Красный Октябрь (вампиры)

      Гермиона была убеждена: Гарри не мог просто исчезнуть.              Люди не растворяются в воздухе без следов. Даже если так утверждает полиция. Даже если университетская администрация пожимает плечами и произносит: «Молодые люди иногда бросают учебу», — с таким равнодушием, точно речь о потерянном зонте.              Последнее письмо Гарри лежало у нее в кармане куртки уже месяц. Бумага истерлась на сгибах, чернила размылись от прикосновений, но слова она помнила наизусть:              «Гермиона, я нашел кое-что. Не могу писать подробно — здесь стены слушают. Профессор Реддл… он не тот, за кого себя выдает. Архивы. Исчезновения. Все сходится. Мне нужно с кем-то поделиться, но я не знаю, кому можно доверять. Если со мной что-то случится…»              Дальше зигзаг его почерка шел вниз, срываясь в прямую. Рука дрогнула. Или кто-то прервал его.              Это было пять недель назад.              Сейчас Гермиона сидела на последнем ряду лекционного зала, и осенний свет, пробиваясь сквозь витражные окна, окрашивал деревянные панели в цвет старого янтаря. Университетский городок утопал в багрянце опадающих листьев, и этот уютный академический антураж казался особенно лживым — театральной декорацией, скрывающей гниль за кулисами.              Устроиться в университет как исследователю, посещающему часть курсов, ей не составило труда. Студенты вокруг шуршали конспектами, кто-то вполголоса переговаривался. Девушка впереди рисовала портрет в блокноте — Гермиона успела разглядеть профиль в три четверти, точеную линию скулы. Конечно же.              Том Реддл вошел ровно в три.              Он всегда появлялся точно вовремя — без спешки, без суеты. Высокий, в безупречно сидящем твидовом пиджаке темно-серого цвета, с книгами под мышкой. Черные вьющиеся волосы чуть длиннее положенного для преподавателя, но это лишь добавляло ему шарма. Гермиона видела, как замерли девушки в среднем ряду. Как выпрямилась спина парня у окна.              Харизма профессора Реддла была почти осязаемой — она наполняла аудиторию прежде, чем он произносил хоть слово.              — Добрый день, — его голос был негромким, но отчетливым. Таким читают детям сказки перед сном или нашептывают любовницам в темноте опасные обещания. — Сегодня мы продолжим обсуждение апокалиптических культов Средневековья. Откройте, пожалуйста, «Молот ведьм», глава семнадцатая.              Шелест страниц. Гермиона открыла свой экземпляр — потрепанный, с закладками и пометками на полях. Она действительно читала. Действительно изучала. Потому что где-то между этими строками, в этих лекциях, в манере, с которой Том Реддл говорил о смерти и трансцендентности, пряталась разгадка.              Он стоял у кафедры, опершись на нее ладонями, и улыбался. Легко и дружелюбно.              — Люди всегда боялись смерти, — начал он, и в аудитории стало тише. — Но в определенные исторические периоды этот страх достигал критической массы. Чума. Войны. Голод. И тогда рождались культы, обещавшие одно: вечность. Бессмертие. Цену за это, конечно, оговаривали отдельно.              Смешок пробежал по рядам.              Гермиона не улыбалась. Она смотрела на него, фиксируя каждую деталь. То, как он двигается — экономно, выверенно. То, как его пальцы скользят по краю книги. То, как он делает паузу перед самыми важными словами, заставляя аудиторию затаить дыхание.              — Кровь, — произнес Том, и слово повисло в воздухе. — Кровь как субстанция жизни. Как носитель души. Почти все средневековые трактаты сходятся в одном: чтобы обрести вечность, нужно взять жизнь у другого. Выпить ее. Присвоить.              Он поднял голову и скользнул глазами по аудитории. Гермиона знала, что через мгновение он посмотрит на нее — всегда это делал. Быстрый оценивающий взгляд, от которого кожа покрывалась мурашками, а под ребрами разливалось тревожное предвкушение.              