Имена, которые нельзя произносить вслух

Драко шёл по длинному коридору Малфой-мэнора, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в каменных сводах. В руках он сжимал отчёт, который должен был передать Люциусу, но мысли его были далеко — в маленькой комнате, где пахло молоком и лавандой, где спала его дочь, тихо посапывая. Он до сих пор не мог осознать, что стал отцом. Не просто наследником, не просто продолжателем рода — отцом маленькой девочки с ясными глазами и упрямым характером, которая уже сейчас, в свои несколько недель, умудрялась командовать всей семьёй. Но вместе с этим невероятным, почти запретным счастьем в нём росла тревога. Холодная, липкая, царапающая душу. Вдруг пока его не будет с ней, случится что-то ужасное? Вдруг ей станет плохо, а он не сможет быть рядом? Вдруг он не переживёт эту войну, и его девочка останется без отца? Или, что ещё страшнее — ей было бы лучше вообще не знать такого отца, как он? Человека, который носит на руке Тёмную метку, который приносит смерть и разрушения, который был и является частью машины, убивающей невинных. Он почти не заметил, как оказался у гостиной, пока резкий, истеричный смех не вырвал его из размышлений. Звук был громким, неестественным, слишком быстрым для этой тишины, но в то же время недостаточно громким, чтобы заглушить отчаяние, которое сквозило в каждом срывающемся вздохе. Драко замер, прислушался. Смех не прекращался — он становился всё более нервным, истеричным, почти болезненным. Он толкнул дверь. Астория стояла у камина, пошатываясь. В одной руке она сжимала уже пустой бокал, в другой — бутылку «Петруоса», и та, судя по всему, была почти пуста. Её платье было измято, волосы растрёпаны, а глаза, обычно такие холодные и расчётливые, сейчас были мутными, затуманенными алкоголем и болью. — Астория? — Драко вопросительно поднял бровь, прислоняясь к дверному косяку. Его голос был ровным, но внутри всё сжалось от этого зрелища. — О, Драко! — она захихикала, едва выговаривая слова. — Ты наконец вспомнил про моё существование! Что, тебе надоела твоя грязнокровка? Или она просто устала от тебя? — Ты пьяна, — констатировал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Правда? — она запрокинула голову и рассмеялась — громко, надрывно, почти безумно. — А когда тебя начало это интересовать? Когда я стала неудобной? Когда я перестала быть полезной? Или когда ты понял, что я никогда не стану ею? Она поднесла бутылку к губам и сделала большой глоток, не сводя с него глаз. Драко шагнул вперёд и протянул руку, чтобы забрать у неё бутылку, но она быстро спрятала её за спину, как ребёнок, который не хочет делиться игрушкой. — Нет, Драко, оставь мне хотя бы право пить! — пошатываясь, выкрикнула она. — Это тоже теперь запрещено? Или мне нужно спрашивать разрешения у твоей драгоценной грязнокровки? — Прекрати, — сказал он тихо, но в его голосе появились стальные нотки. — И не подумаю! — она покачнулась, почти упала, но удержалась, вцепившись в край каминной полки. — Возвращайся к своей шлюхе и командуй там. Я не хочу тебя видеть. — Грейнджер сбежала, если ты не забыла, — холодно ответил он. Астория снова засмеялась — на этот раз тише, но ещё более истерично. — Сбежала? — её голос сорвался на шёпот. — Ну конечно, сбежала. Я уверена, что это ты её освободил. И наверняка подправил мои воспоминания, чтобы я думала, что она действительно исчезла. — Она с силой швырнула бокал в стену, и стекло разбилось, разлетевшись осколками по ковру. — Да, я истерична! Я ревнива! Я завистлива! — её голос сорвался на крик. — Но я не дура, Драко! Не дура! Она выкрикнула эти слова так, что у него внутри что-то дрогнуло. Он подошёл к ней, выхватил из её рук пустую уже бутылку, отбросил в сторону и прижал её к стене — не сильно, но достаточно, чтобы она прекратила дёргаться. — Оставь свой бред при себе, — прорычал он, и его голос был тихим, но угрожающим. — Ты сама виновата, что её здесь нет. Это ты позволила ей сбежать. — Ахахах! — она рассмеялась ему в лицо. — Отличная идея — всё сбросить на меня! — Она сверкнула глазами, и в этом взгляде не было страха. Только ярость и отчаяние. — Ты надеялся, что он убьёт меня за это, да? Что избавишься от меня раз и навсегда? Жаль, что не вышло. Драко сделал шаг назад, разжав пальцы. Сжал кулаки. — Если бы я хотел тебя убить, — сказал он, и его голос был ледяным, — я сделал бы это раньше. И совсем по-другому. — Так почему же не сделал? — она почти кричала. — Зачем я здесь?! — Я обещал твоей сестре, — ответил он, и эти слова прозвучали как приговор. — Сестре? — Астория застыла, а потом её лицо исказила кривая, болезненная усмешка. — Той, которая тоже предала меня? — она сползла по стене, закрывая лицо руками. — Меня с самого детства учили быть леди. Хорошей женой. Хозяйкой. И мне это нравилось — представляешь? — она подняла на него глаза, и по её щекам текли слёзы. — В отличие от Дафны. Она всегда мечтала о чём-то другом. Но я хотела этого. Я хотела быть миссис Малфой, устраивать балы, давать интервью, появляться на обложках «Ведьминского досуга» с мужем, который хотя бы уважает меня. Хотела родить наследника, стать настоящей частью семьи. Она говорила быстро, спотыкаясь, не давая ему перебить. — Я знала, что Дафна влюблена в Забини. Она даже не скрывала этого — смотрела на него так, будто он был солнцем, а она подсолнухом. Я надеялась, что она сбежит с ним. Как твоя тётушка, как… как её там зовут? — она махнула рукой. — Но она не ушла. А я заняла её место. Думала, что смогу. Что ты хотя бы посмотришь на меня. Что я смогу стать той, кого ты захочешь видеть рядом. Но ты даже не смотришь на меня, Драко. Никогда не смотрел. Она замолчала, уткнувшись лбом в колени, и её плечи сотрясали беззвучные рыдания. Драко стоял над ней, глядя на эту сломленную, пьяную женщину, которая когда-то была его женой, и чувствовал только глухую усталость. Не злость. Не жалость. Просто усталость от всего этого — от лжи, от масок, от войны, которая искалечила их всех. Он накинул на неё плед, лежавший на диване.  — Я никогда не любил тебя, — сказал он, и его голос был ровным, без жестокости, просто констатация факта, — ты права. Но я уважал тебя достаточно, чтобы терпеть все твои выходки. Пока ты не перешла черту. Она подняла на него заплаканные глаза, и в них было столько боли, что у него сжалось сердце. Даже сейчас, после всего, что она сделала, после её лжи, её истерик, её попыток уничтожить Гермиону — он не мог смотреть на неё без горечи. — Черту? — её голос дрогнул, но в нём прорезалась прежняя колючесть. — Ты хотел сказать — пока в нашем доме не появилась она? — Она ничего не изменила между нами, — ответил он, и это было правдой. — Между нами никогда ничего не было, Астория. Ты хотела не меня. Ты хотела мой статус, влияние и деньги. Не говори, что это не так. Она попыталась усмехнуться, но вышло жалко — смесь гримасы и всхлипа. — У всех чистокровных так, — выдавила она, пытаясь встать, но ноги отказались её держать. Она покачнулась, и он подхватил её за плечи, удерживая. — Тебе нужно протрезветь и выспаться, — сказал он, и в его голосе не было приказа, только усталая забота. — Что это изменит? — она подняла на него глаза, и в них снова блеснули слёзы. — Так я хотя бы не чувствую себя одинокой. Алкоголь не делает меня счастливой, Драко. Но он делает боль тише. — Тогда разведись со мной, — сказал он, и эти слова дались ему тяжелее, чем он ожидал. Не потому, что он хотел её удержать — потому что знал, как больно это будет для неё. — Найди себе подходящую партию. Кого-то, кто сможет дать тебе то, чего ты хочешь. — Быть разведёнкой? — её голос сорвался на истеричный смех. — Брошенной мужем ради грязнокровки? Нет, Драко. Это будет конец. Я не переживу такого позора. Ты даже не представляешь, что обо мне скажут. Что обо мне подумают. — Тогда уйди сама, — сказал он. — Оставь меня. Скажи, что я тебя не устраиваю. Что ты устала от войны, от моего холодного характера, от всего этого. Люди поверят тебе. Ты красивая, молодая, из хорошей семьи. Ты найдёшь кого-то лучше. — Это будет выглядеть жалко, Драко, — прошептала она, и в её голосе не было агрессии — только глухая, безысходная тоска. — Какая разница, как это будет выглядеть, если сейчас ты несчастна? — спросил он, и этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в горле. Она опустила глаза в пол, стоя молча, её плечи поникли, и в ней не осталось ни капли прежней высокомерной гордости — только усталость и пустота. Драко вздохнул. — Бризита, — позвал он, и старая домовиха появилась почти мгновенно, кланяясь и косясь на разгром в гостиной. — Хозяин, — почтительно произнесла она. — Отведи её в спальню, — сказал он, не глядя на Гринграсс. — И проследи, чтобы она легла спать. Бризита коротко кивнула, подошла к Астории и осторожно взяла её под локоть. — И да, — добавил Драко, — не давай ей больше алкоголя сегодня. Ни капли. — Лучше бы ты не возвращался, — прошептала Астория, перед тем, как домовиха аппарировала. Её голос был тихим, почти неслышным, но он долетел до него, как последний, жалкий выстрел. Он остался стоять в тишине разрушенной гостиной, глядя на разбитый бокал, на пустую бутылку, на скомканный плед, которым он укрыл её плечи. Он знал, что она права. Ей было бы лучше, если бы он не возвращался. Но он вернулся. