли, взмахнула палочкой, набрасывая на комнату защитные чары от прослушивания. Тишина стала плотной, почти осязаемой. — Гермиона, что случилось? — Гарри смотрел на неё с недоумением. Он видел это выражение на её лице сотни раз — в Хогвартсе, в палатке во время охоты, в разгаре битв. Это был взгляд человека, который что-то задумал и не собирается отступать. — Когда следующее собрание Ордена? — спросила она, и в её голосе не было просьбы — было требование. — Пока не планировалось, — Гарри нахмурился, всё ещё не понимая, куда она клонит. — А что? — Мне нужно, чтобы ты организовал его. Сегодня. — Она говорила быстро, отрывисто, словно боялась, что если замедлится — не скажет.  — Потому что сегодня не будет Драко? — Гарри прищурился. — Именно. Ему не нужно это знать. Пока не нужно. Гарри покачал головой, провёл рукой по лицу. — Гермиона, тут я согласен с Драко. Ты родила пару недель назад. Ты ещё не восстановилась. Да и Шерли… — Я и не прошу собирать всех, — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Только тех, кто принимает решения. Тех, кому я доверяю. Это займёт час, не больше. Я не собираюсь выступать с речью на два часа. Мне просто нужно… — она запнулась, подбирая слова, — нужно, чтобы они услышали меня.  — Ладно, — сказал он, и в его голосе сомнение, которое он оставил при себе. — Я всё устрою. — Только не говори, пока, что собрание по моей просьбе, — добавила она, уже мягче. Гарри кивнул. Собрал со стола книги в одну стопку, освобождая место, и направился к выходу. У двери он обернулся. — Гермиона, — сказал он тихо, — ты уверена? — Уверена, — ответила она. Он вышел, оставив её одну в комнате, где ещё витал запах кофе и вчерашних споров. Гермиона опустилась на стул, посмотрела на газету о дементорах, на свои заметки, на чертежи оружия, которые она рисовала по ночам. Она знала, что он разозлится. Значит, придётся просить прощения. Или не просить — но объяснить. Потом. Когда всё закончится. *** Она толкнула дверь и замерла на пороге. В комнате было тихо, шторы плотно закрыты, светильник на прикроватном столике горел вполнакала, создавая тот самый приглушённый, интимный полумрак, в котором всё становилось мягче, теплее, откровеннее. Драко лежал на спине, раскинувшись по всей ширине кровати. Голые руки были закинуты за голову, пальцы сплетены в замок — поза расслабленная, почти ленивая, но в ней чувствовалась скрытая сила. Каждый мускул его торса переливался в тусклом свете: тени подчёркивали рельеф грудных мышц, твёрдые линии пресса спускались ниже, теряясь за поясом брюк. Чёрная полоска волос, спускавшаяся от пупка, исчезала под тканью, дразня, обещая, намекая. Гермиона сглотнула. Она видела его сотни раз — одетым в мантию, в военную форму, в домашнюю рубашку с расстёгнутым воротом. Но сейчас, в этом полумраке, в этой позе, беззащитный и одновременно такой опасный, он выглядел иначе. Будто принадлежал не войне, не политике, не тёмному прошлому — только ей. — А где Касси? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло, не так, как она планировала. Драко повернул голову, лениво, не торопясь. Его глаза скользнули по её фигуре — от лица до босых ступней — и вернулись обратно. — Джинни не отдала её, — его губы тронула лёгкая, почти небрежная усмешка. — Решила, что нам нужен отдых. Но я думаю, что она просто прикипела к ней. Или хочет потренироваться в материнстве, возможно семья Поттеров скоро разрастется маленькой рыжей девочкой. Гермиона прикусила губу. Смотрела на него — на линию челюсти, на тени под ключицами, на то, как вздымается его грудь при каждом вдохе. Желание поднялось откуда-то из глубины живота, тёплое, тягучее, неожиданное. Она устала. Она боялась. Она была измотана бессонными ночами и постоянным напряжением. Но сейчас, глядя на него, она хотела только одного — забыться. Почувствовать его. Напомнить себе, что она всё ещё живая, всё ещё женщина, всё ещё — его. Она шагнула вперёд. Кровать мягко прогнулась под её весом. Гермиона опустилась на колени рядом с ним, провела пальцем по его животу — от солнечного сплетения до талии, медленно, почти невесомо, чувствуя, как