Их глаза встретились.              Одна секунда. Две.              Потом Том снова посмотрел на книгу.              — Мисс Грейнджер, — его голос звучал спокойно, — какова, на ваш взгляд, психологическая подоплека веры в вампиризм?              Вопрос не был неожиданным — он часто спрашивал ее. Проверял. Или провоцировал, Гермиона не могла решить, что именно. Она медленно поднялась, чувствуя, как десятки взглядов впиваются в спину. Пальцы сжали край парты.              — Страх перед утратой контроля, — ответила ровно. — Вампир в фольклоре — это не просто мертвец. Это тот, кто отказался уходить. Кто нарушил естественный порядок. Люди боятся не столько самой смерти, сколько мысли, что мертвые могут вернуться и отнять то, что принадлежит живым. Кровь. Жизнь. Волю.              Том слушал, не отрывая взора. На его губах играла едва заметная улыбка.              — Интересная интерпретация, — произнес он. — Утрата воли. Значит, вы считаете, что жертва вампира не просто умирает, но теряет себя еще при жизни?              — Да, — Гермиона не моргнула. — Потому что обольщение — часть мифа. Вампир не нападает грубо. Он соблазняет. Заставляет жертву желать укуса. И это страшнее, чем простое насилие.              Повисла тишина.              Кто-то неловко кашлянул.              Том медленно кивнул.              — Садитесь, мисс Грейнджер.              Она опустилась на скамью, и деревянное сиденье неприятно стукнуло по позвоночнику. Кто-то за спиной что-то прошептал — она не расслышала, но интонация была красноречивой. Выскочка. Всезнайка. Она привыкла к таким оценкам еще в школе.              Гермиона раскрыла блокнот и уставилась в строчки своих записей, не видя их. Пульс отдавался в висках. Идиотка. Надо было ответить нейтральнее, академичнее. Не вкладывать столько личного. Том наверняка заметил. Он замечал все.              А может, это и хорошо? Чем больше внимания он ей уделяет, тем проще будет подобраться ближе. Выстроить доверие. Заставить ошибиться.              Она подняла голову и перехватила его взгляд — краткий, изучающий, прежде чем он снова повернулся к доске. В этой секунде проскользнула искра интереса, заставившая ее почувствовать странное торжество.              Лекция продолжалась еще сорок минут. Том говорил о европейских судебных процессах, о казнях предполагаемых вампиров, о том, как суеверие смешивалось с политикой. Студенты записывали, кивали, восхищались. Гермиона видела, что девушка в переднем ряду не сводит с него глаз. Как парень у окна наклонился вперед, буквально ловя каждое слово.              Том Реддл умел быть центром внимания, не прилагая для этого усилий. Он не повышал голос. Не жестикулировал широко. Но его присутствие заполняло пространство, как дым — незаметно и неизбежно.              Когда прозвенел звонок, аудитория загудела. Студенты начали собирать вещи, переговариваться. Гермиона не двигалась. Она ждала. Как всегда в последние две недели.              Первый раз она задержалась случайно — действительно возник вопрос о библиографии к эссе. Том ответил подробно, рекомендовал три редких источника, которых не было в списке литературы. Разговор длился минут пять, не больше.              Но этого хватило, чтобы она заметила: когда аудитория опустела, в нем изменилось что-то едва уловимое. Речь стала чуть менее формальной. Поза — расслабленной. Он сбросил маску, которую носил для публики.              С тех пор Гермиона находила причины оставаться. Уточнить термин. Попросить совета по структуре работы. Обсудить противоречия в источниках. Каждый раз она продлевала разговор на минуту дольше. Училась читать его микрореакции — едва заметное напряжение челюсти, когда она упоминала определенные темы. Секундное замешательство, которое он мастерски скрывал.              Она составляла карту его личности. Медленно, осторожно. Искала слабые места в броне.              Это было опасно. Она это знала.              