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как тяжесть этого вечера ложится на плечи. А потом вышел, закрыв за собой дверь. *** Драко не нашёл отца в кабинете — ни за столом, ни у карт, разложенных на столе, ни даже в кресле у камина, где Люциус обычно проводил вечера, перебирая старые документы. Кабинет был пуст и безжизнен, как и весь этот этаж Малфой-мэнора, который когда-то казался ему домом, а теперь — лишь музеем угасающей династии. Миновав коридор, он заглянул в спальню родителей. Стеклянная дверь, ведущая на балкон, была приоткрыта — ночной ветер шевелил шторы, и в проёме виднелась одинокая фигура. Люциус сидел в кресле, глядя на тёмный сад, расстилавшийся за перилами. Он был без привычного безупречного костюма — на нём был помятый халат, словно он не снимал его уже несколько дней. Волосы, всегда уложенные с безупречной аккуратностью, сейчас были растрёпаны, словно он провёл пальцами по ним сотни раз, не находя ответа. На столике рядом с ним стояла нетронутая бутылка огневиски и пустой бокал. — Отец, — позвал Драко, переступая порог. Люциус даже не дрогнул. Он продолжал смотреть в темноту, будто надеялся увидеть там ответ или, наоборот, убедиться, что ничего не изменилось. — Ты не спишь, — сказал Драко, подходя ближе. Стеклянная дверь скрипнула, когда он шагнул на балкон. Ночной воздух был холодным, резким, пах влажной землёй и увядшими розами. Люциус не ответил. Только чуть повернул голову, словно проверяя, не призрак ли это. — Ты заболел? — спросил Драко, садясь в соседнее кресло.  Люциус усмехнулся — коротко, горько, и в этой усмешке не было привычного высокомерия, только пустота. — Заболел ли я? — его голос был хриплым, будто он не говорил несколько дней. — Драко, наш род теперь опорочен. Наша кровь, наша история, наше имя… — он замолчал, провёл дрожащей рукой по лицу. — Лучше бы я умер. Тогда бы мне не пришлось видеть, как всё рушится. Драко сжал кулаки. Где-то в груди закипала злость — глухая, тягучая, которую он подавлял с трудом. Он знал, что Люциус будет не рад появлению Касси. Знал, что для отца чистота крови была не просто догмой — воздухом, которым он дышал. Но слушать, как его дочь называют позором, было выше его сил. — Мать сказала тебе? — спросил Драко, и его голос дрогнул. — Нет, — Люциус покачал головой, и в этом жесте была такая глубокая, выжженная усталость, что Драко на мгновение забыл, как дышать. — Я увидел в фамильной книге, что наш род недавно стал испорченным. Он скривил лицо, будто только что проглотил что-то горькое. — Кассиопея, значит. — Он произнёс это имя так, будто оно жгло ему язык. — Твоя грязнокровка думает, что если назвать дочь в честь созвездия, принадлежащего благородной семье, то это изменит её кровь? Что несколько букв в книге, одна страница может стереть то, что написано в её венах? — Отец, — прорычал Драко, и в его голосе прорезалась та сталь, которую он так долго прятал, — не забывайся. Это моя дочь. Твоя внучка. И я не позволю тебе называть её так. Люциус лишь покачал головой — медленно, устало, будто каждое движение давалось ему через боль. — Ещё и девочка, — прошептал он, и в этом шёпоте не было ненависти, была только бесконечная, выжженная пустота человека, который потерял всё, во что верил. — Ты понимаешь, что это значит? Наследница, так ещё и не чистокровная. Ты отдал наш род в руки магглорожденной, Драко. Ты перечеркнул столетия. Всё, за что боролись наши предки. — Ты не знаешь её, — сказал Драко, и его голос стал тише, но от этого — только твёрже. — Ты даже не видел её. Ты судишь по книге, по имени, по крови. Но она — моя дочь. И она не виновата в том, что родилась от женщины, которую ты презираешь. Она не виновата в войне. Не виновата в том, что её дед отдал семью на растерзание Темному Лорду. Не виновата в том, что я выбрал её мать. Если ты хочешь на кого-то злиться — злись на меня. Но не трогай её. Люциус молчал. Долго. Но потом он медленно повернул голову, и в его глазах, устремлённых на сына, не было прежнего холода. Только усталость. Только отчаяние человека, который слишком долго жил прошлым и не знал, как войти в настоящее. — Ты прав, — сказал он тихо, и это было так не похоже на него, что Драко замер. — Я не видел её. Я не знаю её. Я сужу по тому, что знаю. По тому, чему меня учили с детства. — Он провёл рукой по лицу и опустил голову. — Но я не знаю, как с этим жить. Как смотреть на неё и не видеть в ней то, что разрушило всё, во что я верил. Драко, ты понимаешь, мы столетиями были священной семьей, а сейчас… Драко смотрел на отца — на этого когда-то великого, гордого человека, который теперь сидел в старом халате на балконе, глядя в ночь, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он не мог его простить. Не мог принять его боль. Но он мог понять. — Ты не должен любить её, — сказал Драко, и в его голосе не было осуждения. — Ты даже не должен принимать её. Но ты должен дать ей шанс. Просто посмотреть на неё. Потому что она — часть тебя. Часть нашей семьи. И если ты откажешься от неё сейчас, ты потеряешь не только внучку. Ты потеряешь меня. Навсегда. Люциус поднял на него глаза. В них блеснуло что-то, он открыл рот, чтобы ответить, но слова не пришли. Драко встал, положил руку на плечо отца и сжал — не сильно, почти невесомо. — Подумай об этом, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём звенела та самая сталь, которую Люциус так долго воспитывал в сыне и которую теперь боялся в нём видеть.  Он сделал паузу, и в этой паузе повисла такая тяжесть, что даже ветер, казалось, затих, прислушиваясь. — Но если кто-то ещё узнает о ней и о Гермионе, — Драко усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только предупреждение, холодное, как лезвие, — я не посмотрю на то, что ты мой отец. На то, что ты — моя кровь, которой ты так дорожишь. Я убью тебя. Без колебаний. Без сожалений. Потому что она — моя дочь. И я не позволю никому, даже тебе, причинить ей боль. Он не ждал ответа. Он развернулся, шагнул к выходу, и его шаги были твёрдыми, уверенными. Ни тени сомнения, ни капли сожаления. Только холодная, абсолютная решимость человека, который уже потерял слишком много и не собирался терять ещё больше. Люциус остался сидеть на балконе. Один. С ночным ветром, с пустым бокалом и с тяжёлой правдой, которая не давала ему покоя. *** Грейнджер стояла перед входом в особняк, куда переехала добрая половина жителей Гриммо. Холодный ночной воздух касался её лица, и она на мгновение зажмурилась, собираясь с мыслями. Ей нужен был лишь один разговор, одно собрание Ордена. Встречаться сейчас с кем-то из старых друзей, с теми, кто знал её до плена, до войны, до того, как она стала матерью, было бы слишком больно. Слишком много вопросов, слишком много сочувственных взглядов, слишком много объяснений. Поэтому они выбрали время, когда дом почти опустел — большая часть жителей спала, и лишь те, кому доверяли, ждали её в гостиной. Гарри и Рон пошли первыми — разведать обстановку, убедиться, что всё безопасно, что никто не проговорился Шерли или другим членам Ордена. Через двадцать минут вспыхнул патронус — серебристый олень, который мягко произнёс голосом Поттера: «Всё чисто». Гермиона глубоко вдохнула, собирая все силы в кулак, запечатывая страхи и неуверенность за толстыми дверями окклюменции. Она не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Не здесь. Она толкнула входную дверь. В прихожей её встретила куча разной обуви, разбросанной хаотично — кроссовки, сапоги, стоптанные мужские ботинки, женские туфли, — всё это смешалось в единый беспорядок, который говорил о том, что здесь живут много людей, спешат, бегут, не успевают.  Коттедж был посовременней, чем дом на Гриммо, но за годы войны он тоже нуждался в ремонте. Некогда уютные обои теперь были в грязных пятнах, в некоторых местах они отклеились и свисали жалкими лоскутами. Паркет местами стёрся до основания, а шкаф для верхней одежды едва держался на заржавевших петлях, придерживаемый грудой забытых курток. Её мозг лихорадочно подбирал слова, строил речь, перебирал аргументы, но при этом постоянно спотыкался о мысли о Касси. Это был первый раз, когда Гермиона позволила себе выйти за пределы дома после рождения дочери. Да, Джинни осталась с малышкой, защитные чары были надёжными, — но сердце всё равно болезненно сжималось от волнения за дочь. Она почти физически чувствовала, как её тело тянется обратно, в ту комнату, где спало её маленькое счастье. Подойдя к двери гостиной, она не услышала ни звука. Ни голосов, ни шороха — скорее всего, Кингсли наложил чары тишины, чтобы никто не проник в их разговор. Гермиона медленно повернула ручку и потянула дверь на себя. Их взгляды устремились на неё. Минерва МакГонагалл прижала руки к сердцу — жест, который Гермиона видела у неё только в моменты самого сильного потрясения. Римус Люпин смотрел на неё так, будто видел призрака, и его лицо, обычно такое спокойное, на мгновение потеряло всю свою невозмутимость. Кингсли насторожился, его тело слегка напряглось, но в уголках глаз уже играла едва заметная улыбка. В совете на её месте сидела Джоу. Увидев Гермиону, девушка едва сдержала удивлённый вздох, и её руки, сжимавшие кружку, на мгновение замерли. Но быстрее всех отреагировала Нимфадора. Она подскочила со стула так резко, что он едва не опрокинулся, и в два шага оказалась рядом, обвивая Гермиону руками, прижимая к себе с такой силой, будто боялась, что та снова исчезнет. — Мерлин, Гермиона! — голос Тонкс дрожал от слёз, которые она не пыталась скрыть. — Это правда ты… Я не надеялась больше тебя увидеть. Гермиона обняла её в ответ, чувствуя, как тепло её рук пробивается сквозь холодную