мышцы под её прикосновением напрягаются, как он вздрагивает от её прикосновения. Драко перехватил её запястье — мягко, но твёрдо. — Не сейчас, — прошептал он. — Почему? — в её голосе прозвучала обида, которую она не пыталась скрыть. — Ты меня больше не хочешь? Он сел, приблизил своё лицо к её, так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. — Хочу. Безумно. — Он прижался губами к её лбу, задержался на секунду, потом отстранился, встретил её взгляд. — Но не ценой твоего здоровья. Ты ещё не готова. Я подожду. — А если я не хочу ждать? — она сузила глаза, и в её голосе зазвенел вызов. Она опустила руку ниже, ловко, почти профессионально, просунула пальцы под ткань его штанов. Нашла то, что искала — горячее, твёрдое, пульсирующее. Сжала нежно, провела от основания до головки, медленно, дразняще. Драко выдохнул сквозь зубы — резко, сдавленно. Его веки дрогнули, голова откинулась назад, обнажая длинную линию шеи. — Гермиона, — выдохнул он, и в этом одном слове было всё — предупреждение, мольба, наслаждение и отчаянная попытка сохранить остатки самоконтроля. Но она не остановилась. Её пальцы продолжали движение, изучая его, лаская, даря то, в чём он отказывал себе ради неё. Её дыхание коснулось его шеи, тёплое, прерывистое, и Драко почувствовал, как последние остатки самоконтроля осыпаются, словно старая штукатурка. Он хотел сказать что-то ещё — может быть, возразить, может быть, предупредить, — но слова застряли в горле, потому что её пальцы сжались чуть сильнее, и мир сузился до этой точки соприкосновения, до её умелых, дразнящих движений. — Гермиона… — повторил он, и теперь это было не предупреждение, а стон. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась на её лице только в минуты полной, безоговорочной победы. Медленно, не торопясь, она выпустила его из плена ткани, провела большим пальцем по влажной головке, собирая капельку, и поднесла палец к своим губам — дразня, даря ему зрелище, от которого кровь в его жилах закипела. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, хватая её за талию и притягивая к себе. — Я знаю, — ответила она, и в её голосе не было кокетства — была сила, власть, которую он сам ей отдал. Он перевернул её на спину одним плавным движением, навис сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить своим весом. Его глаза, серые, потемневшие от желания, впились в её лицо. Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами, а когда открыл — в них не было ни генерала, ни стратега, ни того холодного, жестокого человека, которым его сделала война. Был просто мужчина, который любил женщину и боялся сделать ей больно. — Тогда, — прошептал он, опускаясь ниже, прокладывая дорожку поцелуев от её ключицы к животу, — позволь мне начать с того, что точно не причинит тебе вреда. Он скользнул вниз, пальцами раздвинул край её белья, и она почувствовала его дыхание там, где ещё недавно была только боль и усталость. — Драко… — выдохнула она, и это было не предупреждение, не просьба остановиться — только его имя, произнесённое так, будто она молилась. — Тише, — ответил он, и его голос был приглушённым, вибрирующим. — Теперь моя очередь доставлять удовольствие. Его язык коснулся её — мягко, невесомо, пробуя, исследуя, изучая её реакцию. Её тело выгнулось навстречу, пальцы впились в его волосы, и тишину комнаты нарушило только её прерывистое дыхание да потрескивание углей в камине. И Гермиона решила использовать его полностью. Не боясь, не оглядываясь, не думая о войне, о Флинте, о крестражах. Только здесь. Только сейчас. Только он — и её тело, которое медленно, но верно возвращалось к жизни. — Не останавливайся, — прошептала она, и он не остановился. Он гладил её, целовал, ласкал языком до тех пор, пока она не выгнулась дугой, вцепившись в простыни, и не закричала. Её тело сотрясала мелкая дрожь — не от холода, не от страха, а от того самого, давно забытого ощущения, когда всё внутри взрывается, рассыпается на осколки и собирается заново, уже другой, новой, живой. Она не дала себе времени прийти в себя. Дыхание ещё не выровнялось, пальцы всё ещё