Но если Том Реддл действительно причастен к исчезновению Гарри — а все указывало именно на это, все, от университетских архивов, где она нашла упоминания о пропавших студентах за последние двадцать лет, до того, что все они посещали его курс, — то ей нужно подобраться ближе. Заставить его проговориться. Найти хоть одну зацепку.              Когда последний студент вышел, захлопнув дверь, Гермиона встала со скамьи и медленно спустилась по ступенькам между рядами.              Том стоял у кафедры, складывая книги в портфель. Он не поднял головы, когда она подошла, но она знала, что он заметил ее присутствие.              — Профессор Реддл, — голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — У меня вопрос по материалу сегодняшней лекции.              — Конечно, мисс Грейнджер, — он наконец посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнула ирония. — Я слушаю.              Она сделала паузу, подбирая слова. Нужно было звучать естественно. Любопытной, но не подозрительной.              — Вы упоминали, что многие культы использовали кровавые ритуалы для достижения бессмертия. Но насколько реальной была вера в их эффективность? То есть, эти люди действительно думали, что станут бессмертными, или это была… метафора?              Том закрыл портфель и выпрямился, скрестив руки на груди. Он был выше, чем казалось на расстоянии — сантиметров на пятнадцать выше нее.              — Любопытно, что вас заинтересовала именно эта деталь, — протянул он. — Вы человек рациональный, мисс Грейнджер. Скептик по натуре. Почему вас так увлекают иррациональные верования?              Он разговаривал с ней не как преподаватель со студенткой. Он разговаривал с ней, как с равной. Это было странно. И немного опьяняюще.              — Потому что, — Гермиона подняла подбородок, — иррациональные верования движут людьми не меньше, чем факты. Иногда даже больше. А понимание мотивации — ключ к пониманию действий.              — Мотивация, — повторил Том, и его губы изогнулись в полуулыбке. — Вы всегда ищете мотивацию, не так ли? Причины. Закономерности. Должен признаться, за этот месяц я привык к вашим вопросам после лекций. Вы единственная студентка, которая действительно читает источники, а не ограничивается конспектами.              — Я привыкла докапываться до сути, — ответила она. — Поверхностные объяснения меня не удовлетворяют.              — Опасная черта, — заметил он, понизив тон. — Любопытство может привести в темные места.              Дыхание на мгновение застряло в горле. Это была угроза? Предупреждение?              — Я не боюсь темноты, — сказала она тише, чем хотела.              Том смотрел на нее. Долго. Потом медленно обошел кафедру и приблизился — один шаг, два. Запах его одеколона — древесные ноты с примесью специй — обволок ее.              — Должны бы, — сказал очень тихо.              Гермиона замерла. Между ними было меньше метра. Она видела тонкую линию его губ. Темные ресницы. Почти идеальные черты, в которых пряталась едва различимая неправильность. Совершенство мраморной статуи, а не живого лица.              — Вы так и не ответили на мой вопрос, — сказала она, не отступая. — Они верили? По-настоящему?              — Да, — Том улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Верили. Некоторые до сих пор верят.              — До сих пор?              — Мисс Грейнджер, — он качнул головой, — мы оба знаем, что вы пришли сюда не за ответом на этот вопрос.              Опора пошатнулась под ногами. Гермиона инстинктивно отшагнула назад, но он не двинулся с места.              — Я не…              — Вы очень старательны, — перебил он. — Задерживаетесь после каждой лекции. Сидите в библиотеке до закрытия, изучая архивы. Вчера вас видели в административном корпусе, где хранятся личные дела студентов. Как вам, кстати, удалось получить доступ?              Губы онемели.              — Я… изучаю историю университета, — выдавила она. — Для исследовательской работы.              — Конечно, — кивнул Том. — Исследовательская работа. О студентах, пропавших за последние два десятилетия. Любопытная тема.              Она молчала. Не могла выдавить ни слова.              — Вы ищете Гарри Поттера, — сказал он просто.              Имя повисло между ними, как лезвие.              Гермиона сжала кулаки. Все. Конец игре. Он знает. Всегда знал.              — Он был моим другом, — произнесла она, и голос дрогнул. — Он пропал. Естественно, я хочу знать, что с ним.              Том не выглядел удивленным. Он лишь поднял бровь.              — Гарри был… — пробормотал он, — импульсивным молодым человеком. Чересчур любопытным для собственного блага.              — Скажите, где он? — слова вылетели прежде, чем Гермиона успела их остановить.              Он смотрел на нее долго. Оценивающе. Потом неожиданно улыбнулся — искренне, почти с теплотой.              — Не могу, — сказал он. — Пока.              — Что это значит?              — Это значит, мисс Грейнджер, что ситуация сложнее, чем вы думаете. И если вы действительно хотите узнать правду о вашем друге… — он замолчал, обдумывая нечто. — Предлагаю сделку.              — Сделку? — Гермиона нахмурилась.              — Послезавтра городской бал в особняке мэра. Благотворительное мероприятие, сбор средств на реставрацию университетской библиотеки. Очень скучное, очень формальное событие, на которое я обязан явиться. — Том сделал паузу. — Проблема в том, что мэр Амбридж последние полгода предпринимает… настойчивые попытки начать со мной отношения. Она не принимает отказов. И ее присутствие делает эти вечера невыносимыми.              Гермиона моргнула, не понимая, к чему он клонит.              — Если вы согласитесь пойти со мной как моя пара, — продолжил Том, — это решит мою проблему. А взамен я отвечу на ваши вопросы.              — Вы… — она покачала головой. — Вы хотите, чтобы я притворилась вашей девушкой?              — Да, — он кивнул. — На один вечер. Поверьте, Долорес Амбридж отступит только перед фактом, что я уже занят. Ваше присутствие отвадит ее окончательно.              Это было абсурдно. Гермиона должна была отказаться. Развернуться и уйти. Пойти в полицию. К декану. К кому угодно.              Но…              Правда о Гарри. Он обещал правду.              — Если вы лжете, — сказала она медленно, — если это ловушка…              — Тогда вы заставите меня пожалеть, — договорил за нее Том, и его улыбка приобрела саркастичные нотки. — Но вы уже месяц пытаетесь подобраться ко мне, мисс Грейнджер. Разве это не идеальная возможность?              Он был прав. Проклятье, он был прав.              — Хорошо, — выдохнула она. — Я согласна.              Том протянул руку — формальный жест, как при заключении договора. Гермиона посмотрела на его ладонь, потом на его лицо. Затем, прежде чем здравый смысл успел закричать «нет», пожала руку.              Его пальцы были ледяными. Мертвенными.              — Отлично, — сказал Том, задерживая ее ладонь еще на секунду. — Тогда увидимся послезавтра. Я заеду за вами в восемь. Надеюсь, у вас есть подходящее платье для бала?              — Найду, — ответила Гермиона, высвобождая ладонь.              — Прекрасно.              Он взял портфель и направился к выходу, но у двери обернулся.              — И, мисс Грейнджер?              — Да?              — Не вздумайте взять с собой деревянный кол. Это было бы… разочаровывающе предсказуемо.              Дверь закрылась за ним прежде, чем она успела ответить.              Гермиона осталась стоять посреди пустой аудитории. Руки дрожали.              Он знает. С самого начала знал. И играл с ней.              Но у нее не было выбора. Где-то там был Гарри. Мертвый, живой — она не знала. Но обязана была узнать. Даже если для этого придется заключить сделку с дьяволом.              