броню, которую она так старательно выстраивала по дороге сюда. Она не могла позволить себе плакать. Но внутри что-то дрогнуло, рассыпалось, и в груди стало тепло. — Дора, — всхлипнула она, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались наружу, — я скучала. Я так по вам скучала. Минерва встала, её движения были медленными, почти осторожными, будто она боялась спугнуть хрупкую реальность присутствия Гермионы. Она подошла к девушке, положила руки ей на плечи — тёплые, сухие, такие знакомые с детства. — Мисс Грейнджер… Гермиона, — голос МакГонагалл дрогнул, но она взяла себя в руки, — мне жаль, что вам пришлось пройти через такой ад. Но я рада, что вы вернулись. Мы все рады. После всех приветствий, после объятий, слёз и растерянных улыбок, Гермиона наколдовала себе стул между Гарри и Роном. Она села, чувствуя, как дерево нагревается под ней, как старый, знакомый запах коттеджа окутывает её, почти возвращая в прошлое. Почти. — Грейнджер, — Кингсли нарушил тишину первым, и в его голосе слышалась настороженность, — по какому поводу ты собрала нас? Тебе есть, что рассказать? — Да, есть, — она приняла самое уверенное выражение лица, которое смогла собрать, и встретила его взгляд. — Но прежде мне нужно от вас обещание. Шеклбот поднял брови, и в его глазах мелькнул холодный, оценивающий блеск. — Интересно, — протянул он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди, — ты пропала в апреле прошлого года. Долгие недели о тебе не было вообще ничего слышно. Мы решили, что ты мертва. Что было бы логично, находясь у Малфоя. — Ты решил, — встряла Тонкс, сжимая край стола так, что костяшки побелели. — Мы не теряли надежду. Кингсли даже не повернул голову в её сторону. — И вот теперь ты возвращаешься, почти невредимая, и что-то требуешь. Почему я должен тебе верить? «Хочешь поиграть, Кингсли? — скользнула ядовитая мысль в голове Гермионы. — Так давай поиграем». — Перестань, — разозлился Гарри, — это Гермиона. Мы с Роном вызвав… — Что вы с Роном? — перебил Кингсли. — Вытащили её? Не верю. Вы бы привели её сюда сразу, не стали бы ждать. Почему не сказали? Почему прятали? — Потому что среди нас есть предатель… — выпалил Поттер. — Да, это не они спасли меня, — перебила она, и её голос стал тише, но от этого только твёрже. — Меня спас тот человек, которого теперь я хочу спасти. Он вытащил меня, когда ты уже похоронил меня. Когда решил, что моё спасение не стоит цены. Один человек или десяток других. — Ты бы поступила по-другому на моём месте? — спросил Кингсли, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Глупый вопрос, — она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — Ты и так знаешь на него ответ. Сидевшие за столом молчали. Минерва смотрела на неё с беспокойством, Римус — с грустью, Тонкс — с надеждой, Джоу — с удивлением. Никто не вмешивался. Все ждали. Кингсли прищурил глаза. — Чего ты хочешь, Грейнджер? — Непреложный обет, — сказала она, и это слово повисло в воздухе, как лезвие гильотины. — Почему от меня? — он наклонился вперёд, и в его голосе зазвучало холодное любопытство. — С момента твоего плена ничего не изменилось. Римус всё ещё возглавляет Орден, как и выбрало большинство. — Мне нужен Обет от тебя, — она ухмыльнулась, и в этой ухмылке не было веселья. — Ты хочешь быть следующим министром магии, когда всё это закончится. И ты будешь полномочен оправдывать и амнистировать, и, как всегда, манипулировать людьми. Я хочу гарантий, что те, кто заслужил второй шанс, его получат. Это была щепетильная тема. Кингсли никогда не говорил прямо о своих амбициях, но все — абсолютно все в этом зале — знали, что он метит на пост министра. Он был достаточно умён, чтобы не произносить это вслух, но достаточно очевиден, чтобы это читалось в каждом его шаге, в каждом решении, которое он принимал. И сейчас, услышав эти слова из уст Гермионы, он на мгновение потерял свою привычную невозмутимость. — Мне не нравится твой тон, — протянул он, окинув её изучающим взглядом. Он пытался вернуть контроль над ситуацией, но в его глазах мелькнула тень того, что он не привык показывать. — Ты изменилась. — Да, — она не отвела взгляда. Её голос был ровным, почти безжизненным, но в нём слышалась та самая сила, которую не могли сломать ни плен, ни боль, ни годы войны. — Плен, периодические порции Круциатуса и встречи с Беллатрисой Лейстрейндж меняют людей. Она произнесла это спокойно, без жалости к себе, без попытки вызвать сочувствие. Просто факт. Факт, который повис в воздухе, тяжёлый и неопровержимый. Кингсли смотрел на неё, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то — может быть, уважение, может быть, вина, может быть, просто понимание того, что перед ним больше не та Гермиона Грейнджер, которую он знал раньше. Минерва прижала руки ко рту. Римус жалостливо поджал губы. Все они чувствовали вину за то, что произошло с ней, но она не винила их. Она просто хотела, чтобы они поняли. — Назови его имя, — потребовал Кингсли, и в его голосе прозвучала та самая властная нота, которую Гермиона так хорошо помнила по заседаниям Ордена. Он сидел, подавшись вперёд, и его глаза, тёмные и непроницаемые, впивались в неё, будто пытались вырвать правду силой. — И тогда я подумаю. Даже если это рядовой солдат, не факт, что я смогу помочь. Ты просишь слишком много, Грейнджер. Слишком много для человека, который только что вернулся из плена. Она встретила его взгляд, не дрогнув. Внутри неё кипела буря — страх, надежда, отчаяние, — но снаружи она была спокойна, как лёд, который не треснет даже под самым тяжёлым ударом. Она знала, что сейчас решается всё. Каждое слово, каждое движение, каждая пауза — всё имело значение. — Я назову его имя, имена его друзей и его семьи, — сказала она медленно, чеканя каждое слово, — только после того, как ты дашь Обет. И после того, как все здесь поклянутся хранить эту тайну. До той стороны не должно дойти ни слуха, ни шёпота. Если кто-то из Пожирателей узнает, что они работали на нас — их убьют.  — Ты просишь невозможного, — он прыснул, но в его глазах не было веселья. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и смотрел на неё с тем холодным любопытством, которое появлялось у людей, когда они пытались понять, насколько далеко может зайти их противник. — Это даже не один Пожиратель, Грейнджер. Ты говоришь о группе. О людях, которые носят метки, которые служат Тёмному Лорду, которые убивают и предают. Ты понимаешь, чего хочешь? Ты просишь меня взять на себя ответственность за людей, которых я даже не знаю. За людей, которые, возможно, заслуживают смерти. — Это возможно для тебя, — она подалась вперёд, и в её голосе зазвенела ледяная сталь, которую она ковала в себе месяцами плена, боли и отчаянной надежды. Её голос стал тише, но от этого только твёрже. — Пообещай, что ты сделаешь всё, чтобы их оправдали. А если не получится — ты амнистируешь их. Не суди по прошлому, Кингсли. Суди по тому, что они сделали для победы. По тому, чем они рисковали. По тому, что они потеряли. — Грейнджер, сбавь обороты, — огрызнулся он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как его привычные аргументы разбиваются о её непоколебимую решимость. — В чём мой интерес? Зачем мне рисковать своей репутацией, своими связями, своим будущим — ради неизвестных мне людей? Ради тех, кто, возможно, завтра предаст нас при первой же угрозе? — В том, что эти люди помогли мне найти крестраж, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём звучала такая сила, что, казалось, стены дрогнули. Она сделала паузу, давая словам осесть, и в комнате стало так тихо, что было слышно, как дышат затаившиеся слушатели. — Они рисковали своими жизнями, чтобы вытащить меня из плена. Они сливали информацию, когда это могло стоить им всего. И они помогли мне найти то, что мы искали годами. Мы близки к созданию оружия, способного уничтожить крестраж. Оружия, которое может изменить ход войны. В комнате ахнули. Это был не просто вздох удивления — это был звук надежды, которая давно уже казалась забытой. Тонкс подалась вперёд, её глаза расширились, руки сжались в кулаки. Минерва сжала руки в замок, и на мгновение её лицо потеряло всю свою невозмутимость, обнажив ту самую уязвимость, которую она так долго прятала за маской строгости. Чжоу прикрыла рот рукой от удивления. Даже Римус, который всегда сохранял спокойствие, на секунду замер, переваривая услышанное, и в его глазах мелькнула та искра, которую Гермиона не видела в них уже много лет. — Мне нужно подумать, — коротко ответил Кингсли после напряжённой минуты молчания. Он опустил глаза, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. — Нет, — отрезала Гермиона, и её голос, тихий, но твёрдый, как удар хрусталя о камень, повис в воздухе, не оставляя места для споров. — Ты не будешь думать. Ты будешь действовать. Потому что каждый день промедления — это новые жертвы. Новые смерти, Кингсли. Новые имена, которые мы будем вырезать на памятниках. У нас нет времени на раздумья. У нас есть только сейчас. Или мы действуем, или мы проигрываем. Выбор за тобой. Она замолчала, глядя на него, и в её взгляде не было ни мольбы, ни сомнения. Только абсолютная уверенность в том, что она права.  — Нет? — Кингсли удивился, но в его глазах мелькнула тень уважения. Он не привык, чтобы ему перечили, и сейчас, глядя на эту девушку, которая стояла перед ним и требовала, он впервые видел в ней не просто «мисс Грейнджер», не просто бывшую ученицу, даже не просто солдата. Он видел ту, кто могла изменить ход войны. — Нужно действовать быстро, — повторила она, чеканя каждое слово. У нас нет времени на раздумья. — Придётся подождать, — он снова откинулся на спинку стула. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но в глазах читалась напряжённая работа мысли, которую он пытался скрыть за маской безразличия. — Ты не предашь своих друзей, или ты позволишь Волан-де-Морту победить? Выбор за тобой, Грейнджер. Только ты можешь решить, что для тебя важнее. Гермиона усмехнулась — коротко, безрадостно, и в этой усмешке не было ни капли сомнения. Только холодная, абсолютная уверенность. — Если ты будешь ждать, я вернусь к ним, и мы сами уничтожим крестраж. — Она сложила руки на груди, встречая его взгляд без тени страха, без колебаний. — Но как это повлияет на твою будущую карьеру, Кингсли? Когда станет известно, что у тебя был шанс остановить Тёмного Лорда, а ты промедлил? Что ты отказался от помощи тех, кто рисковал своей жизнью ради победы? Ты хочешь быть министром? Тогда начни действовать как министр уже сейчас. Покажи, что ты готов принимать решения, а не просто ждать, пока кто-то другой сделает их за тебя. Кингсли сжал губы в тонкую линию, и его пальцы на мгновение сжались в кулак. Он не привык, чтобы его ставили перед выбором. И уж точно не привык, чтобы это делала девушка, которую он когда-то считал просто умной, но наивной студенткой. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, и в этом взгляде смешивались уважение, настороженность и что-то, похожее на сомнение. Он знал, что она права, но признать это было тяжелее, чем он ожидал. — Я предлагаю проголосовать, — сказала Гермиона, обводя взглядом комнату. — Мы же строим демократическое общество, верно? Пусть все решат. Здесь собрались те, кому я доверяю. И я верю, что вы примете правильное решение. — Гермиона, — Римус подал голос первым, и его голос был мягким, но в нём слышалась настороженность, которую он не пытался скрыть. Он сидел, подавшись вперёд, и его пальцы, обычно такие спокойные, слегка дрожали. — Ты уверена, что им можно доверять? Ты говоришь о людях, которые были по ту сторону баррикад. Которые служат Тёмному Лорду. Которые носят его метку. Я знаю, что люди меняются, но это… это слишком большой риск. — На все сто, — она вздохнула, чувствуя, как тяжесть этого признания ложится на её плечи, как каждое слово давит на неё, заставляя дышать глубже. — В доказательство… кто, по-вашему, вытащил Фреда Уизли из тюрьмы? Фреда, которого мы все считали мёртвым. Которого оплакивали. Которого похоронили в своих сердцах. Но вот он жив. Он не помнит о своём спасении, потому что его сознание было аккуратно подчищено — чтобы он не мог выдать их. Это был тот же человек, который спас меня. Который защищал меня, когда был рядом, когда мог просто отвернуться. Она сделала паузу, давая словам осесть, и в комнате повисла тяжёлая тишина, в которой слышно было, как бьются сердца. Затем она потянулась к своей сумке. — Но у меня есть кое-что ещё, чтобы доказать их намерения, — сказала она, доставая вещи одну за другой. Первой на стол легла большая банка бадьяна — драгоценного, почти невозможного для Ордена зелья, которое использовалось для заживления самых тяжёлых ран. За ней последовали несколько флаконов с заживляющими и обезболивающими зельями, такими редкими, что в Ордене их берегли как зеницу ока. Гермиона выложила их на стол, и в комнате послышались сдавленные вздохи. Затем она положила шесть волшебных палочек. Каждая из них была идеально подобрана, с сердцевиной из феникса, драконьей струны или волоса единорога. Ордену было трудно доставать палочки — если у кого-то ломалась, это становилось катастрофой. А здесь — шесть новых, готовых к бою. И в завершение она опустила на стол небольшой мешочек с галеонами, который глухо звякнул о деревянную поверхность. Все замерли. Единственным человеком, которому она рассказала о сегодняшней встрече, была Нарцисса. Она вызвалась помочь Ордену и именно она настояла на том, чтобы передать эти вещи в качестве доказательства своей стороны. Гермиона видела, как Чжоу почти открыла рот, увидев зелья, как её глаза расширились, а руки дрогнули. — Эти же люди сливали Ордену информацию о лагерях, о нападениях, о логистике армии Тёмного Лорда, — продолжила Гермиона, и её голос стал твёрже. — Они организовали нам с Гарри встречу, когда это было практически невозможно. И если потребуется, — она сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле, — я готова предоставить свои воспоминания через Омут Памяти. Чтобы вы увидели всё своими глазами. Она замолчала, все, кроме Рона, уставились на Поттера. Гарри покраснел — густо, до корней волос, — но встал со стула, прокашлялся и встретил их взгляды. — Это так, — сказал он, и его голос был твёрдым, без тени сомнения. — Я не мог вам рассказать. Но я ручаюсь за них. Своей жизнью. От этих слов Гермиона почувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, которое она так долго не позволяла себе чувствовать. Гарри верил в неё. В них. В то, что они делали. — Я тоже, — неожиданно сказал Рон. — Я знаю их и… доверяю. Она не верила тому, что услышала. Рон Уизли, который ненавидел Малфоя больше всех, который готов был убить Драко при первой же встрече, — сейчас стоял и говорил, что доверяет тем, кто был по ту сторону. Она посмотрела на него, и в его глазах не было прежней злости. Только усталость и что-то, похожее на принятие. И от этого на душе стало ещё теплее. Потому что, возможно, они всё-таки смогут. Несмотря на всё. Несмотря на прошлое. Несмотря на войну. — Значит, доверия достойны, — сказала Минерва, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая когда-то заставляла студентов Хогвартса выпрямляться при одном лишь её появлении. Она смотрела на Гермиону, и в её глазах читалась гордость — та самая, которую она редко показывала, но которая всегда была там. — Я голосую за. — И я, — добавила Тонкс, не раздумывая. Её голос был твёрдым, и в нём не было ни капли сомнения. — Мне не нужен Омут Памяти. То, что ты уже сказала, достойно того, чтобы рискнуть. Если ты веришь в них — я верю тебе. — Я тоже, — Джоу кивнула, и её глаза блеснули. Она смотрела на Гермиону так, будто видела её впервые — не как подругу, не как бывшую сокурсницу, а как кого-то, кто изменил ход войны, даже не выходя из тени. — Ты рисковала своей жизнью, чтобы быть здесь. Ты не стала бы рисковать ею ради тех, кто этого не заслуживает. — Я воздержусь, — Римус покачал головой, и в его голосе послышалась усталость, та самая, которая появляется у людей, проживших слишком долгую войну. — Но я не буду мешать. Если Гермиона ручается за них — я доверяю её выбору. Она всегда умела видеть то, чего не замечали другие. Кингсли обвёл взглядом комнату. Его лицо стало непроницаемым, как маска, которую он носил годами. Он смотрел на своих союзников, на своих коллег, на своих друзей — и видел, что все они выбрали её сторону. Не его. Её. Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько всего — усталость, разочарование, но и что-то, похожее на уважение. — Хорошо, — сказал он, и его голос был сухим, почти безжизненным. — Я дам тебе свой Обет. Но если ты ошибаешься, Грейнджер, если эти люди предадут нас… — Они не предадут, — перебила она, и в её голосе была абсолютная уверенность. — Потому что у них есть ради чего жить. Так же, как и у меня. Как и у вас всех. Она протянула руку — ладонью вверх, пальцы чуть дрожали, но взгляд был твёрдым. Кингсли помедлил. В комнате повисла та самая тишина, которая бывает перед решающим выстрелом или перед тем, как мир переворачивается. Он смотрел на неё, на эту девушку, которая пришла к нему с требованием, и видел в ней не ту Гермиону Грейнджер, которую знал раньше. Не ученицу, не солдата, не жертву. Кого-то нового. Того, кто уже не просил — требовал. Он протянул руку в ответ. Гермиона перевела взгляд на Римуса Люпина. Тот сидел в тени, у самого камина, и в его глазах читалась усталость, смешанная с пониманием. Она не говорила ему, что именно он должен сделать, — она просто смотрела, и он понял. Люпин медленно поднялся, подошёл ближе. Его палочка легла на переплетённые руки — её и Кингсли, — и он начал говорить. Голос Римуса был низким, ровным, почти гипнотическим. Слова заклинания лились, как старая, забытая песня — древняя, тягучая, обволакивающая. Гермиона чувствовала, как по коже пробегает холод, как магия, древняя и неумолимая, обвивает их руки, проникает в кровь, соединяет незримой нитью. Она чувствовала, как её слова становятся частью её сути, как они закрепляются в груди, в костях, в каждой клетке. Кингсли смотрел на неё поверх переплетённых рук. В его глазах — непроницаемая сталь, за которой, возможно, прятался расчёт. Он медлил ровно настолько, чтобы она почувствовала напряжение, чтобы каждый в комнате затаил дыхание. — Клянусь, — начал он, и его голос был низким, хриплым, словно слова давались ему через силу, — что я сделаю всё, чтобы восстановить их репутацию, если они окажутся невиновны. Клянусь, что я не стану судить их по прошлому, если их действия спасут чью-то жизнь. Клянусь, — он сделал паузу, и в уголках его губ мелькнула едва заметная тень, которую Гермиона уловила краем глаза, — сделать всё, что в моих силах, чтобы оправдать их и даровать свободу от прошлых грехов. Она почувствовала фальшь раньше, чем поняла её. Что-то в его голосе было не так — слишком гладкое, слишком лёгкое для человека, который только что согласился на невозможное. Он ухмыльнулся — коротко, почти незаметно, но Гермиона видела эту ухмылку, и она обожгла её изнутри. — Я клянусь выполнить все обещания, — добавил он, наклоняясь ближе, — если ты поклянёшься, что все твои слова правда. Что ты действительно нашла крестраж. Что оружие существует. Что эти люди — не ловушка. Поклянись мне, Грейнджер. Поклянись, что ты не ведёшь нас в могилу. Гермиона выдержала его тяжёлый взгляд, чувствуя, как под её пальцами его рука становится твёрже, как он сжимает её ладонь в ответ — не в поддержку, а в проверку. Она стиснула его руку крепче, впиваясь ногтями в его кожу, и ответила: — Я клянусь, что всё, что я рассказала про крестраж, оружие и расположение этих людей, — правда. Они отныне с нами. И я не позволю тебе использовать их как пешки в твоей игре. Римус провёл палочкой между их руками, и Гермиона почувствовала, как магия смыкается вокруг их запястий — плотная, живая, невидимая и одновременно ощутимая, как удар сердца. Она знала, что теперь это нерушимо. Но она также знала, что Кингсли — хитрый игрок.  