Старые знакомые

Патронус Кингсли явился в пять утра, когда Гермиона кормила Касси. Серебристый зверь, мерцающий в предрассветном полумраке, застыл в нескольких дюймах от её лица. Тишина, которую он нарушил своим появлением, казалась почти священной. — Сегодня в два часа ночи, — сказал пес голосом Кингсли — низким, ровным, не терпящим возражений, — в том месте, где вы встретились в первый раз. Только ты. Больше никого. Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь холодный воздух и ощущение неумолимой неизбежности. Гермиона замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается, она медленно перевела взгляд на Касси — на её приоткрытый ротик, на крошечные пальцы, на светлый пушок на голове. Девочка сосала грудь и не замечала ничего вокруг — только тепло матери, её сердцебиение, её запах. Гермиона поцеловала её в макушку, чувствуя, как ком в горле становится всё больше, и, стараясь не разбудить, осторожно уложила малышку в колыбель. Как назло, сегодня Драко обещал остаться с ними. Она сама попросила и будет странно, если она попытается его выпроводить — после того, как сама умоляла его остаться.  «Сказать правду?» Нет. Не сейчас.  Зная его тревожность, его привычку просчитывать каждый шаг на десять ходов вперёд, он ни за что не отпустит её одну. Он найдёт способ быть рядом, даже если она попросит его не делать этого. Гермиона уперлась руками в бортики кроватки, опустила голову, чувствуя, как лоб касается холодного дерева. Мозг лихорадочно перебирал варианты, просчитывал лазейки, искал выход из непростой ситуации: она не могла сказать ему правду и не могла остаться. В этот момент дверь бесшумно открылась. Драко, одетый во всё чёрное, вошёл в комнату так тихо, что она вздрогнула, когда он оказался у неё за спиной. Она подскочила, прикрикнув от неожиданности, и тут же прикусила язык, поняв, что разбудила Касси. Маленькая копия отца, только что едва уснувшая, открыла глаза и закричала — громко, требовательно, словно её прервали на самом важном деле в мире. — Что с тобой? — удивился Драко, и в его голосе послышалась тревога, он смотрел на неё так, будто она только что увидела привидение. — Просто… просто не подкрадывайся так, — выдавила она, уже протягивая руки к дочери, пытаясь успокоить её. Драко мягко, но настойчиво отодвинул её за талию и сам взял Касси на руки. Девочка, оказавшись в отцовских руках, начала успокаиваться не сразу, но через несколько секунд её крик сменился всхлипами, а потом и вовсе затих. Драко покачивал её, чуть сгибая колени, и смотрел на неё так, будто она была самым важным, что у него есть. — Когда ты ела? — спросил он, не глядя на Гермиону. — Не так давно, — ответила она, чувствуя, как под его взглядом становится неловко. — Ты же сама знаешь, что сейчас тебе нужно больше есть, — сказал он, качая малышку. — Ты не только кормишь её, ты ещё и восстанавливаешься. Я справлюсь. — Он протянул Касси соску, и та, немного повозившись, начала сосать. — Джинни наготовила целый обед словно для отряда Пожирателей. Иди на кухню. — Она там? — спросила Гермиона, смутно чувствуя облегчение. — Да. И, похоже, у всей женской линии Уизли привычка пихать еду в каждого, кто переступает порог, так что иди. — Она что, пыталась накормить тебя? — улыбнулась Гермиона, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Ага, — усмехнулся он. — Миппи бы мне не простила, если бы я поел не дома. — Он сделал паузу, и его голос стал чуть настороженнее. — Кстати, а где твой эльф? Я заметил, что его давно не было. — Я отправила его в Орден. Там он нужнее, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну да, всё для Ордена, — пробубнил Драко с лёгким сарказмом. Гермиона почувствовала, как внутри закипает раздражение — не злое, но колючее, от которого хотелось огрызнуться. Она сжала губы и медленно выдохнула, чтобы не сказать чего-то лишнего. Драко стоял у кроватки, укачивая Касси, и его лицо было спокойным, почти безмятежным — он явно не хотел начинать ссору, но её нервы были на пределе. — Драко, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я не просто так отправила Зика в Орден. Там некому лечить раненых, Чжоу одна не справляется. А Зик умеет делать то, что не умеют люди — он может быть в нескольких местах одновременно, он не устаёт так быстро. Он нужен там. И я не собираюсь отзывать его ради того, чтобы кто-то из нас чувствовал себя более комфортно. Драко поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнула тень удивления. — Я и не говорю, что ты сделала неправильно, — ответил он, и его голос был таким же ровным, как и её. — Я просто заметил, что ты всё чаще принимаешь решения без меня… без нас. Я не против, Грейнджер. Но когда ты исчезаешь на полдня, а потом возвращаешься с новыми планами, которые даже не обсуждала, — это настораживает. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он был прав: она действительно не говорила ему о встрече с Орденом, о том, что она собирается встретиться с кем-то ещё, о том, что её планы становятся всё более рискованными. — Я не хотела тебя беспокоить, — сказала она тише. — Ты и так много на себе тащишь. Я думала, что если справлюсь сама, то… — То что? — перебил он, и в его голосе послышалась горечь. — Что я перестану волноваться? Гермиона, я буду волноваться, даже если ты просто выйдешь за хлебом. Это не потому, что я тебе не доверяю. Это потому, что я боюсь тебя потерять. Она замолчала. Касси, успокоенная голосом отца, перестала хныкать и начала засыпать, причмокивая во сне. Драко осторожно положил её в кроватку, поправил одеяльце и подошёл к Гермионе. — Я знаю, что ты что-то задумала, — сказал он, глядя ей в глаза. — Ты слишком напряжена для человека, который просто планирует день и я не спрашиваю, потому что знаю — если ты не говоришь, значит, у тебя есть причина. Но я хочу, чтобы ты знала: я всегда на твоей стороне, даже если ты не просишь. Гермиона смотрела на него, и внутри неё боролись два желания — сказать правду и защитить его от этой правды. Она знала, что если скажет, он не отпустит её одну, а если не скажет, он будет чувствовать себя преданным. — Я… — начала она, но Драко приложил палец к её губам. — Не сейчас, — сказал он. — Если ты не готова, не говори. Но когда будешь готова — я здесь. Просто не рискуй попросту, я не переживу, если с тобой что-то случится. *** Из кухни доносились аппетитные ароматы — свежей выпечки, запечённой курицы, сладковатого теста, которое только что коснулось горячей сковороды. В воздухе смешивались запахи ванили, корицы и чеснока, и от этого у Гермионы внезапно заурчало в животе, напоминая, что она действительно забыла поесть. Джинни стояла у плиты в переднике, сосредоточенно переворачивая блинчики. Её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, на щеке — белая полоска муки, которую она не заметила, на полу, в своём маленьком домике-палатке, сидел Джеймс. Малыш тряс погремушкой с такой серьёзностью, будто решал судьбу мира, и его глаза, светлые и внимательные, следили за каждым движением матери. — Ммм… ароматы как в Норе, — протянула Гермиона, останавливаясь на пороге и вдыхая этот запах, который почему-то был одновременно уютным и тяжёлым, напоминая о том, что дом — это не место, а люди, которые в нём. — Надеюсь, ты пришла есть, — сказала Джинни, не оборачиваясь, — иначе я не знаю, куда всё это девать. — Она замолчала, перевернула блинчик и добавила тише: — Ничего не могу поделать с нервами. Гермиона окинула взглядом кухню: на плите стояли две кастрюли — одна с супом, другая с чем-то густым и тёмным, на тумбочке справа от Джинни возвышалась тарелка с румяными булочками, а на противне аппетитно шипела курица с картофелем, покрытая корочкой, которая так и просилась быть откушенной. — Ну, мы это не съедим, — усмехнулась Гермиона, садясь за стол и чувствуя, как усталость начинает отпускать, — даже если учитывать, что с нами тут Рон. — Рон вчера съел половину пирога и всю тарелку сырников, так что не обольщайся, — фыркнула Джинни, но в её голосе слышалась тёплая усмешка. — Однако я знаю, куда это можно деть, — добавила Гермиона. — Ордену? — уже предугадывая, спросила Джинни. — Да, им не помешает. Там сейчас не до готовки. — Я позову Зика, как закончу с блинами и рагу, — кивнула Джинни, ловко снимая очередной блинчик со сковороды. — Ещё и рагу? — подняла бровь Гермиона. — Ага, — Джинни криво улыбнулась, и в этой улыбке было что-то болезненное, почти извиняющееся. — Когда нервничаю, я готовлю… это единственный способ не думать о том, что Гарри снова ушёл на задание. Гермиона молча кивнула и наложила себе в тарелку поварешку рыбного супа, взяла тёплую, ещё дышащую булочку и замерла, чувствуя, как пар касается лица. Джеймс, сидящий на полу, внимательно наблюдал за ней — с таким серьёзным, изучающим взглядом, что она невольно улыбнулась. — Что, Джеймс, тоже