дрожали, но она уже перекатилась, толкнула его в плечо — настойчиво, требовательно — и он подчинился, позволил уложить себя на спину, даже не пытаясь сопротивляться. Его глаза, потемневшие от желания, следили за каждым её движением, за тем, как она нависает над ним, как рассыпаются волосы по плечам, касаются его груди, дразнят. Она села сверху, чувствуя его бёдра между своих ног, чувствуя, как его член упирается ей в живот — горячий, твёрдый, готовый. Но она не спешила. Сначала её губы нашли его шею — место под челюстью, где бился пульс. Она поцеловала, провела языком, прикусила — не больно, только обозначая границы своей власти. — Гермиона… — выдохнул он, и это было не предупреждение — почти мольба. Она опустилась ниже. Поцелуи на ключицы, на грудь, на рёбра. Она чувствовала, как подрагивают его мышцы под её губами, как его пальцы впиваются в простыни, сдерживая желание схватить её, перевернуть, взять контроль в свои руки. Она скользнула ещё ниже. Провела языком по его животу, по дорожке тёмных волос, чувствуя, как он замирает, перестаёт дышать. Её пальцы обхватили его член — осторожно, почти невесомо — и она наклонилась. Её язык провёл по головке — медленно, дразняще, пробуя, исследуя. Драко застонал — глухо, сдавленно, так же, как только что стонала она. Его бёдра напряглись, пальцы наконец сорвались с простыней и вцепились в её волосы. — Ты чертовски сексуальна, — прохрипел он, и она улыбнулась — так, как улыбаются, когда знают, что победили. Она повторила движение — провела языком от основания до головки, обвела по кругу, впустила его в рот, медленно, дюйм за дюймом. Его стон стал громче, отчаяннее, и она почувствовала, как его пальцы в её волосах сжались крепче — не больно, почти нежно, но с такой силой, будто он боялся потерять её прямо сейчас, в этом мгновении. Она не остановилась. Её губы скользили по его члену, язык ласкал, дразнил, доводил до границы, за которой уже не было возврата. Она чувствовала, как его тело напрягается, как дыхание сбивается, как он борется с собой, чтобы не кончить слишком рано, чтобы продлить это мгновение, которое они оба заслужили. Он посмотрел на неё — на затуманенные желанием глаза, на влажные губы, на волосы, рассыпавшиеся по плечам, — и понял, что пропал. Что эта девушка, которая когда-то была его пленницей, его врагом, его самым больным местом, теперь держит его в руках — в прямом и переносном смысле. И он не хочет вырываться. — Я люблю тебя, — сказал он. Она улыбнулась, наклонилась и поцеловала его — в губы, в уголок рта, в закрытые веки. — Я знаю, — прошептала она. — И я люблю тебя. Она снова опустилась вниз, и он закрыл глаза, отдаваясь ощущениям — её рту, её рукам, её дыханию. Всё его тело напряглось, мышцы живота сократились, пальцы в её волосах сжались почти до боли, но он не останавливал её. Не мог. Не хотел. Она почувствовала, как изменился ритм его дыхания — стал прерывистым, почти паническим. Как подрагивают его бёдра под её ладонями, как член пульсирует у неё во рту, на грани. Он был так близко — она чувствовала это каждой клеткой, каждым нервом, каждой частицей себя, которая была настроена только на него. — Гермиона, — выдохнул он, и это было не имя — молитва, предупреждение, сдавленный крик о помощи, которую он не просил, но в которой отчаянно нуждался. — Я сейчас… Она не остановилась. Наоборот — ускорилась, впустила его глубже, провела языком по самому чувствительному месту, и он кончил — с резким, выдохнутым стоном, который она почувствовала губами, кожей, грудной клеткой, всем телом, которое ещё минуту назад принадлежало только ей, а теперь — им обоим. Его пальцы ослабили хватку, его дыхание начало выравниваться — медленно, тяжело, будто он только что пробежал марафон или выиграл войну. Потом она поднялась. Скользнула вверх по его телу, оставляя дорожку поцелуев — на животе, на груди, на шее, — и уткнулась носом в ямку между шеей и плечом, где пахло потом, усталостью и тем самым, особенным, её, его, их. Они лежали в темноте, переплетённые, слушая, как бьются их сердца — сначала вразнобой, потом всё чаще совпадая, сливаясь в один ритм.