Римус провёл палочкой между их руками, и Гермиона почувствовала, как магия смыкается вокруг их запястий — плотная, живая, невидимая и одновременно ощутимая, как удар сердца. Она знала, что теперь это нерушимо. — Обет принят, — сказал Римус, и его голос был таким же тихим, как шёпот ветра. — Пусть он свяжет вас, пока не будет исполнен. Они разжали руки. Гермиона опустила ладонь, чувствуя, как на месте прикосновения остаётся лёгкое покалывание — магия оставила свой след. Она была связана. Но и он тоже. Она подняла глаза на Кингсли. Он смотрел на неё, и в его взгляде больше не было открытой враждебности. Только холодный, оценивающий расчёт. Он получил от неё столько же, сколько дал сам. Может быть, даже больше. — Ты хитра, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — Но я надеюсь, ты понимаешь, что теперь я тоже могу потребовать от тебя исполнения обещаний. — Я всегда выполняю обещания, — ответила она. — В отличие от некоторых. Он усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья. Только сталь и холодный свет далёкой победы. Кингсли смотрел на неё как на противника, с которым только что заключил хрупкое перемирие, и уже просчитывал, как использовать это в свою пользу. — Теперь имена, Грейнджер, — сказал он, и его голос был жёстким, почти требовательным. — Я должен знать, чьи грехи мне очищать. Чьи жизни я должен спасать. Гермиона глубоко вдохнула. Воздух в комнате стал тяжёлым, густым, будто все вокруг затаили дыхание, ожидая, что она скажет. Каждая секунда молчания давила на плечи, но она не отводила взгляда. Гарри, сидевший рядом, осторожно сжал её руку под столом — коротко, почти незаметно, но этого было достаточно, чтобы она почувствовала его молчаливую поддержку. Она не обернулась, не кивнула, но внутри разлилось тепло, которое помогло ей сделать следующий шаг. — Нарцисса Малфой, — сказала она, и это имя повисло в воздухе, как приговор, как вызов всему, во что они верили. Оно прозвучало не громко, но отчётливо, и в комнате, казалось, стало ещё тише. — Теодор Нотт. Блейз Забини. Дафна Гринграсс. И… — она замолчала на мгновение, чувствуя, как каждое слово застревает в горле, как тяжесть этого признания ложится на неё, — Драко Малфой. Она произнесла его имя последним, и в этом была не случайность, а выбор. Она знала, что это имя вызовет самую сильную реакцию, самый жаркий спор, самое глубокое недоверие. И она была готова к этому. Тишина стала абсолютной. Никто не дышал. Даже дрова в камине, казалось, замерли, не смея потрескивать, а тени на стенах застыли, будто прислушиваясь. В комнате было слышно только биение сердец — и где-то далеко, за окном, ветер, который, казалось, тоже затаил дыхание. — Да ты с ума сошла! — прорычал Кингсли, делая шаг в её сторону. Его лицо исказилось от гнева, глаза сверкнули опасным холодом, а голос сорвался на хрип. — Ты говоришь о Малфое! Грейнджер, он держал тебя в плену! Он носит метку Тёмного Лорда! Он его генерал! Правая рука! А его отец до него был правой рукой Волан-де-Морта! И ты хочешь, чтобы я оправдал их? Чтобы я амнистировал их? Чтобы я отдал им свободу, когда они заслуживают только смерти? Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своём лице — горячее, сбивчивое, полное ярости. Но она не шелохнулась. Не отступила. Она смотрела на него, и в её взгляде была такая уверенность, что он на мгновение замер, потеряв нить собственного гнева. — И он же спас меня из этого плена, — выдохнула она, и её голос был тихим, но твёрдым, как сталь, которую не согнуть. — Он рисковал своей жизнью, чтобы вытащить меня оттуда. Он давал мне информацию, когда это могло стоить ему головы. Он защищал меня, когда это могло стоить ему жизни. И он не единственный, кто помогал нам. Тео, Блейз, Дафна, Нарцисса — все они рисковали. Все они делали выбор, который мог уничтожить их. И они сделали его ради нас. Она встала и сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и Кингсли, сам того не желая, отступил. Её голос стал громче, твёрже, в нём звенела жестокость. — И если ты перестанешь кричать, — она сузила глаза с вызовом, — я расскажу тебе всё, что было за это время. Всё, что они сделали. Всё, чем они пожертвовали. Всё, что они продолжают делать, чтобы мы могли победить. — Я сражался с ними, — добавил Гарри, и его голос был твёрдым, без тени сомнения. Он встал рядом с Гермионой, и в его глазах горел тот самый огонь, который вёл их через все битвы. — Я думал, они нападут на меня, схватят, предадут. Но они защищали Гермиону так же, как я. Драко был готов пойти на смерть ради неё. И это чудо, что мы не умерли тогда. Но всё это правда. То, что мы думали о них, — фальшивка. Мы поселились в защищённом доме, который Малфой создал для Гермионы, и там же мы разрабатываем план. Все вместе. Мы — союзники. Он замолчал. В комнате было тихо. Кингсли смотрел на Гермиону, и в его глазах медленно, очень медленно, угасала ярость, уступая место чему-то другому. Чему-то, что было похоже на усталое, почти болезненное понимание. — Хорошо, — сказал он, и его голос был тише, почти усталым. — Рассказывай. Я слушаю. И надеюсь, что у тебя есть что сказать, Грейнджер. Потому что я только что отдал тебе свою клятву, и если ты используешь её для того, чтобы спасти врагов, которые заслуживают смерти… — Ты узнаешь правду, — перебила она. — Всю правду. И тогда ты сам решишь, кто заслуживает смерти, а кто — второго шанса. Гермиона села на своё место, чувствуя, как дрожат руки, но не показывая этого. Все взгляды были устремлены на неё — испытующие, любопытные, недоверчивые. Она медленно выдохнула и начала рассказывать. С самого начала. Она говорила о том, как оказалась в плену. О первых днях в Малфой-мэноре, о холоде каменных стен и о том, как страх постепенно сменялся отчаянием. Она не смягчала детали, не скрывала боли — голос её был ровным, почти безжизненным, когда она описывала допросы, Беллатрису и её безумный смех, и каждый удар Круциатуса, который она принимала на себя, и другого, более изощренного заклинания. Но потом она начала говорить о другом. Голос её стал тише, мягче, будто она касалась воспоминаний, которые боялась разбить неосторожным словом. Она рассказала о Драко — о том, как он сидел рядом, когда она не могла подняться от боли, и молчал. Как он приказал поменять её рацион, когда узнал, что Астория приказал кормить её отбросами. Как он стоял между ней и Беллатрисой, как он принимая гнев Волен-де-Морта на себя, чтобы уберечь её. Рассказала о том, через что пришлось пройти Драко, чтобы уберечь свою семью от гнева Темного Лорда. Она рассказала о Тео Нотте — о том, как он «случайно» оказывался рядом, когда Драко не было, смешил её, чтобы она не теряла рассудок. Как он передавал записки с информацией о передвижениях Пожирателей Ордену. Как он рисковал, чтобы её — враждебную грязнокровку — не увидела Белла, когда та была не в настроении. И самое главное, как он спас Чжоу. Она рассказала о Блейзе Забини — о том, как он рассказывал ей о том, что мог рассказать, хотя и не должен был, как он относился к ней, несмотря на её кровь и сторону. Рассказала про его преданность, стратегический ум и готовность на всё ради победы. Она рассказала о Нарциссе Малфой — о том, как она приходила к ней пить чай и читать старые книги из библиотеки. Как она говорила с ней не как с пленницей, а как с гостьей, и как в её глазах загорался странный, почти виноватый свет, когда она смотрела на Гермиону. Как она защищала её от яда Астории, даже не объясняя причин. Защищала от Беллы, когда та хотела её наказать. Она рассказала о Дафне Гринграсс — о том, как она уберегла её от гнева собственной сестры, вставая между ними. Как Дафна была единственной, кто понимал её. Дафна не раз рисковала, чтобы защитить её, и однажды попала в руки Макнейра именно из-за этого — потому что помогла Гермионе организовать встречу с Гарри. Она не скрывала подробностей, но и не разыгрывала драму. Она рассказывала факты, спокойно, почти отстранённо, как если бы пересказывала чужую историю. Но в каждом её слове чувствовалась та тяжесть, которая остаётся только у тех, кто пережил это сам. Она рассказала о неудачном побеге — о том, как она почти выбралась, как почти поверила в свободу, и как её схватили, когда до спасения оставались минуты. О том, как наказание за эту попытку легло не только на неё, но и на всех, кто не остановил её. О том, как Драко пришлось наказать собственную мать за действия