хочешь? — спросила она, отламывая кусочек булочки. Малыш наморщил нос и протянул руку к ней — неуклюже, но с явной решимостью, будто он точно знал, что эта женщина даст ему что-то важное. Гермиона улыбнулась шире, чувствуя, как тепло разливается в груди, как на мгновение стихает тревога, а в голове становится тише. Несмотря на войну, несмотря на бессонные ночи и страх, здесь, на этой кухне, пахло домом, и это было то, ради чего стоило бороться. Но времени на нежности не было. Гермиона подняла палочку и невербально наложила на кухню заглушающее заклятие, тишина стала плотной, почти осязаемой — так, что даже Джеймс, казалось, почувствовал перемену и поднял на неё удивлённые глаза. — Джинни, — серьёзно сказала она, поворачиваясь к подруге, — мне очень нужна твоя помощь. Джинни оторвала внимание от сковороды, выключила огонь и медленно повернулась к ней, вытирая руки о передник, на её лице читалась настороженность, смешанная с привычной готовностью поддержать. — Ты что-то задумала, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. — Да, и без тебя мне не справиться, — ответила Гермиона, и в её голосе не было просьбы. Так говорят люди, которые уже приняли решение и не собираются отступать. Джинни скрестила руки на груди, и её лицо стало серьёзным. — Ты хочешь снова это скрыть от Малфоя? — Он не должен знать, — твёрдо сказала Гермиона. — Иначе ничего не выйдет. Он будет пытаться защитить меня, контролировать каждый шаг, и я просто не смогу сделать то, что должна. — Может, сначала расскажешь ему о вашей небольшой сделке с Кингсли? — Джинни подошла ближе, и в её голосе послышалась мягкая, но настойчивая нотка, которую она унаследовала от матери. — Гермиона, в отношениях должно быть доверие, ты сама знаешь. Ты не можешь строить что-то на тайнах, особенно с ним. — Я знаю, — Гермиона опустила взгляд, чувствуя, как тяжесть этого признания давит на плечи. — Но сначала я должна узнать кое-что у Старца, очень важное. Только после этого я расскажу всё Драко, потому что если я скажу ему сейчас, я могу дать ему ложную надежду, а я не могу позволить себе этого. Джинни прикусила губу, вздохнула, и на мгновение её глаза стали такими же усталыми, как у самой Гермионы. — Ладно, — сказала она. — Что с меня требуется? Гермиона подошла ближе, взяла её за руку и сжала пальцы. — Мне нужно, чтобы ты прикрыла меня сегодня ночью. *** Драко сидел в кресле у кроватки дочери, откинув голову на спинку, и слушал её размеренное, спокойное дыхание. Свет от ночника падал на её личико, делая его ещё более нежным, ещё более хрупким. Драко смотрел на неё, и на мгновение его сердце замирало от того, как сильно он любит эту девочку, которую знает всего месяц. Но мысли его были далеко. Он не мог понять отца, не мог принять то, как Люциус, узнав о существовании Касси, не почувствовал ничего, кроме отвращения. Драко открыл ему дверь в новую жизнь — предложил забыть прошлое, начать сначала, хотя бы попытаться, хотя бы ради Нарциссы. Он готов был простить многое, но Люциус, казалось, не хотел прощать себя, не хотел видеть будущее, не хотел выходить из того прошлого, которое уже не существовало. В школе Драко сам был таким, он помнил, как смотрел на магглорожденных свысока, как повторял слова отца, как верил в чистоту крови так же слепо, как в то, что солнце встаёт на востоке. Но война сломала эти иллюзии, он увидел, как Тёмный Лорд, который проповедовал чистоту крови, использовал тех, кто был ему полезен, не гнушаясь ни полукровками, ни даже магглами, ему было плевать на кровь — ему нужна была власть. И он нашёл рычаг, чтобы привязать к себе богатую и влиятельную часть волшебного мира. Чистота крови стала просто лозунгом, красивой упаковкой для страха и ненависти. Драко видел это, когда смотрел в глаза Волан-де-Морта, когда читал его приказы, когда чувствовал на себе его взгляд. Гениальный манипулятор. Волшебный Гитлер, который сделал из предрассудков оружие массового поражения. Касси заворочалась во сне, издала тихий, требовательный звук, и Драко инстинктивно наклонился, поправляя одеяльце, которое она сбила ножкой. Его пальцы, такие большие и грубые, касались её крошечной ручки, и на секунду он почувствовал, как внутри него стихает всё — и гнев, и разочарование, остаётся только этот маленький комочек жизни, который доверяет ему. И ради неё он готов был сделать всё, даже если это означало разорвать все связи с прошлым, даже если это означало навсегда отказаться от отца. Малфой призвал из шкафа самую крайнюю книгу, чтобы хоть как-то отвлечься от вороха мыслей, которые роились в голове. Тяжёлый том с потёртым корешком оказался в его руках, и он машинально прочитал название: «Магическая алхимия. Продвинутый курс. Том 3». Он усмехнулся — конечно, это была книга Гермионы. Кто ещё в этом доме мог читать такое для удовольствия? Он сел обратно в кресло, открыл книгу на середине и принялся перелистывать страницы, не вчитываясь, просто позволяя глазам скользить по строкам, сложные схемы, формулы, алхимические символы — почему-то это успокаивало. Наверное, потому что это пахло ею: её миром, её мыслями, её способом справляться с хаосом. Глаза начали слипаться, строки плыли, буквы теряли смысл, и Драко уже почти провалился в дремоту, когда в окно раздался резкий, настойчивый стук. Он вздрогнул, открыл глаза и увидел за стеклом огромного филина серого цвета, который сидел на подоконнике с важным, почти надменным видом, в левой лапе птица держала небольшой свёрток. Драко встал, отодвинул задвижку и открыл окно, впуская ночной холод и птицу. Филин бесцеремонно шагнул на подоконник, встряхнулся и уставился на него с таким видом, будто ждал, что ему сейчас подадут чай с печеньем. — Гренли, — узнал Драко, погладив птицу по перьям. Филин Люциуса был точной копией своего хозяина — высокомерный, непроницаемый, смотрел свысока даже на тех, кто был выше ростом. Драко снял с его лапы свёрток, развернул плотную пергаментную бумагу и увидел аккуратно выведенные буквы — почерк, который он помнил с детства. Он прочитал письмо.  Прочитал ещё раз.  И замер, чувствуя, как внутри поднимается холодная, колючая волна. «Я готов попробовать. Давай встретимся в кафе у Глории. Напиши, когда сможешь Л.А. Малфой». Драко смотрел на эти строки, и в них не было ни извинений, ни обещаний, ни даже намёка на раскаяние, только холодное, осторожное «я готов попробовать». Как будто речь шла о деловой сделке, а не о возможности восстановить то, что было разрушено годами ненависти и лжи. Он сжал письмо в руке, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами, и посмотрел на спящую Касси, потом перевёл взгляд на филина, который всё ещё стоял на подоконнике, ожидая ответа. Драко написал короткий ответ, свернул бумагу, запечатал её простым, безликим воском — без герба, без фамильной гордости — и привязал к лапке Гренли. Филин, явно разочарованный отсутствием дополнительного угощения и должного почтения, высокомерно встряхнулся, развернулся и бесшумно исчез в ночи, оставив после себя лишь лёгкий взмах крыльев и чувство незавершённости. Драко закрыл окно, задвинул щеколду и поставил книгу Гермионы на место — на самую крайнюю полку, туда, где она лежала раньше. Его пальцы задержались на корешке на секунду дольше, чем нужно, будто он искал в этом жесте опору, но опоры не было. Он начал расхаживать по комнате. Шаги отдавались глухим эхом в тишине. Вокруг спала Касси, за стеной — наверное, уже спал Блейз, и весь дом погружался в ту глубокую, ложную тишину, которая бывает перед бурей. А он ходил по кругу, сжимая в руке письмо отца, и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тягучая злость. «Он готов попробовать», — со злостью подумал Драко, сжимая бумагу так, что она затрещала. — Словно я ему оказываю услугу. Словно это я должен быть благодарен за то, что он снизошёл до встречи. Он с силой провёл рукой по лицу, стянул футболку через голову и, оставшись в одних брюках, хотел направится в ванную, чтобы встать под холодный душ и смыть с себя это напряжение. Он снова взглянул на письмо, уже механически, уже почти не читая, просто разглядывая линии и буквы, привычные с детства и вдруг его взгляд зацепился за правый нижний угол. Фамильная печать Малфоев. Драко замер и поднёс бумагу ближе к свету, прищурился, рассматривая оттиск. Аккуратный, чёткий, без изъянов — тот самый герб, который он видел тысячи раз.  Но что-то было не так. Он знал отца: Люциус всегда использовал печать в официальной переписке — с министерством, с другими семьями, с теми, кто должен был видеть символ власти. Но в письмах семье позволял себе быть просто отцом и мужем, — он никогда не ставил печать.  