Гермионы. В комнате висела тишина. Кто-то сглотнул, кто-то отвернулся, но никто не прервал её. Она не просила верить ей — она просто делилась правдой, которая была тяжелее, чем любая ложь. И эта правда, возможно, была единственным, что могло изменить их мнение. Она рассказала, как оказалась в безопасном доме. Как сначала была одна, потом к ней пришли Гарри, Рон, Джинни, маленький Джеймс. И как они все вместе пытались придумать, что делать дальше, как выжить, как победить, как продолжать жить, когда мир рушится вокруг. Она не сказала ни слова о Касси. Ни о беременности, ни о родах, ни о своей маленькой девочке, которая спала сейчас в кроватке в другом доме. Это не поменяло бы сути её слов, но могло поставить её в уязвимое положение. Она решила, что о Касси узнают те, кому нужно, и только тогда, когда придёт время. Гарри и Рон приняли её выбор и тоже молчали. Ни один мускул на их лицах не дрогнул, когда она обходила эту тему. И, наконец, она рассказала о Фреде Уизли. О том, как она нашла его в тюрьме — истощённого, сломленного, но живого. О том, как она стояла у его клетки и не видела в его глазах надежду, которую сама почти потеряла. О том, как она тогда поняла, что не уйдёт без него. И о том, как Драко — именно он, Драко Малфой, который носит метку, который является генералом армии Тёмного Лорда, — рискнул всем, чтобы вытащить его оттуда. Просто потому, что она попросила. Он сделал невозможное, подставил другого Пожирателя под удар, пошёл против всего, что ему было дорого. И он спас Фреда. Она замолчала. Голос её дрогнул, но она не заплакала. Не сейчас. Она сжала руки в замок на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставила себя выдохнуть. Слёзы придут позже. Когда она останется одна. Когда сможет позволить себе эту слабость. А сейчас — она должна быть сильной. Она подняла глаза на собравшихся — на их лица, на их глаза, в которых медленно, с трудом, прорастало понимание. Она видела, как Минерва сжала губы, как Римус опустил взгляд, как Тонкс замерла с приоткрытым ртом, как в глазах Чанг что-то блеснуло. Она видела, как Кингсли — этот железный, непроницаемый Кингсли — на мгновение потерял свою маску, и под ней мелькнула тень сомнения. — Вас не было там, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Единственное, что может вас убедить, это мои слова. Но я не стала бы врать о таком. Я не стала бы рисковать всем, что у меня есть, ради людей, которые этого не заслуживают. Эти люди… — она запнулась, подбирая слова, — каждый из них тоже живёт в клетке. Только их клетки больше, с позолоченными прутьями и мягкими подушками. Вот и всё. Они рождены в этом мире, они живут в нём с детства, и они не знают другого. Но они сделали выбор. Может быть, не громкий, не открытый, не такой, чтобы кричать о нём на каждом углу. Но они делают его каждый день. Каждый раз, когда рискуют. Каждый раз, когда молчат. Каждый раз, когда жертвуют собой ради тех, кто им дорог. Она перевела дыхание и добавила уже тише: — Будь я на их месте, скорее всего, я бы поступила так же. Ради близких. Я бы сделала то же, что и они. Потому что это единственный способ выжить, когда ты не можешь просто сбежать. Голос её дрогнул в самом конце, но она сдержалась. Только сжала пальцы сильнее. — Гермиона, — мягко сказала Дора, подходя к ней сзади и обнимая её за плечи. Она не говорила громко, не пыталась утешить — она просто была рядом. — Мне очень жаль, что ты прошла через это. И если ты веришь в них, я верю тебе. — Она подняла взгляд на Кингсли, и в её голосе прозвучала резкость, которую все в этой комнате знали. — Тем более, других вариантов, которые помогут нам победить, у нас просто нет. Минерва медленно кивнула. Её лицо было бледным, но в глазах читалась решимость, которую Гермиона так хорошо помнила с детства. — Мисс Грейнджер, — сказала она, и голос её дрогнул, — эти люди совершали ужасные вещи. Но в каждом из них я не видела той злости, которую обычно чувствую. Я не знаю, что это — усталость, отчаяние или что-то другое. Но я вижу, что они изменились. И если вы верите в них… я готова дать им шанс. Римус поднял глаза. В их глубине блеснуло что-то, и Гермионе показалось, что он сдерживает слёзы. Он всегда был тем, кто видел в людях лучшее, даже когда они сами в это не верили. — У них есть план? — спросил он, и в его голосе послышалась та тихая, усталая надежда, которую он так долго прятал. — У них есть что-то, что поможет нам выиграть? Гермиона посмотрела на него, и на её губах появилась слабая, едва заметная улыбка. — Есть, — сказала она. — И мы уже начали его выполнять. *** После того как она всё рассказала, Гермиона почувствовала, как тяжелый камень, давивший на её душу все эти месяцы, стал чуть легче. Не исчез — слишком много боли, слишком много тайн, чтобы всё исчезло в один вечер, — но ослаб. Она могла дышать глубже, могла смотреть в глаза людям без страха, что они увидят в ней ложь. Орден начал расходиться. Тонкс обняла её на прощание, прошептав: «Ты не представляешь, как я рада, что ты жива». Минерва сжала её плечо — коротко, почти по-матерински. Римус задержался на пороге, и в его взгляде была благодарность, которую он не мог выразить словами. Джоу кивнула, улыбнувшись сквозь слёзы. Гарри тоже направился к выходу, но замедлил шаг, увидев, что Гермиона осталась на месте. Он вопросительно поднял бровь, и она едва заметно покачала головой. Он кивнул, принимая, и вышел, оставив её одну с Кингсли. — Кингсли, останься, пожалуйста, — сказала она, когда за последним из членов Ордена закрылась дверь. Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло любопытство, смешанное с настороженностью. — Что ты знаешь о Старце? — спросила она, не тратя времени на вступления. Кингсли многозначительно посмотрел на неё. Его лицо стало непроницаемым, как у человека, который привык взвешивать каждое слово перед тем, как его произнести. — То же самое, что и ты, — ответил он. — Он стар. Он мудр. Он не вмешивается. И он должен мне услугу. — Ты знаешь, сколько ему лет? Кингсли усмехнулся — коротко, без веселья. — Грейнджер, мы не близки с ним. Никто не близок с ним. Он был должен мне, и на этом всё. Я не знаю его возраста, его истории, его настоящего имени. Я знаю только, что он — единственный, кто может сделать то, что никто другой не может. — Он сложил руки в замок на столе и пристально посмотрел на неё. — Тебе что-то известно о нём? — Возможно, — сказала она, и её голос стал тише, но твёрже. — Поэтому мне нужно, чтобы ты организовал нам встречу. — Снова требования? — он поднял бровь, но в его голосе не было прежней колкости. — Чтобы уничтожить крестраж, который находится в дементоре, нужно не просто оружие, — ответила она, и её глаза блеснули. — Нужно нечто особенное. Магия, которая старше любого заклинания, которое мы знаем. И он должен знать об этом. Я уверена. — С чего ты взяла? — он наклонился вперёд, и в его голосе послышался интерес. — В Малфой-мэноре огромная библиотека, — сказала она. — Там, среди старых книг, которые никто не читал десятилетиями, я нашла одну. Это не был справочник по заклинаниям. Это была история. История о магии, которая была до нас. И в ней было упоминание о нём, как я думаю. Он знает то, чего не знает никто из живущих. Кингсли замолчал, обдумывая её слова. Его пальцы постучали по столу — один раз, другой, третий. — Ладно, — сказал он наконец. — Я попробую связаться с ним. Но ты понимаешь, что никто не должен об этом знать? Волан-де-Морт ищет его. И если кто-то узнает, что мы с ним связались… — Я понимаю, — перебила она. — И я готова рискнуть. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, а потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это. Но если он согласится на встречу, она будет на его условиях. Там, где он скажет. Когда он скажет. И ты пойдёшь одна, Грейнджер.  — Я знаю, — ответила она, и в её голосе не было страха. — Я помню правила. Она поднялась, чувствуя, как холодный ночной воздух касается лица через приоткрытое окно.  Гермиона стояла на пороге, готовая к следующему шагу. И когда Кингсли спросил её, готова ли она к тому, что ей предстоит, она коротко кивнула. *** В прихожей её ждала Чжоу Чанг. Она стояла у стены, теребя рукава мантии, натягивая ткань на пальцы — жест, который Гермиона хорошо знала по старым временам. Чжоу всегда нервничала, когда хотела сказать что-то важное, но не знала, как начать. — Чжоу, — улыбнулась Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал тепло и приветливо. Она остановилась напротив неё, давая время собраться с мыслями. — Я решила тебя поблагодарить, — сказала Чжоу, и её голос был тихим, почти робким. — За зелья. За палочки. За всё, что ты принесла. Это… это невероятно. Мы даже не надеялись получить такое. — Это не моя заслуга, — мягко ответила Гермиона, качая головой. — Это Нарцисса. Она настояла, чтобы я передала всё это Ордену. Она хотела доказать, что её помощь — не пустые слова. — Всё равно спасибо, — Чжоу криво улыбнулась, и в этой улыбке было столько всего — благодарность, смущение, что-то ещё, что она не решалась произнести вслух. — А они… — она запнулась, и её пальцы снова принялись теребить ткань, — они все целы? — Кто? — переспросила Гермиона. — Блейз, Драко и… — Чжоу отвела взгляд, и её щёки слегка порозовели, — Тео. — Да, все в порядке, — ответила Гермиона, и в её голосе послышалось любопытство. — А почему ты вдруг ими интересуешься? Чжоу глубоко вздохнула, будто собиралась с силами, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Гермиона, Тео не просто спас меня однажды. Мы виделись с ним ещё до того, как меня схватили… — она замолчала, и в её глазах мелькнула тень воспоминания. — Я лечила раненых на поле боя. Это было где-то в Рейдинге, небольшое столкновение, обычная стычка. Я думала, что справлюсь, но на меня со спины напал один из Пожирателей. Я не видела его лица, только маску. И я думала, что это конец. Но вдруг другой Пожиратель… — она сглотнула, — он сбил того парня с ног, прикрыл меня собой, а потом просто исчез. Я не успела даже понять, что произошло. — Ты думаешь, что это был Тео? — Я почти уверена в этом. — Неожиданно, — повторила Гермиона, и в её голосе послышалась мягкая интонация, которая появлялась, когда она понимала что-то раньше, чем собеседник. — Он не рассказывал.  — Мы с ним немного общались в школе, вот и всё, — Чжоу пожала плечами, но её плечи были напряжены, а голос дрожал. — Возможно, это ничего не значит для него. Просто спасённый лекарь для победы Ордена. Обычная тактика. Гермиона прищурилась, внимательно глядя на неё. Она видела, как Чжоу смущается, как её щёки становятся всё ярче, как она избегает прямого взгляда. И в глубине сознания затаилась странная, почти интуитивная мысль — та самая, которая появляется, когда ты понимаешь, что происходит что-то большее, чем случайность. — Чжоу, — сказала она мягко, — но это что-то значит для тебя. Не так ли? — Что? Нет! — Чжоу вскинулась, и её голос сорвался на более высокую ноту. — Я просто… просто хотела попросить, чтобы ты передала ему мою благодарность. Вот и всё. Он несколько раз спас меня. Это… это было бы правильно. — Вы больше не виделись с того момента? — спросила Гермиона, и в её голосе послышалось мягкое любопытство. — Кажется нет, — Чжоу отвела взгляд, и её голос стал почти неслышным. — Хотя на последней битве меня снова прикрыл какой-то Пожиратель. Я не видела его лица. Но мне показалось… — она замолчала, не решаясь закончить. — Тебе показалось, что это был он? — мягко спросила Гермиона. Чжоу медленно кивнула, и в её глазах блеснуло что-то, что она не пыталась скрыть. Она смотрела куда-то в сторону, и её губы дрожали. — Я не знаю, — прошептала она. — Может быть, я просто хочу, чтобы это был он. Может быть, я придумываю то, чего нет. Но когда я почувствовала чью-то руку, прикрывающую меня, и услышала, как кто-то шепнул: «Беги», — я почему-то сразу подумала о нём. Гермиона помолчала, давая ей перевести дыхание. — Я передам ему, — сказала она тихо. — Твою благодарность. И если захочешь узнать, был ли это он… я спрошу. — Нет! — Чжоу резко подняла голову. — Не надо. Если это был не он, я буду выглядеть глупо. Если это был он… я не знаю, что он подумает. Пусть всё останется как есть. Просто скажи ему спасибо. От меня. Гермиона кивнула, но в её глазах мелькнула та самая тёплая, понимающая улыбка. Чжоу замолчала, и её взгляд стал рассеянным, будто она смотрела сквозь стену, в другое время. Её пальцы перестали теребить мантию, замерли, сжавшись в кулак у груди. Гермиона задержалась у двери, чувствуя, что разговор ещё не закончен. Чжоу не сказала того, что хотела. — Гермиона, — сказала она тихо, и в её голосе послышалась усталость, которую невозможно спрятать, — ты знаешь, как это — когда ты одна среди раненых, а все, кто мог бы помочь, либо мертвы, либо в плену, либо просто не могут быть рядом? Гермиона медленно кивнула. Она знала. Конечно она знала. — Когда тебя взяли в плен, — продолжала Чжоу, — я осталась единственной, кто мог лечить. Не потому что я была лучшей. Просто потому что остальные были мертвы. Целители были первыми, кого убивали Пожиратели. Они знали, что если уничтожить тех, кто лечит, армия умрёт от ран быстрее, чем от заклинаний. — Я понимаю, какого тебе было, — тихо сказала Гермиона, чувствуя, как тяжесть этих слов ложится на её плечи.  — Мы держались. Но на пределе. Я работала по двадцать часов в сутки. Спала на полу, между ранеными. Иногда я не знала, кто из них живой, а кто уже мёртв. Просто продолжала перевязывать, накладывать заклинания, искать пульс, искать надежду. Гермиона подошла ближе, и Чжоу подняла на неё глаза. В них не было жалости — только усталое понимание. — Знаешь, что я поняла за эти месяцы? — сказала Чжоу, и её голос стал тише, почти доверительным. — Мы все боремся. По-разному. Но мы боремся. Ты — в плену, я — в лазарете, Тео — в тени. И почему-то я верю, что каждый раз, когда я думаю, что больше не могу, кто-то появляется, чтобы сказать помочь. — Она слабо улыбнулась. — Может быть, это просто совпадение. Может быть, это судьба. Я не знаю. Но я знаю одно: я всё ещё здесь. И я всё ещё могу лечить. А значит, я не сдалась. — Она подняла на неё глаза — Сегодня ты принесла нам ещё один шанс. Гермиона молчала, чувствуя, как слова Чжоу оседают в ней. Она не думала, что Чжоу чувствовала это — ту же самую усталость, тот же самый страх, ту же самую надежду. Но сейчас, глядя на неё, она понимала: они все были на одной стороне. И эта сторона была не просто «Орден» или «Победа». Это была сторона жизни. И они обе были готовы за неё бороться. *** У Забини немного поднялось настроение после встречи с Дафной — он даже позволил себе редкую, почти незаметную улыбку, когда вспоминал, как она сжала его руку перед расставанием. Но напряжение не спало. Оно висело в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться в любой момент. Блейз старался быть с ней честен — слишком много лжи уже было между ними, слишком много недосказанного. Поэтому он не стал укрывать от неё правду о Маркусе Флинте. Он рассказал ей всё. Дафна побледнела на несколько тонов, услышав это имя. Её руки дрогнули, и она на мгновение закрыла глаза, будто пытаясь прогнать видение. Она ненавидела Флинта. Боялась его. Блейз видел этот страх в каждом её движении, в том, как она сжала пальцы в кулак, в том, как её дыхание сбилось. — Он не посмеет явиться к тебе, — сказал он, прижимая её к себе. — Его возвращение носит закрытый характер. Он не может рисковать тем, чтобы его заметили. Если он появится у твоего дома, он раскроет себя, а это не в его интересах. Но легче Гринграсс не стало. Её лицо оставалось бледным, глаза — настороженными. И Блейз понимал, что слова — это лишь слова. Она не успокоится, пока Флинт не будет уничтожен окончательно. Они с Ноттом аппарировали на окраину некогда цветущей деревни. Теперь здесь были лишь заброшенные дома, покосившиеся заборы и высокая трава, которая, казалось, поглотила всё — и надежды, и воспоминания. Ветер гулял между пустых окон, завывал в разбитых трубах. Тишина была тяжёлой, как камень. Тео поджал губы, оценивая местность. Он подошёл к траве, присел на корточки и провёл рукой по зелёным стеблям. — Здесь их не бывает, — сделал он вывод, оторвав лист и поднеся к глазам. — Слишком жива природа. — Тогда идём в горы, — сказал Блейз, оглядываясь на тёмные вершины, виднеющиеся на горизонте. — Ты тренировался с Патронусом? — спросил Нотт, идя за другом. Блейз остановился. Не оборачиваясь, он достал палочку и вместо ответа взмахнул ею. В воздухе замерцал серебристый кот — грациозный, бесшумный, с внимательными глазами. Он сделал круг над их головами и исчез, оставив после себя слабое свечение. — Отличненько, — протянул Нотт, присвистнув. — Значит, будешь спасать и мой зад. Блейз поднял вопросительно бровь, и Тео пожал плечами, пряча руки в карманы. — Я хорош в тёмной магии, — сказал он, и в его голосе не было хвастовства — только констатация факта. — Но это… — он кивнул на место, где только что витал Патронус, — это не мой уровень. Патронус требует чего-то, чего у меня, возможно, никогда не было. — Может, ты просто мало тренировался? — спросил Блейз, и в его голосе прозвучала усталая надежда. — Потренируйся в доме, где тебя может застукать отец, — усмехнулся Тео, и в его глазах мелькнула искра, которая делала его тем, кем он был. — Чувствовал себя мальчишкой, который прячет от отца возбуждение. — Тебе бы всё опошлить, — покачал головой Забини. — Я серьёзно, Нотт, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Ты должен овладеть им. Патронус не убьёт их, но он даст нам время. А время — это всё, что у нас есть. Если мы хотим убить их, мы должны добраться до них живыми. А без Патронуса ты даже не приблизишься. Тео замолчал. Он смотрел на горы, на тёмные силуэты скал, на облака, которые медленно ползли по небу, закрывая последние лучи солнца. — Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась усталая решимость. — Я попробую. Но если меня сожрут дементоры, ты будешь виноват. Блейз усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Он знал, что Тео не шутит — по крайней мере, не до конца. Они оба понимали, что шансы на то, что они вернутся живыми, не такие уж и высокие. Но выбора не было. Война не спрашивает, готов ли ты умереть. Она просто требует. Они поднялись так высоко, что воздух стал разреженным, холодным, обжигающим лёгкие. Каждый шаг давался с трудом, ноги вязли в осыпающихся камнях, а ветер, пронизывающий до костей, выл в ушах, заглушая мысли. Но помимо физического холода, они почувствовали нечто иное. Смертельный холод, который не имел ничего общего с погодой. Безысходность, сжимающая внутренности, как ледяные тиски, высасывающая тепло, надежду, саму волю к жизни. — Чувствуешь? — спросил Нотт, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — ответил Блейз, и его пальцы сжали палочку. — Мы близко. Они продолжили подниматься, осторожно переступая через острые камни, стараясь не производить лишнего шума. И когда Забини уже почти достиг вершины, он резко дёрнул Нотта за рукав, утягивая в высокие камни у края тропы. — Там один, — прошептал он, указывая вперёд. — Вон, у того обрыва. Но Тео не ответил сразу. Он застыл, глядя в другую сторону, и его лицо, обычно такое невозмутимое, стало бледным, как мел. — Ты уже написал завещание? — спросил он, и в его голосе послышалась кривая усмешка, которая появлялась, когда он пытался шутить, чтобы скрыть страх. — Похоже, и правда стоит потренироваться с Патронусом. Он сглотнул, и Блейз увидел, как напряглись его плечи, как побелели пальцы, сжимающие палочку. Забини повернул голову в ту сторону, куда смотрел Нотт, и его брови поползли вверх, а сердце пропустило удар. Несколько десятков дементоров кружили в небе, чёрными, бесшумными тенями на фоне серого, свинцового неба. Они не приближались, не атаковали — просто парили, ожидая, наблюдая, терпеливо жертвуя своё присутствие. Вокруг них, внизу, земля была мёртвой. Ни травы, ни деревьев, ни птиц — только серая пустота, выжженная их присутствием. Даже камни, казалось, потеряли свой цвет, став бледными, безжизненными, словно дементоры высосали из них саму суть. — Их слишком много, — выдохнул Тео, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на страх. Не паника, нет — он слишком хорошо умел контролировать себя для этого. Но та самая ледяная дрожь, которая появляется, когда понимаешь, что шансов почти нет. — А нас мало, — констатировал Блейз, и его голос был ровным, почти безразличным. Он смотрел на кружащих в небе дементоров, считая их про себя, запоминая расположение, траектории движения, возможные укрытия. Он был солдатом до мозга костей. — Есть смысл их считать? — спросил Нотт, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Не зря же мы сюда пришли, — ответил Забини, и в его словах не было оптимизма, только железная логика. Они пришли за информацией, и они её получат. Даже если это будет стоить им слишком дорого. Тео покачал головой, но спорить не стал. Он тоже начал считать, тихо, про себя, запоминая каждую тень, каждое движение в мёртвом небе. — Если мы вернёмся незамеченными — это будет чудо, — сказал он через минуту, и его голос был тихим, почти безжизненным. — Вернёмся, — отрезал Блейз, хотя сам сомневался в своих словах. Он сжал палочку в руке, чувствуя холод дерева, и заставил себя дышать ровно. Он знал, что они не должны рисковать — их задача была разведать обстановку, оценить силы противника и вернуться в домик, чтобы рассказать остальным. Они не должны были вступать в бой. Но если дементоры заметят их, бежать будет некуда. — Тридцать семь, — сказал Блейз, когда последняя тень скрылась за вершиной. — Плюс-минус пара. — Я насчитал тридцать девять, — ответил Тео, и в его голосе снова появилась прежняя колючая насмешка. — Значит, где-то ошибся один из нас. Или они перемещаются быстрее, чем мы можем считать. Они развернулись и начали спускаться, стараясь ступать как можно тише, стараясь не думать о том, что их могут заметить. В спину им дышал холод, и каждый шаг давался с трудом, но они шли. Потому что не могли позволить себе умереть здесь. Потому что их ждали. Потому что война не заканчивается, пока есть кому её продолжать. *** Гермиона качала Касси, чувствуя, как руки уже начинают неметь от долгого напряжения, а глаза слипаются от усталости. Малышка долго плакала — сначала требовательно, потом жалобно, потом уже просто навзрыд, будто её что-то мучило. Гермиона перебирала все варианты: голод, мокрые пелёнки, колики, просто желание быть на руках. Она носила её по комнате, тихо напевала, качала, гладила по спинке — всё без толку. Касси плакала и плакала, и Гермиона уже начинала отчаиваться, когда вдруг — тишина. Маленькое тельце обмякло, дыхание стало ровным, и девочка наконец провалилась в сон. Гермиона замерла, боясь дышать, боясь, что любое движение разбудит дочь. Она присела на край кровати, продолжая держать Касси на руках, и просто смотрела на неё — на её расслабленное личико, на приоткрытые губы, на кулачки, которые всё ещё были сжаты. В комнату бесшумно вошёл Драко. Гермиона даже не услышала, как открылась дверь, только почувствовала его присутствие, когда он оказался рядом. — Привет, — прошептал он. Он наклонился и поцеловал её в щёку, а затем осторожно, почти невесомо, забрал малышку из её рук. Гермиона чуть напряглась — инстинктивно, матерински, — но тут же расслабилась, увидев, как аккуратно он держит дочь, как его большие руки обхватывают крошечное тельце, словно он боялся раздавить её одним неловким движением. — Осторожно, она только заснула, — прошептала она, и в её голосе послышалась тревога. — Я вижу, — так же тихо ответил он. — Спи, маленькая, — прошептал он, укладывая Касси в колыбель и поправляя одеяльце. Он задержался на мгновение, глядя на дочь, и в его глазах было что-то, что Гермиона не могла описать словами. Гордость. Изумление. И страх — всегда страх, что он может потерять её. — Идём, — сказал он, оборачиваясь к Гермионе. — Нотт и Блейз вернулись с новостями. Гермиона тяжело выдохнула, чувствуя, как мечты о сне тают, как утренний туман. Она только что хотела лечь, позволить телу отдохнуть хотя бы пару часов, но она знала — её сон подождёт.  Она кивнула, вставая, и поправила сбившуюся блузку, провела рукой по волосам, пытаясь придать себе хоть какой-то вид, и направилась за Драко, чувствуя, как усталость тянет её вниз, но разум уже требовал ответов. Она знала, что новости не будут хорошими. Они почти никогда не были хорошими. Они вышли в гостиную, где уже ждали Тео и Блейз. Оба выглядели уставшими — не просто физически, а той глубокой, выматывающей усталостью, которая появляется после встречи с чем-то, что невозможно победить. На их одежде была пыль, на лицах — тени, а в глазах — тяжесть, которую Гермиона так хорошо знала. Они видели то, что не должны были видеть, и теперь не могли избавиться от этого. — Что вы смогли узнать? — спросила она, садясь на диван. Блейз опустился в кресло, потирая лицо руками, будто пытаясь стереть с себя усталость. Тео остался стоять, прислонившись к стене, и его взгляд был устремлён в одну точку, будто он всё ещё видел то, что произошло в горах. — Их слишком много, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной насмешки. Только холодная, тяжёлая констатация факта. — Мы насчитали около сорока. Но это те, кого мы видели. Сколько их осталось за горизонтом — неизвестно. Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Сорок дементоров. Это не просто угроза — это армия. Сорок тварей, которые высасывают счастье, надежду, жизнь. Сорок, которые могут уничтожить целый отряд, даже не приблизившись к ним. — И это ещё не всё, — добавил Блейз, поднимая на неё глаза. — Местность мёртвая. Вокруг — ни одной живой души. Даже птицы не летают. Трава там не растёт. Это место полностью принадлежит дементорам. — Значит, крестраж там, — сказал Драко, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Волан-де-Морт спрятал его среди них, чтобы никто не смог приблизиться. — Мы не сможем одолеть сорок дементоров, — Гермиона обхватила голову руками, чувствуя, как внутри нарастает ледяное отчаяние. — Это просто нереально. Чтобы взять под контроль колонию в Англии, министерство потратило больше века и сотни погибших. А мы — всего лишь горстка людей с палочками и надеждой. Даже с Патронусами это самоубийство. — Вот бы узнать, кто из них носит в себе эту мерзкую дрянь, — вздохнул Нотт, и в его голосе прозвучала усталая циничная нотка, которая появлялась, когда он понимал, что шансов нет. — Чтобы бить точечно. Было бы проще. Гермиона прикусила губу и задумалась. Её взгляд стал рассеянным, пальцы начали машинально постукивать по столу — так она всегда делала, когда мысли начинали складываться в нужную цепочку. — Подожди, Тео, — сказала она медленно, и в её голосе послышалось знакомое всем в этой комнате, предвкушение озарения. — Ты прав. Нам не нужно сражаться со всеми. Если мы будем знать, кого убивать, достаточно будет выманить из стаи нужного дементора. Один точный удар — и мы уничтожим крестраж. — Да, Грейнджер, я часто бываю прав, — усмехнулся парень, и в его глазах мелькнула искра. — Но вот проблема: у нас нет чудо-штуки, чтобы это сделать. Мы не можем просто подойти к каждому дементору и спросить: «Эй, у тебя там кусочек души Тёмного Лорда не завалялся?» — Она будет, — решительно сказала Гермиона. — Часть души — это не просто тёмная магия. Это аномалия. Она нарушает естественный порядок вещей. Даже в таком существе, как дементор, который сам по себе является воплощением пустоты, часть души создаёт резонанс. Невидимый, почти неуловимый, но его можно уловить. Нужно лишь настроить предмет на этот резонанс… Она встала, не закончив фразу, и направилась к двери, ведущей в лабораторию. — Грейнджер? — окликнул её Блейз. — Что ты собираешься делать? Она уже взялась за ручку, но остановилась, обернувшись через плечо. — Я собираюсь создать то, что сможет увидеть душу, — ответила она. — Даже если она спрятана в самой тёмной бездне. Не дожидаясь ответа, она шагнула в лабораторию, оставив дверь приоткрытой. Ей предстояла бессонная ночь, полная расчётов, зелий и магии, которая могла либо спасти их всех, либо уничтожить. Она пропустила взгляд Драко и сосредоточилась на работе. И когда она зажгла свечи и разложила инструменты, в воздухе запахло озоном, старыми книгами и магией, которая ждала своего часа. Похоже, поспать сегодня ей не удастся.