Никогда. А здесь — печать: чёткая, холодная, идеальная. Драко провёл пальцем по оттиску, чувствуя подушечкой рельеф герба, и в его груди заворочалось холодное, липкое подозрение. Почерк был отцовский — он узнал бы этот размашистый росчерк, эту заглавную «Я», выведенную с лёгким наклоном вправо, эту привычку ставить точку в конце имени, хотя грамматика этого не требовала. Но печать… печать была лишней.  Драко медленно опустил руку с письмом, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Он смотрел на герб, на чёткие линии, на идеальный оттиск, и внутри него зарождалось чувство, которое он научился не игнорировать, чувство, которое говорило: здесь что-то не так. Гермиона заглянула в комнату, и её взгляд, скользнув по его торсу, задержался на мгновение дольше, чем следовало. В полумраке, при свете ночника, его плечи казались шире, а тени на мышцах — глубже. Драко почувствовал, как её глаза касаются его груди, его рук, его лица — так, будто она провела по нему ладонью. Желание вспыхнуло мгновенно, обжигая изнутри, и даже странное письмо, даже подозрения, даже холодная тревога — всё это отступило на второй план, исчезло, оставив только её. Он хотел, чтобы она подошла ближе, чтобы её пальцы коснулись его кожи, чтобы она осталась. Но она улыбнулась — легко, почти небрежно, — и сказала: — Я снова проголодалась, так хочу есть. Пойду поищу что-нибудь на кухне, хотя недавно там был Рон, так что, возможно, я уйду голодной. — Она хитро прищурилась, и в этой шутке было столько жизни, что у него перехватило дыхание. — Тебе принести чего-нибудь? — Нет, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло, слишком низко, он кашлянул, прочищая горло. — Я час назад съел пирог Джинни и если Морвенна узнает, что это был самый вкусный вишнёвый пирог, который я пробовал, она никогда не простит меня. Заточит себя на кухне, пока не превзойдёт Уизли. — Не надейся, что я когда-нибудь так буду готовить, — ухмыльнулась Гермиона. Он усмехнулся в ответ, позволяя себе эту редкую, почти беззаботную секунду. — У меня полно домовых эльфов, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая гордость. — Переживу. У женщин Малфой не принято готовить — это традиция. Он сказал это легко, почти шутливо, но в глубине его голоса звучало что-то ещё — приглашение, просьба не уходить на кухню, быть здесь, с ним, в этой тишине. Гермиона задержалась в дверях на мгновение дольше, чем нужно, кё глаза встретились с его, и в них была та же искра — едва уловимая, почти невесомая, но вполне реальная. — Я ненадолго, — сказала она, и в её голосе послышалось обещание. — Принесу что-нибудь и вернусь. И когда она скрылась за дверью, он остался стоять, чувствуя, как медленно остывает воздух на том месте, где она только что стояла. Он хотел пойти за ней, хотел сказать ей о письме, о своих сомнениях, но она улыбнулась ему, и он вдруг понял, что не хочет портить этот момент, не хочет возвращать её в войну, в тревогу, в тот мир, где даже письмо от отца могло оказаться ловушкой. *** Через несколько минут Гермиона вернулась: без еды и без тарелки. Даже без намёка на то, что она была на кухне. Её шаги были слишком лёгкими, почти бесшумными, а взгляд — слишком настороженным.  «Что-то не так» — сразу же отметил Малфой. Она потянулась к шкафу, открыла дверцу и достала водолазку — тёмную, облегающую, ту, которую носила, когда собиралась выходить за пределы дома. Драко мгновенно напрягся, он сложил руки на груди, прислонился плечом к косяку и посмотрел на неё с тем спокойным, но цепким вниманием, которое появлялось у него, когда он чувствовал неладное. — Где еда? — спросил он, и в его голосе не было шутки. — И куда ты собираешься? Гермиона не обернулась, она продолжала рыться в шкафу, будто искала что-то важное. — Джинни хочет навестить родителей, — сказала она, и её голос звучал слишком легко, слишком буднично. — Она давно с ними не разговаривала, а я решила, что тоже хочу их увидеть… Пока есть возможность. — Сейчас? — он поднял бровь. — В час ночи? Гермиона наконец обернулась, и в её руках была уже не водолазка, а тёмная мантия, она смотрела на него спокойно, но её пальцы чуть сжимали ткань — так, будто она боялась, что он попытается её остановить. — Пока все спят, чтобы никто не мешал, — промямлила она. — И чтобы не привлекать внимания. Тем более половина дома сейчас на вылазке, Рон сказал, что миссис Уизли не спится, вот мы и подумали… — Она сделала паузу, и её голос стал мягче. — Ты же побудешь с Касси? Драко прищурился, чувствуя, как внутри закипает тревога, ему не нравился этот разговор, не нравился её тон, не нравилось, что она не смотрела ему прямо в глаза. — Грейнджер, — сказал он медленно, — это не может подождать до утра? — Гермиона, — раздался голос из коридора. В дверях стояла Джинни, полностью готовая к выходу, на ней была чёрная мантия с красными нитями, которую домовики принесли для Гермионы. Её волосы были собраны в высокий хвост, а взгляд был таким же настороженным, как у Гермионы. — Я готова, — сказала она, и в её голосе не было ни сомнения, ни колебаний. Драко перевёл взгляд с одной на другую. — Джинерва, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого только твёрже, — к чему такая спешка? Джинни пожала плечами, слишком небрежно для женщины, которая собралась в ночь. — Ни к чему, — ответила она. — Просто сидела на кухне, заскучала по маме и папе, а Гермиона поддержала меня в этой идее. — Заскучала, — повторил Драко, и в его голосе послышалась усмешка. — В час ночи, среди войны. Ты заскучала? В его голосе было столько невысказанного обвинения, что Джинни на мгновение отвела взгляд. — Я понимаю, как это звучит, — сказала она тихо. — Но Гермиона права — это наш шанс. — Шанс на что? — спросил он, глядя уже не на неё, а на Гермиону. — На что, Грейнджер? Гермиона молчала, она смотрела на него, и в её глазах была решимость. — Шанс быть немного нормальными, — сказала она наконец, и её голос был тихим, почти шёпотом. — С родными… с теми, кто ещё жив. — Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень боли. — Драко, если мы сделаем то, что хотим… не каждый из нас вернётся… Нам всем нужно немного отвлечься, побыть с теми, кто нам дорог. Пока ещё есть время. Драко прикрыл глаза и вздохнул, чувствуя, как внутри него борется тревога и желание поверить ей. Он слышал её голос, видел её глаза, и где-то глубоко внутри он понимал, что она права. Уизли были её семьёй — той, которая могла быть рядом, в отличие от её родителей, которых она потеряла. Запрещать ей идти к ним было бы жестоко и всё же он не мог избавиться от странного, липкого чувства, что она недоговаривает. — Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась усталость. — Морвенна пойдёт с вами. Гермиона прищурилась, и в её глазах мелькнуло удивление. — Зачем? — спросила она, и в её голосе послышалась настороженность. — Зик там, если нам что-то понадобится… — Затем, что так будет безопаснее, — перебил он, и его голос стал жёстче, он подошёл к ней ближе, и его тень накрыла её. — Я не знаю, что ты задумала, но если с тобой что-то случится, я не смогу тебя защитить, а если рядом будет Морвенна, я буду знать, что она присмотрит за тобой. Джинни уже открыла рот, чтобы возразить, но Гермиона остановила её жестом. — Хорошо, — сказала она, и в её голосе послышалась тихая благодарность. — Пусть идёт. — Если тебя увидят остальные и начнут задавать вопросы? — спросил Драко, и его голос стал мягче, но в нём всё ещё слышалась тревога. — Там никого не будет, — сказала она, и на её губах появилась та самая тёплая, почти невесомая улыбка, от которой у него замирало сердце. — А Молли я скажу, что мы с Гарри и Роном остановились в отеле и подбираем дом. Я уже всё продумала. Драко сжал губы, чувствуя, как внутри него борется желание остановить её и понимание, что он не имеет на это права. Он кивнул, и это движение далось ему тяжело. Гермиона подошла к нему, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку — мягко, почти невесомо, кё губы коснулись его кожи, и он почувствовал, как внутри него разливается тепло, смешанное с тревогой. — Я скоро вернусь, — прошептала она ему в ухо, и её голос был таким тихим, что он почти не расслышал его. Она отстранилась, взяла Джинни за руку, и они вышли из комнаты, оставив его одного в тишине спальни. Он стоял, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как холодный воздух ночи пробирается под кожу.  *** Джинни с молчаливым напряжением стояла у двери рядом с Гермионой. Её пальцы слегка подрагивали, но она держалась уверенно. Тишина между ними была плотной, как стена. — Говори уже, — хмыкнула Гермиона, не глядя на подругу. — Ты думаешь, что сможешь уговорить Морвенну — бесконечно преданную Малфою — отпустить тебя? — Джинни подняла бровь, и в её голосе послышался насмешливый тон, который она так хорошо умела использовать. — Нет, — честно ответила Гермиона, и на её губах появилась хитрая улыбка. — Но я уверена, что смогу попросить Зика отвлечь её. — Хорошо, — протянула Джинни, — это уже какой-то план, хотя бы на уровне «может сработать, а может и нет». На конце её фразы с тихим хлопком появилась Морвенна — аккуратная, в своём неизменном бежевом платьице, она коротко поклонилась, готовая выполнить любое поручение. — Перенеси нас в коттедж, — улыбнулась Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо. В следующую минуту мир сжался, а затем развернулся снова и вот они уже стояли у ворот старого дома, освещённого холодным лунным светом. Во всех окнах было темно — только на кухне мерцал тёплый огонь свечи, словно приглашая войти. Тени от деревьев тянулись к ним, как длинные пальцы, но в этом не было угрозы — только привычная, почти уютная темнота. — Морвенна, — сказала Гермиона, проходя по протоптанной тропинке, — можешь научить Зика готовить твои фирменные фаршированные баклажаны? Миссис Уизли очень устаёт, заботясь о всех, и Зик мог бы помочь ей, если бы знал несколько твоих рецептов. — Конечно, мисс Гермиона! — загорелась домовиха, и её глаза засверкали от гордости. — Я научу его всему, что умею. Он будет готовить лучше любого эльфа в Англии! — Но только не лучше тебя — подмигнула Грейнджер. Джинни прошла вперёд и едва заметно закатила глаза. «Неужели, Гермиона научилась врать так легко?» — пронеслось у неё в голове, но она промолчала.  На кухне было тепло и уютно, как в Норе в лучшие времена. За столом сидели Фред и Джордж, склонившись над шахматной доской. Фред, судя по всему, готовился поставить шах — его пальцы уже застыли над фигурой, а на лице играла самодовольная улыбка. Джордж, напротив, почесывая подбородок, с подозрением разглядывал доску, пытаясь понять, как спасти слона, который оказался в ловушке. Молли сидела за столом с кружкой в руках, но её взгляд был устремлён в никуда — она явно витала в своих мыслях, когда девушки вошли, она вздрогнула, словно очнулась ото сна. — Джинни! — воскликнула она, вставая. — Гермиона! Миссис Уизли заключила их в объятия, такие тёплые, такие родные, что Гермиона на мгновение почувствовала, как ком в горле становится почти невыносимым. Молли взяла её лицо в ладони, вглядываясь в глаза с той самой материнской тревогой, которую невозможно подделать. — Гермиона, девочка моя… — прошептала она, и по её щекам потекли слёзы. — Молли, — улыбнулась Гермиона, чувствуя, как её собственные глаза начинают щипать. — Ух ты, это же сама Грейнджер! — протянул Фред, отрываясь от шахмат. Он скрестил руки на груди и окинул её насмешливым взглядом, будто оценивая, не изменилась ли она. — Могла бы прийти одна, — подхватил Джордж, косясь на сестру. — По ней мы не скучали, — ухмыльнулся он, кивая на Джинни. Джинни недовольно прищурилась и направила на него палочку с такой скоростью, что Джордж даже не успел моргнуть. — Выбирай, братец, — сказала она с ледяной улыбкой. — Угри, которые появятся у тебя на лице завтра утром, или сыпь по всему телу, которая будет чесаться две недели. Джордж мгновенно поднял руки в примирительном жесте — он знал, что проклятия сестры были весьма эффективны, и если он не хотел ближайший месяц ходить в пятнах, лучше было промолчать. — Я скучал! — сказал он, натягивая самую широкую улыбку, какую только смог изобразить. — Слышишь? Скучал. А теперь опусти эту штуку. — То-то же, — усмехнулась Джинни, пряча палочку. Гермиона рассмеялась — легко, искренне, и в этом смехе было больше жизни, чем во всех её планах и стратегиях вместе взятых. Она почувствовала себя почти спокойно, словно снова была в Норе на каникулах, а завтра нужно было просто ехать в Хогвартс, а не спасать мир. Запах старого дерева, свечей и выпечки обволакивал её, создавая ту самую иллюзию нормальности, которой ей так не хватало. Зик появился через несколько минут — с тихим хлопком и почтительным поклоном. — Мисс, Зик готов служить, — произнёс он, кланяясь так низко, что его нос почти коснулся пола. Гермиона оглянулась на Морвенну, которая стояла с видом терпеливого ожидания, и едва заметно подмигнула. — Зик, рада тебя видеть, — сказала она тёплым голосом. — Морвенна тоже очень скучала по тебе и хочет кое-что тебе показать, она говорила, что у неё есть несколько секретных рецептов, которыми она готова поделиться. Морвенна, услышав это, схватила Зика за локоть и с энтузиазмом потащила его вглубь кухни, что-то быстро и вдохновенно рассказывая о правильной температуре для запекания баклажанов. Молли проводила их взглядом и покачала головой. — Где вы только берёте этих домовиков? — с недовольством спросила она, поджав губы. — Они везде суют свой нос, а я уже не знаю, где у меня что лежит. — Гарри спас Зика из дома Макнейра, — быстро протараторила Гермиона, стараясь не дать разговору уйти в опасное русло. — А Миппи… она сбежала от Малфоев… Долгая история. Может, пойдём в гостиную? Там уютнее, и мы сможем спокойно поговорить. — Давайте я вас лучше накормлю, — засуетилась Молли, уже направляясь к холодильнику, не слушая возражений. — Сегодня на ужин было пюре с овощами. Джинни, это твоё любимое, я специально оставила. Миссис Уизли что-то пробормотала про Зика, который «всё время мешает ей готовить своей инициативностью», и про то, как ей не нравится, когда кто-то пытается занять её место на кухне. Молли привыкла сама заботиться о большой семье, и эта привычка стала частью её сути. — Да, мам, но мы сыты, — натянуто улыбнулась Джинни, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — И где же вы ели? — Молли развернулась и подозрительно прищурилась. — Полуфабрикаты? Эти ваши магловские консервы? — Нет, мам, — терпеливо ответила Джинни. — Мы остановились в гостинице, и там неплохо кормят: горячая еда, нормальные порции, всё свежее. — Откуда у вас деньги? — Джордж оторвался от шахмат, и его глаза загорелись любопытством, смешанным с подозрением.  Гермиона на мгновение растерялась, вопрос застал её врасплох, и она судорожно перебирала в голове варианты, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Мне удалось кое-что вытащить при побеге, — сказала она, стараясь не смотреть в глаза Молли. — Немного драгоценностей, несколько старых монет. Нам хватает на первое время… мы не шикуем, но и не голодаем. Фред хмыкнул, но ничего не сказал, а Джордж лишь пожал плечами, возвращаясь к шахматам. Молли, кажется, не совсем поверила, но решила не настаивать. Гермиона выдохнула и перевела взгляд на окно: за стеклом качались деревья, и где-то там, в ночи, была её настоящая цель, но сейчас, здесь, она могла хотя бы на несколько минут притвориться, что всё хорошо.  *** Девушка пробиралась сквозь чащу, стараясь не шуметь, хотя ветки хлестали по лицу, а земля под ногами была влажной и скользкой, она подсвечивала путь кончиком палочки, и слабый свет Люмоса выхватывал из тьмы корни деревьев, переплетённые, как змеи, готовые ухватить за лодыжку. Сердце колотилось где-то в горле — она боялась, что опаздывает — старец не любил ждать, всегда появлялся ровно в назначенное время, и если она опоздает хотя бы на минуту, он может просто исчезнуть, оставив её одну в этой чёрной чаще. Она остановилась, переводя дыхание, и огляделась: пять сосен по периметру — как и было условлено.  «Значит, я на месте». — Вы долго, мисс… — раздался монотонный голос откуда-то из глубины леса, — миссис Малфой. Тёмная, небольшая фигура начала прорисовываться в ночи, отделяясь от ствола старого дуба, Гриффиндорка вздрогнула, хотя уже привыкла к его манере появляться внезапно, и сделала шаг вперёд, стараясь разглядеть лицо старика. — Простите, пришлось уладить пару дел, — сказала она, смутившись. — Но… откуда вы знаете? Я имею в виду… почему вы назвали меня миссис Малфой? Она замялась, перекручивая липкую мысль в голове  — да, она была женой Драко, но почти никто не называл её «миссис Малфой» — даже Драко говорил так через раз, чаще используя привычное «Грейнджер», поскольку это имя звучало для неё всё ещё чуждо, не до конца своё. — Вас окутывает защитная магия семьи Малфой, — коротко ответил он, его голос был ровным, безэмоциональным, будто он констатировал погоду. — Думаю, вы не об этом хотели поговорить? — Да, — выдохнула она, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. — Могу ли я иметь наглость вновь просить вашей помощи? Старик бесшумно прошёл к старому дереву, лежащему в глубине леса, и уселся на него, положив руки на колени, его фигура казалась почти призрачной в темноте, но Гермиона знала — он настоящий, более настоящий, чем многие из тех, кто считал себя живым. — Попробуйте, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Честно говоря, я ждал вас раньше и я крайне удивлён, что Том ещё жив. Знаете, мне не доставляют удовольствия его попытки поймать меня. — Почему же тогда сами не разбираетесь с ним? — спросила она, подходя ближе, стараясь не смотреть на него слишком пристально. — Не всё властно мне, Гермиона, — ответил он, и в его голосе послышалась тень усталости. — Скрываться от его псов — не самая большая проблема, но если я пойду убивать его, и что-то пойдёт не так, последствия будут катастрофическими. — Тогда в ваших интересах помочь нам, — заключила она, встречая его взгляд. — Возможно, — протянул он, и в его голосе послышалась опасная загадка, которая всегда скрывалась за его словами. — Но вы ведь не только из-за Тома здесь, правда? По спине Гермионы пробежали мурашки — он был прав — он нужен ей не только для того, чтобы уничтожить Тёмного Лорда, но и чтобы расправиться с ещё одной загадкой, которая не давала ей покоя. — Не очень вежливо залазить ко мне в голову, — сказала она, сложив руки на груди. — Простите, привычка, — развёл он руками. — Вас зовут Габриэль? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он встал и отвернулся от неё, сложив руки за спиной, и устремил взгляд в лесную тьму, хотя вокруг не было видно ничего, кроме теней, монотонный голос его стал тише, почти задумчивым. — И фамилию мою вы уже тоже знаете, — скорее утвердил он, чем спросил. — Гриффиндор, — произнесла она, и в её голосе послышалась опасная нота, которую она не пыталась скрыть. Он медленно повернулся к ней и жестом пригласил сесть. — Мы с Годриком хоть и братья, но совсем разные, — сказал он, садясь напротив. — Он верил в свет, полностью отрицая тьму, я же считаю, что без тьмы не может быть света, они — две стороны одной монеты, и одна не существует без другой. Именно это я пытался объяснить ему всю жизнь. Гермиона смотрела на него, и в её голове кружились тысячи вопросов, но один из них вырвался раньше, чем она успела его обдумать. — И поэтому вы оборвали с ним все связи? По лицу старика пробежала тень — тоска, глубокая и вековая, которая не стирается даже временем, она быстро сменилась смирением, тем самым, которое приходит только после долгих лет принятия. — Не совсем так, — сказал он, и его голос стал тише, почти доверительным. — Но да, в конечном счёте — да. У нас была дружная семья: отец был тем, что сейчас назвали бы предпринимателем — торговал жемчугом, возил его из дальних земель, продавал знатным домам, мать поддерживала быт, растила детей, хранила очаг. Мы были единственными сыновьями, которые выжили — до нас родилось ещё двое, но младенческие болезни в те времена плохо лечились даже магией. Он замолчал, взял в руки сухую веточку, лежавшую у его ног, и принялся рассматривать её, будто она могла дать ему ответы на все вопросы. — Мы оба были влюблены в одну девушку, — сказал он, и в его голосе послышалась мечтательная нота, которая появляется у людей, вспоминающих свою первую любовь. — Моргана… Огромные глаза, взгляд пронзительный, словно сквозь него просвечивала сама магия: зелёное пламя, готовое вспыхнуть в любой момент, в её облике было что-то от древних чар — волосы чернее самой тёмной ночи, кожа — словно лунный свет, застывший в стекле, а губы хранили тайну, которую я хотел разгадывать всю свою жизнь. Он устремил взгляд в ночь, и его глаза стали мягче, будто он видел её там, среди теней. — Она была светлее любого человека, которого я знал до неё, и которых я видел после, — сказал он, и в его голосе послышалась такая искренняя нежность, что Гермиона почувствовала, как у неё защипало в глазах. — Похоже, вы и правда были влюблены, — улыбнулась она, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя внутри всё сжималось от боли, которую она чувствовала в его словах. — Она не ответила вам тем же? — Ответила, — сказал он, и его губы тронула слабая, почти неслышная улыбка. — Но она выбрала не меня. Моргана была такой же светлой, как и мой брат — они были созданы друг для друга, я видел это, даже когда не хотел признавать. — Это… это очень грустно, — тихо сказала Гермиона. — Это было давно, Гермиона, — ответил он, и в его голосе послышалась усталость, которая бывает у людей, проживших слишком долгую жизнь. — Можете не жалеть моих чувств, они давно превратились в воспоминания, а воспоминания, как известно, не болят — они просто есть. Он помолчал, и его взгляд снова стал задумчивым. — В её роду было семейное проклятие, — продолжил он. — Половина девушек не доживала до двадцати лет и когда у неё появились первые симптомы… — он сжал губы, и в его голосе послышалась горечь. — Я предложил свою помощь, я знал, что есть способы, которые могут спасти её, но Годрик… он делал всё возможное, чтобы сохранить её жизнь светлой магией. Он верил, что добро и свет спасут её, я же предложил другой вариант — более тёмный, более опасный. И он даже не стал меня слушать. — Она умерла? — спросила Гермиона, и в её голосе послышался страх, который окутал её с ног до головы. Старец сжал веточку в руке, и она с треском переломилась. — Я отправился за поиском ответов, — сказал он, и в его голосе послышалась боль, которую он так долго прятал. — Я искал способ, который мог бы её спасти. Я путешествовал по самым дальним землям, общался с теми, кого мир считал тёмными магами, изучал древние ритуалы, а когда я вернулся… — он замолчал, и его голос стал почти неслышным, — было уже поздно. Он не сохранил её, а я не успел. Тишина повисла между ними. Гермиона смотрела на него, и в её груди разливалось что-то тёплое и горькое одновременно. Она видела перед собой не просто древнего мага, не просто брата Годрика Гриффиндора — она видела человека, который потерял любовь, брата и веру в одно мгновение. — Очень грустная история, — почти шёпотом сказала Гермиона, и в её голосе послышалась тихая боль, которая появляется, когда ты слышишь чужую трагедию и чувствуешь её как свою. Она представила ту девушку — невероятной красоты, с чёрными волосами и глазами, в которых горело зелёное пламя. Представила, как болезнь медленно поедает её, забирает свет, оставляя только тень, и как двое братьев смотрят на это, каждый по-своему, каждый со своей болью, которую не могут разделить. — Мы не смогли простить друг друга, — продолжил старец, и его голос был ровным, но в нём слышалось глубокая усталость, которая не проходит даже с годами. — Мои взгляды на магию стали лишь отличным поводом, чтобы навсегда вычеркнуть меня из его истории, словно меня и не существовало никогда. Годрик вычеркнул меня из своей жизни, а из истории — тем более, он сделал так, что даже упоминания о моём существовании не осталось… и я не был против. В то время я полностью ушёл в магию — создавал заклинания, искал книги и знания по всей планете и за её пределами, путешествовал по местам, где магия была тёмной и светлой одновременно, где она не знала границ, где она была просто силой. И это спасало меня, хотя бы на время. — Вы пытались заглушить боль, — сказала она, и слова вырвались сами собой, прежде чем она успела их обдумать. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула искра понимания, которая бывает только у людей, знающих, что такое потеря. — Это помогало, — сказал он тихо. — До сих пор помогает, когда я создаю заклинание, когда я нахожу книгу, которую никто не читал столетиями, когда я открываю то, что было скрыто — я чувствую, что боль становится чуть меньше, что я всё ещё могу что-то сделать, а значит я всё ещё жив. — Я даже представить не могу, какая это боль, — сказала Гермиона, и в её голосе послышалась искренняя горечь. — Потерять любовь всей своей жизни. — Ты можешь, — сказал он, и его голос стал тише, почти доверительным. — Я вижу это в твоих глазах — ты тоже знаешь, что такое любить и бояться потерять, ты тоже стоишь на грани, где один неверный шаг может разрушить всё, что ты строила. Она хотела ответить, но слова застряли в горле — она думала о Драко, о Касси, о том, как боится, что они могут исчезнуть в любой момент и она поняла, что он прав — она знала эту боль. Она просто не давала себе права признаться в этом. — Как я могу помочь вам, Гермиона? — спросил он уже спокойным, ровным голосом, словно того разговора и не было. Габриэль не хотел больше отвечать на вопросы, которые с воспоминаниями приносят только боль и она поняла это — поняла и приняла. Она выдохнула, собираясь с мыслями, и перевела разговор в деловое русло. — Я почти уверена, что Волан-де-Морт спрятал крестраж в дементоре, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Мы нашли целую колонию, ранее не учтённых дементоров… как минимум сорок тварей.  — Дементоры… — задумчиво протянул он, и в его голосе послышалось уважение. — Ужасающе гениальная мысль. Том всегда умел создать что-то невероятное в своей простоте. — Да, — кивнула она. — Никто не знает, как их убивать, да и подобраться к целой стае — это просто нереально — они чувствуют эмоции за мили, а наша цель — найти одного конкретного, который носит в себе частицу души. — Ты не хуже меня знаешь, что в нашем мире нет ничего, что не подчиняется естественным законам, — сказал он, и в его голосе послышалась уверенность, которую она так ждала. — Тот, кто жив, может умереть.  — Я перебрала кучу книг, — призналась она, и в её голосе послышалась усталость. — Провела десятки экспериментов, но мне кажется, что я всё так же далека от ответа, хотя чувствую — я близко. Очень близко. — Убить дементора непросто, — сказал он, и его голос стал чуть мягче. — Эти твари — воплощение страхов и ужаса, у них практически нет телесной оболочки, однако это не значит, что они бессмертны. — Я пробовала смешать лунную пыль и сердце призрачной лилии, — сказала она, и в её голосе послышалась горечь от неудач. — Добавляла туда тень вереска, пробовала разные комбинации — всё бессмысленно. На днях я экспериментировала с лунным обсидианом, но ко всей сложности уничтожить крестраж добавилась проблема в самих дементорах —  как их убить? И как найти нужного? Она замолчала, чувствуя, как её собственные слова начинают давить на неё. — Ты на верном пути, — сказал он, и в его голосе послышалось уважение, которое заставило её сердце биться быстрее. Не просто одобрение, не просто согласие — что-то более глубокое, почти признание её права стоять здесь, задавать эти вопросы и искать ответы. Её глаза загорелись от этих слов — значит, все её попытки были не напрасны, значит, она действительно была близка — не просто к ответу, а к чему-то большему, к тому, что могло изменить всё. — Если бы у нас был меч Гриффиндора, — сказала она, и в её голосе послышалась надежда, которую она не пыталась скрыть, — или если бы мы знали, как создать его заново. Он уничтожал крестражи раньше. Может быть, есть способ… — Дело не в мече, — перебил он, и его голос стал твёрже. — Дело в его силе — мой брат вложил в него частицу себя, частицу своей светлой магии, именно это делало его способным уничтожать тёмные артефакты. Без этой силы меч — просто кусок металла. — Возможно, я тоже смогу, — сказала она. — Вложить частицу себя в оружие, создать что-то новое. — Нет, Гермиона, — сказал он, и его голос стал мягче, но в нём слышалась сталь. — Это не выход — меч был выплавлен из специального металла, которого уже не существует в этом мире и вложить частичку силы — значит лишиться её на половину. Ты не сможешь создать новый меч, но ты можешь создать что-то другое, что-то, что будет работать по-своему. Она опустила взгляд, чувствуя, как надежда, только что вспыхнувшая, начинает угасать, но она не позволила ей исчезнуть полностью. — Я… — начала она неуверенно, но потом собралась с силами, расправила плечи и встретила его взгляд. — Я решила создать прибор, который сможет найти крестраж в дементоре. Возможно, я смогу модифицировать магловский компас, он работает по принципу магнита: Земля — это огромный магнит, у неё есть своё магнитное поле, может быть, получится настроить его на крестраж. Он замолчал, и на мгновение ей показалось, что она сказала что-то не то, но потом его глаза загорелись, и в них мелькнула та самая искра, которую она так ждала. — Очень хорошая идея, — он потёр подбородок. — У тебя есть что-то из вещей Тома? Желательно личных. Она задумалась, перебирая в голове всё, что только можно, и внезапно её осенило. — Диадема, — сказала она, и в её голосе послышалось волнение. — У нас есть диадема, точнее, то, что осталось от неё. Гарри сохранил осколки после того, как мы уничтожили крестраж в Хогвартсе. — Это хорошо, — кивнул он. — Если вместо обычной стрелки вставить кусочек диадемы и настроить его на нужный импульс, может получиться. Магия Тома оставила свой след на диадеме — даже разрушенной, она сохранила его отпечаток — это будет работать как навигатор, только направленный на частицу его души. — Я смогу это сделать, — сказала она, и в её голосе послышалась решительность, но она почувствовала, как эта решимость начала рушиться, сталкиваясь с новой, старой, большой проблемой, которая висела над ней, как дамоклов меч. — Но как их убить, Габриэль? Как уничтожить то, что не имеет тела, не имеет души, не имеет ничего, кроме тьмы? Она смотрела на него, и в её глазах была мольба, которую она не хотела показывать, но не могла скрыть. — В этом я могу помочь тебе советом, — сказал он, и его голос стал мягче. — Дементор — это тварь без души, он питается светом, счастьем, надеждой, однако же если перенасытить его тьмой, он может не выдержать и погибнуть. Тьма для дементора — как яд для человека, слишком много — и он сгорает изнутри. Он сделал паузу, и его взгляд стал тяжёлым, почти пронзительным. — Есть ли среди вас тот, кто осквернял своё сердце и душу по-настоящему? Кто на постоянной основе использовал тёмную магию в самых ужасающих её проявлениях? У кого руки по локоть в крови? Гермиона сглотнула, ей казалось, что что-то горькое и липкое собралось у неё в горле, не давая дышать.  — Есть, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что она сама удивилась, как смогла произнести это слово. — Тогда он сможет это сделать, — сказал он, и в его голосе не было сомнения. — Ему нужно направить всю свою магию на нужного дементора, не сдерживаясь, не оглядываясь. Всю тьму, что он носит в себе и если он сделает это правильно, дементор не выдержит — он распадётся, как туман под утренним солнцем. Гермиона молчала, переваривая услышанное, она знала, что этот разговор ещё не закончен, и что следующая часть будет не менее сложной. — А чтобы отвлечь остальных, — продолжил старец, и его голос стал более деловым, — ты можешь сделать бомбы из лунной пыли, искр драконьего дыхания и волокна паутины акромантула — это не убьёт их, но нанесёт большой урон, даст вам время, чтобы подобраться к нужному. Он не спешил, сидел на краю ствола, постукивая пальцами по дереву, и говорил так, будто каждое его слово было частью заклинания. — Чтобы сделать такую штуку, мало просто смешать порошки — тут нужна мера и тишина. Сначала лунная пыль — она холодная, но не злая — это холод, который помнит свет: три щепотки. Он замолчал, и Гермиона почувствовала, как его слова впитываются в неё, как они становятся частью её собственной магии. — Потом искра драконьего дыхания, — продолжил он. — В ней живёт жар, но он не для того, чтобы жечь, он для того, чтобы спорить с холодом. Пусть ляжет поверх пыли, между ними пробежит дрожь — ты её почувствуешь. Это момент, когда две силы узнают друг друга, не торопи, пусть они договорятся. Гермиона кивнула, чувствуя, как её пальцы начинают дрожать от напряжения. — Паутина акромантула — это граница, — сказал он. — Уложи её крест-накрест, как будто рисуешь защиту — она не даст смеси вспыхнуть раньше времени. Это как держать дыхание, когда стоишь на краю. Запечатаешь горлышко альтинным воском и добавь туда каплю росы с серебряной травы — она знает, как хранить холод, не становясь льдом, воск должен лечь мягко, как обещание. Это не оружие, чтобы убивать — это способ выиграть время. Вспышка холодного света, ударная волна, которая отталкивает дементоров. Он замолчал, и его взгляд стал мягче. — Это даст тебе несколько минут: может быть, десять, может быть, пятнадцать, но этого будет достаточно, чтобы подобраться к нужному дементору.  Гермиона молчала, чувствуя, как его слова оседают в ней, как они становятся частью её плана, она знала, что это будет тяжело, но она также знала, что это единственный способ выиграть войну и она была готова заплатить любую цену. Она сидела на пне, сжав руки в замок, и смотрела на старца, стараясь не показывать, как её сердце колотится о рёбра, он не торопил её, просто ждал — тихо, терпеливо, с той самой мудростью, которая не требует слов. — Теперь ты можешь задать вопрос, который так тебя волнует, — сказал он, и его голос был ровным, почти мягким. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и прикусила губу, собираясь с силами. — Тёмный Лорд связал души Нарциссы Малфой со своей, — сказала она, и её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Если он умрёт… — То умрёт и она, — закончил за неё старец, и в его голосе не было удивления. Только спокойное принятие факта, который он, вероятно, знал давно. — Ты хочешь разорвать эту связь. — Да, — выдохнула она, чувствуя, как слово даётся ей с трудом. — Я хочу спасти её… но я не знаю как. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и в его глазах мелькнула та самая искра, которую она уже начинала узнавать. — Ты готова заглянуть в душу Редла? — спросил он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Почувствовать ту тьму, ту ледяную боль, ощутить смерть, которая настигала его дважды? Ты готова прикоснуться к тому, что он носит в себе, и не сломаться? Гермиона прикрыла глаза и на мгновение она позволила себе представить это — холод, пустоту, бесконечный страх, который не заканчивается никогда. Она представила, как это — быть внутри сознания человека, который убил тысячи, который не знает жалости, который разорвал свою душу на части ради бессмертия. А когда она открыла глаза, в них не было сомнений. — Да, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она сама ожидала. — Я готова. Потому что если я не сделаю этого, Нарцисса умрёт, а я не могу позволить этому случиться, она заслужила второй шанс. Старец смотрел на неё несколько долгих мгновений, и в его глазах мелькнула тень уважения, затем он медленно кивнул. Ритуал, который описал старец, не был похож ни на одно заклинание, которое Гермиона знала. — он не требовал палочки, не требовал слов, которые можно прочитать в книге, он требовал только присутствия: полного, без остатка, без страха. — Мы не будем использовать магию в её обычном понимании, — сказал Габриэль, поднимаясь с бревна и поправляя рукава своей длинной мантии. — Мы будем использовать то, что осталось до магии — саму суть, мы заглянем в ту часть мира, которую не видят даже мёртвые. Гермиона встала, чувствуя, как воздух вокруг них начинает менять свою плотность. В лесу стало тихо — так тихо, что она слышала, как бьётся её собственное сердце, как кровь шумит в ушах. — Садись напротив меня, — сказал он, указывая на землю перед собой. — И закрой глаза — не открывай, что бы ни случилось, даже если тебе покажется, что ты умираешь — не открывай. Она села, скрестив ноги, и закрыла глаза.  Вдох.  Выдох.  Она чувствовала, как холодная земля касается её ладоней, как корни деревьев уходят глубоко под неё, в самую тьму. — Связь между душами — это нить, — начал он, и его голос стал ровным, почти гипнотическим. — Её создают, когда одна душа добровольно отдаёт частицу себя другой, иногда это делается через магию, иногда через клятву, иногда через ритуал. Тёмный Лорд связал Нарциссу с собой через боль, через страх, через её собственное желание защитить сына — это не классическая связь — это узы, скреплённые кровью и отчаянием. Гермиона почувствовала, как её дыхание становится глубже, как мир вокруг неё начинает меняться: она больше не чувствовала леса — только холод, который поднимался из-под земли. — Чтобы разорвать эту связь, мы должны войти в пространство между душами, — продолжил он. — В ту пустоту, где нити переплетаются. Ты увидишь её, она будет похожа на чёрную паутину, которая тянется от Нарциссы к Редлу. Твоя задача — разрезать её, но не магией, не силой. — только намерением, только волей. — Как я это сделаю? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, словно издалека. — Ты представишь, что в твоих руках — свет, — сказал он. — Самый чистый свет, который ты можешь вообразить. Ты соберёшь его в ладонях и накроешь им нить, но не пытайся разорвать её силой — это только укрепит связь. Ты должна растворить её. — как лёд под солнцем. — А что будет с Нарциссой? — спросила она, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. — Она почувствует это, — ответил он. — Как освобождение, как конец долгой боли. Будь осторожна, Гермиона, когда ты прикоснёшься к нити, ты прикоснёшься и к Редлу — ты почувствуешь его тьму, его холод, его пустоту и если ты позволишь этой пустоте войти в себя, она не уйдёт. Она останется с тобой навсегда. Она кивнула, и в следующее мгновение мир исчез. Гермиона оказалась в пространстве, где не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы — только бесконечная пустота, в которой висели тонкие, серебристые нити, переплетающиеся, как паутина, некоторые из них были тусклыми, почти мёртвыми, другие — яркими, пульсирующими. Гермиона увидела одну из них, она тянулась от неё самой — тёплая, золотистая, такая знакомая, она знала, что это связь с Касси, с Драко, с теми, кого она любила. Но рядом с ней была другая нить: чёрная, плотная, с красными прожилками, которые пульсировали, как больное сердце, она шла откуда-то издалека и уходила вглубь темноты — это была связь Нарциссы с Редлом. Гермиона шагнула к ней, и в тот же миг холод пронзил её, она почувствовала его — ледяную пустоту, бесконечный страх, который не имеет конца, девушка почувствовала, как он зовёт её, как он хочет, чтобы она осталась, чтобы она забыла, кто она есть. Но она вспомнила Касси — её улыбку, её тёплые пальцы, сжимающие её палец. Она вспомнила Драко — его руки, его голос, его глаза, которые смотрели на неё так, как будто она была единственным светом в его мире. Она протянула руку, в её ладони не было палочки — только свет: тёплый, золотистый, живой. Она коснулась чёрной нити и мир вокруг неё взорвался. Боль была невыносимой, она чувствовала, как тьма Редла пытается войти в неё, как она шепчет ей на ухо, что всё бессмысленно, что она умрёт, что никто не спасёт её, но она не отпустила нить  — Гермиона сжала её в ладони, чувствуя, как её свет начинает растворять эту чёрную, липкую тьму. — Я не боюсь тебя, — прошептала она. — Ты всего лишь тень и ты не заберёшь её у меня. Нить начала таять — медленно, но неумолимо, чёрный цвет становился серым, потом светлел, становился серебристым, а потом исчезал совсем. Только её свет оставался в ладони — тёплый, золотистый, настоящий. Грейнджер открыла глаза  — она сидела на земле, в лесу, и её руки дрожали, но она чувствовала — связь была разорвана. Габриэль смотрел на неё, и в его глазах была такая гордость, которую она не видела у него. — Ты справилась, — сказал он тихо, и в его голосе послышалось нечто большее, чем просто констатация факта — что-то похожее на уважение, которое он редко кому дарил. — Ты сделала это. Гермиона выдохнула, чувствуя, как воздух врывается в лёгкие, как земля под ней становится твёрже, а деревья перестают вращаться вокруг. Она была здесь, она была жива и она сделала то, что казалось невозможным. — Редл узнает об этом? — спросила она, и голос её был хриплым, будто она долго кричала, хотя не произнесла ни звука. — Он почувствует, что связь оборвана? Габриэль медленно покачал головой, и в его глазах мелькнула тень задумчивости. — Не знаю, — ответил он честно. — Его душа настолько растерзана, что я не уверен, что он вообще способен почувствовать что-то, кроме голода и страха. — Он сделал паузу, и его голос стал тише. — Он может почувствовать свет внутри себя, когда что-то меняется. Когда что-то, что он считал своим, начинает исчезать. Но оборвавшуюся нить — вряд ли. Связь была слишком тонкой, слишком незначительной для него, возможно, он даже не заметит, что она исчезла. Возможно, он просто почувствует, что что-то ушло, но не поймёт, что именно. — А Нарцисса? — спросила она, и в её голосе послышалось беспокойство. — Она почувствует? — Она почувствует, — сказал он. — Не сразу, через несколько дней, когда её тело привыкнет к отсутствию этой связи, она почувствует себя свободной. Как будто с неё сняли тяжёлый груз, который она носила так долго, что перестала замечать его вес, она не будет знать, что именно изменилось, но она будет чувствовать это. И, возможно, впервые за долгие годы она сможет дышать полной грудью. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как усталость накатывает на неё волной. — Спасибо, — сказала она, открывая глаза и глядя на старца. — Спасибо за всё. — Не благодари, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая, почти неслышная улыбка. — Ты сделала это сама, я лишь показал тебе дорогу, остальное — твоя сила, твоя любовь и твоя воля. Он поднялся, отряхнул мантию и посмотрел на небо, которое начинало светлеть на востоке. — Скоро рассвет, — сказал он. — Тебе пора возвращаться. Она кивнула, чувствуя, как его слова оседают в ней, как они становятся частью её решимости. — Ещё один вопрос, — сказала она, и он вопросительно поднял бровь, ожидая, пока она соберётся с мыслями. — Вы тоже создали крестражи? Он коротко улыбнулся — не насмешливо, не горько, а скорее загадочно, как человек, который знает ответ, но не спешит им делиться. — Не только крестраж способен подарить бессмертие, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, лишённым той тревоги, которая чувствовалась в его словах о брате. Гермиона смотрела на него, и в её голове проносились тысячи вопросов.  «Что он имел в виду? Как ещё можно достичь бессмертия, не разрывая душу?» Но она видела его лицо — он не собирался открывать ей этот секрет и, возможно, он был прав — это опасное знание не было ей нужно. Она кивнула, принимая его молчание как ответ. — Я понимаю, — сказала она. — Это не то, чем стоит делиться. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень уважения. — Ты умная девушка, Гермиона, — сказал он. Она слабо улыбнулась, чувствуя, как мышцы просят об отдыхе. — Спасибо, — сказала она. — За всё — за эту ночь, за ваши ответы, за вашу помощь. — Возвращайся, — сказал он, и в его голосе послышалась мягкость, которую она слышала только в самые тихие моменты. — И помни: ты сильнее, чем думаешь, даже когда кажется, что сил больше нет — они есть — просто ты их ещё не нашла. Она кивнула, поднялась, и, прежде чем уйти, обернулась. — Увидимся ли мы ещё? — спросила она. Он улыбнулся, и в его глазах мелькнула искра, которую она не могла прочитать. — Всё зависит от того, насколько сильно ты захочешь меня найти. Гермиона развернулась и шагнула в темноту леса, чувствуя, как его слова остаются с ней, как они становятся частью её пути. Она сделала шаг, и мир вокруг неё снова стал реальным — с деревьями, ветром и первыми проблесками рассвета. Она шла, и в её груди теплилась та самая искра, которую он оставил в ней — искра, которая говорила, что всё ещё возможно, что даже в самой тёмной ночи есть свет, что они смогут победить. *** Он аппарировал на окраину того, что когда-то было сердцем волшебного Лондона, — туда, где прежде кипела жизнь, где звенели голоса, хлопали двери и пахло свежим хлебом из пекарни на углу, а теперь осталась лишь пустота, плотная и осязаемая, как стена. Горстка магазинчиков ещё держалась, словно старые воины, отказывающиеся падать даже в самой безнадёжной битве, но и они выглядели так, будто существовали лишь благодаря упрямству и древним чарам, которые вот-вот должны были иссякнуть. Прохожие, если такие вообще попадались, прятали лица под капюшонами или масками, ступая бесшумно, стараясь не привлекать внимания, не смотреть по сторонам, не задавать вопросов, на которые никто не хотел отвечать. Те, кому посчастливилось не служить ни Тёмному Лорду, ни Ордену, давно предпочли укрыться в тихих, забытых местах — на далёких островах, в горных деревнях, в домах, где никто не искал, потому что никто не помнил. Война, затянувшаяся на годы, не щадила никого, не делала различий между теми, кто сражался, и теми, кто просто хотел жить; и те, кто решил сбежать, были, пожалуй, самыми мудрыми из всех.  Для Волан-де-Морта все, кто не был на его стороне, становились врагами, и выбор тех, кто решил находится подальше от этой неразберихи, был понятен. Кафе «У Глории», некогда любимое заведение для волшебников с тугими кошельками и привычкой к хорошему кофе, теперь напоминало осколок прошлого, который чудом сохранился среди руин. Половина здания была разрушена — обломки стен, выбитые окна, груды битого кирпича, поросшего мхом, — и лишь магия, наложенная кем-то удерживала северную стену от окончательного обрушения. Вторая половина выглядела почти нормально: три столика у окна, старый прилавок, несколько стульев, на которых ещё можно было сидеть, если не обращать внимания на скрип и шаткость. За стойкой стояла женщина — её фигура, широкая и крепкая, напоминала хорошего бодибилдера, — и она методично начищала стаканы, не поднимая глаз на вошедшего, словно привыкла не замечать тех, кто переступал порог её кафе. Драко шагнул внутрь, и воздух, показавшийся ему плотнее, чем снаружи, окутал его, заставляя дышать глубже, прислушиваться к каждому шороху. Он не знал, кого ожидает увидеть, но когда его взгляд упал на левый столик у стены, он замер, словно наткнувшись на невидимую стену: Маркус Флинт сидел там, потягивая молочный коктейль, его лицо было наполовину скрыто капюшоном, но в его позе, в том, как он держал стакан, в едва заметной усмешке, скользнувшей по его губам, сомнений не оставалось: это был он, тот, кого они похоронили, кого стёрли из памяти как предателя и врага. Драко медленно, почти незаметно, положил пальцы на палочку, которая привычно покоилась в кармане, готовый в любой момент выхватить её и использовать, и, приближаясь к столику, чувствовал, как каждый его шаг становится тяжелее, словно пол под ногами превращался в зыбучий песок. Маркус, заметив его движение, слегка улыбнулся — не насмешливо, а скорее устало, как человек, который давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего и просто принимает то, что приходит. — Где мой отец? — холодно бросил Драко, и его голос, тихий и ровный, звучал как сталь, только что вынутая из ножен. — Малфой, — Флинт кивнул, не двигаясь с места, не делая резких движений, которые могли бы быть восприняты как угроза. — Убери руку с кармана и поговорим. Я не собираюсь на тебя нападать. — Спрашиваю ещё раз, — Драко шагнул ближе, и его пальцы всё ещё сжимали палочку, готовые к любому развитию событий, — где Люциус? — Спит в Мэноре, — пожал плечами Маркус, и его голос был почти безразличным, словно он обсуждал погоду, а не жизнь человека, которого он, возможно, держал в страхе. — Или чем ещё в это время занимаются аристократы средних лет? Читают газеты, пьют вино, жалуются на то, как мир стал несправедлив? Драко прищурился, и его взгляд, острый и внимательный, скользнул по помещению, выискивая ловушки, слабые места, возможное подкрепление, но вокруг было пусто — только тишина, пыль и свет, пробивающийся сквозь разбитое окно. — Небольшой Империус, — продолжил Флинт, и его голос стал тише, почти интимным, словно он делился секретом, — и всё. Я не трогал его, я не хочу войны с тобой, Малфой. Я позвал тебя не воевать, а обсудить мир  — у нас всё-таки общий враг. — Мир? — Драко прыснул, и в его смехе не было веселья — только горькая, холодная ирония. — Ты должен быть мёртв, Маркус. — Да, — кивнул Флинт, и в его голосе послышалась горечь, которую он не пытался скрыть, потому что она была слишком глубокой, чтобы её можно было спрятать. — Ты участвовал в моей смерти — я помню. Однако ты должен знать, что я не предавал Тёмного Лорда. Он произнёс это имя с таким страхом, что Драко на мгновение задумался, действительно ли Маркус всё ещё боится его, или это только часть игры, в которую он так искусно играет. — Да, — сказал он наконец, и в его голосе не было оправдания, только холодная, циничная честность. — Мы подставили тебя. На лице Маркуса мелькнула тень злости — быстрая, как вспышка молнии, — но он быстро подавил её, взял свой коктейль, сделал глоток и через несколько секунд на его губах появилась радушная, почти дружелюбная улыбка. — Что ж, — сказал он, и его голос стал ровным, почти будничным, — это тоже можно простить. Я ведь жив, и я здесь, чтобы предложить тебе сделку. — И чего ты хочешь? — спросил Драко, в его голосе не было ни любопытства, ни интереса — только холодная осторожность человека, который уже не раз слышал обещания и знал, сколько они стоят. — Полного прощения, — ответил Флинт, и его слова упали в тишину, как камни в тёмную воду, расходясь кругами, которые медленно таяли в утреннем воздухе. — Спокойной жизни без преследования, когда всё это закончится. Я хочу сохранить своё имя, своё имущество, своё место в этом мире. Я не прошу многого — я прошу только то, что у меня было до того, как всё пошло прахом. — Зачем мне тебе помогать? — спросил Драко, и его голос был ровным, почти безжизненным. — Я знаю, где Тёмный Лорд спрятал крестраж, — сказал Маркус, и его голос стал тише, почти доверительным, словно они были не врагами, а старыми друзьями, делящимися секретами. — В дементоре. — Старая информация, Флинт, — отрезал Драко, и его голос был резким, как удар хлыста. — Мы уже знаем про дементоров. — Я могу помочь убить его, — сказал Маркус, и в его голосе послышалась настойчивость, почти отчаяние, которое он пытался скрыть за маской спокойствия. — Я могу участвовать. Малфой, я не хочу всю жизнь скрываться от Тёмного Лорда в страхе быть убитым. Я не хочу умирать в подвале, давай заключим сделку. — Не интересно, — отрезал Драко, и в его голосе не было сомнений, потому что он уже знал — любой разговор с Флинтом ведёт в пропасть. — Как ты думаешь, они тебя простят? — спросил Маркус, и его голос стал мягче, почти вкрадчивым. — Твоя грязнокровка сможет выбелить твою репутацию, и ты будешь жить как раньше? Или ты всегда будешь тем, кто носил метку, тем, кто служил, тем, кто убивал? Неужели ты думаешь, что их прощение стоит того, чтобы жить по их правилам? Он подался вперёд, и его голос стал почти шёпотом, почти интимным, как у заговорщика, который знает, что время пришло. — Тогда у меня есть другое предложение, Малфой, — сказал он, и в его глазах мелькнула ядовитая искра, которую Драко уже видел у других, — у тех, кто думал, что может переписать историю. — Мы можем избавиться от змея вместе, а потом править новым миром — свободным, без Тёмного Лорда, без Ордена. Драко мысленно закатил глаза, чувствуя, как внутри него поднимается волна отвращения.  «Ещё один фанатик с манией власти», — подумал он, и эта мысль была такой же холодной, как утренний ветер, проникающий сквозь щели. Он сделал несколько резких шагов по направлению к Флинту, его движения были быстрыми и точными, как у человека, привыкшего действовать. Он достал палочку, но не успел произнести ни слова — невидимые канаты мгновенно окутали его, сжимая руку так сильно, что палочка выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на пол. — Ты же не думал, что я не обеспечу себе защиту? — спросил Маркус, и в его глазах сверкнул холодный, расчётливый огонь.