***

      Гермиона стояла перед зеркалом в комнате общежития, поправляя волосы. Черное платье, одолженное у соседки, облегало ее фигуру так, как она не ожидала — изящно, соблазнительно, слегка пугающе. Она повернулась боком, оценивая отражение, когда услышала свист за спиной.       — Ну ничего себе! — Джинни сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и откровенно рассматривала подругу. — Грейнджер, ты выглядишь… Боже, как будто со страниц журнала сошла.       — Не преувеличивай, — буркнула Гермиона, но губы тронула предательская улыбка.       — Да нет, серьезно. — Джинни склонила голову набок, рыжие волосы рассыпались по плечу. — Так что, вы с профессором Реддлом теперь встречаетесь?       — Нет, — Гермиона взяла тушь и наклонилась к зеркалу, прокрашивая ресницы. — Это просто один поход на благотворительный вечер.       — Просто один поход, — протянула Джинни с явным недоверием. — Конечно-конечно. А я сразу говорила Рону, чтоб не пускал на тебя слюни — он тебе не ровня. Конечно, ты могла сойтись только с Реддлом.       Гермиона покосилась на нее.       — Мы не «сошлись».       — Пока, — фыркнула Джинни. — Ты видела, как он на тебя смотрит? Когда я сидела на его лекции на прошлой неделе вместе с Луной, мы заметили. Он на тебя смотрит… как хищник. Причем голодный хищник.       — Джинни.       — Что? Я просто констатирую факт! — Рыжая подняла руки в невинном жесте. — И не говори мне, что не замечаешь. Половина девчонок на курсе готовы убить за один его взгляд, а он выбрал тебя. Это что-то да значит.       Гермиона промолчала, взяла кисть и нанесла пудру на скулы. Джинни не знала. Никто не знал. И так должно оставаться.       — Ладно, молчи, — Джинни откинулась на подушки. — Только когда он предложит тебе «посмотреть его коллекцию редких книг в личном кабинете», помни мои слова: это эвфемизм.       — Джинни!       Стук в дверь прервал ответ.       Гермиона замерла, кисть зависла в воздухе. Сердце ухнуло вниз. Восемь ноль-ноль. Ровно.       Джинни подскочила на кровати и состроила гримасу, изображая преувеличенный восторг. Гермиона метнула в нее убийственный взгляд и подошла к двери.       Том стоял в коридоре — безупречный, как всегда. Черный костюм сидел так идеально, что казался сшитым специально по его фигуре. Белая рубашка. Бордовый галстук. Волосы уложены назад. Он выглядел… опасно красивым. Как ожившая статуя языческого бога.       — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — его голос был низким, бархатным.       — Профессор Реддл, — она кивнула, чувствуя, как Джинни буквально жжет ей спину любопытным взглядом.       Том не двинулся с места. Просто стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на нее — медленно, оценивающе. Гермиона почувствовала, как кожа покрывается мурашками.       Он не вошел. Замер на пороге, словно невидимая стена разделяла их. Гермиона вспомнила десятки прочитанных источников — старинные легенды, фольклорные записи, даже викторианские романы. Вампир не может войти в жилище без приглашения. Древнее правило. Магический барьер. Если это правда… если он действительно… Сердце забилось сильнее.       Нужно проверить. Просто чтобы знать наверняка. Хотя, если честно, Гермиона не могла решить, чего она жаждет больше — получить подтверждение своим подозрениям или просто подразнить его, заставить нарушить эту напускную невозмутимость. Посмотреть, как треснет его идеально отполированная маска.       — Так и будете стоять? — она отступила в комнату, возвращаясь к зеркалу.       Том не шелохнулся. Не пересек порог.       Гермиона взяла кисть, окунула в пудру и провела по скуле, наблюдая за ним в отражении. Он продолжал стоять в дверном проеме, не двигаясь, но взгляд… он сверлил ее спину, скользил по линии плеч, по изгибу талии, по бедрам, обтянутым шелком.       — Я отношусь к старой школе, мисс Грейнджер, — произнес он с едва заметной насмешкой. — Негоже компрометировать юных дам своим присутствием в их комнатах.       Гермиона обернулась, встретила его взгляд.       Ну конечно. Он всеми силами держит лицо и изображает джентльмена. Какая трогательная забота о репутации юных дам. Она едва подавила усмешку. Изворотливый тип. Он не мог войти — и превратил это в галантность. Если бы не письмо Гарри, если бы не те записи об исчезновении его студентов, она могла бы поверить в его показное благородство. Но Гермиона замечала детали. И сейчас видела напряжение в его позе, едва уловимую скованность — он не мог переступить порог, как бы ни старался выдать это за выбор.       — Если боитесь, будто о вас подумают что-то не то, зачем идете на вечер со мной?       Пауза затянулась. Том не двинулся, но что-то изменилось в его выражении — едва заметное сжатие челюсти.       — Потому что не могу устоять перед соблазном, — сказал он тихо, и слова прозвучали как признание. Или как угроза.       Гермиона отложила кисть. Надела легкую накидку. Взяла клатч с тумбочки, проверяя в последний раз, что внутри. Телефон. Помада. Маленький серебряный нож, спрятанный в потайном отделении. Не осиновый кол — он прав, это было бы предсказуемо. Но лезвие. На всякий случай.       Она подошла к нему вплотную — настолько близко, что чувствовала запах его одеколона, холод, исходящий от его тела. Остановилась в полуметре, подняла голову, сверля его взглядом снизу вверх.       Том смотрел на нее неподвижно. Не отступил. Не шелохнулся. Только глаза потемнели еще сильнее.       — Подвинетесь? — спросила она ровно. — Или вы уже забыли, что мы куда-то идем?       Губы Тома медленно изогнулись в улыбке.       — Засмотрелся на ваше… платье, — он скользнул взглядом вниз, задержался на декольте чуть дольше, чем следовало, потом вернулся к ее лицу. — Вы выглядите прекрасно, — в его голосе промелькнули неожиданно теплые нотки.       — Спасибо, — Гермиона невольно смутилась.       Том отступил, освобождая проход. Жестом пригласил идти первой. Гермиона прошагала мимо него, стараясь не показать, как участился пульс.       — Развлекайся! — крикнула Джинни вдогонку. — И помни про редкие книги!       Гермиона закатила глаза, ускоряя шаг по коридору.       Они спустились по лестнице, вышли из общежития. Том шел рядом, не касаясь ее, но присутствие его было почти осязаемым — как влага в осеннем воздухе. Ночь была прохладной, ветер трепал подол платья. Гермиона поежилась.       — Холодно? — Том остановился возле машины. Та оказалась старым черным «ягуаром» — разумеется.       — Нормально, — она покачала головой.       Гермиона разглядывала его искоса. Он выглядел иначе. Опасно. В университетских стенах его харизма была прикрыта академической благопристойностью, но сейчас, в сумерках октябрьского вечера, он казался воплощением чего-то из прошлых эпох.       Том протянул руку. Она посмотрела на нее, потом на лицо.       — Мы должны выглядеть убедительно, — напомнил он с легкой усмешкой.       Гермиона положила кисть на его ладонь. Ледяное прикосновение. Оно пронизывало кожу, проникало в кости. Нормальные люди не бывают настолько холодными. Но она промолчала.       Том открыл ей дверь, дождался, пока она сядет, и лишь потом сел сам. Внутри пахло кожей и его терпким одеколоном.       Они ехали молча. Городок проплывал за окном, как декорация к викторианскому роману — газовые фонари, особняки из темного камня, узкие улочки между зданиями, помнящими времена, когда здесь жгли ведьм. Туристы обожали эту атмосферу. Фотографировались у старинных церквей. Восхищались «аутентичностью».       Гермиона провела тут всего месяц, но уже чувствовала: в этом месте есть нечто неправильное. Ночами город замирал. Молодежь после заката редко появлялась на улицах. Разговоры обрывались шепотом, когда она входила в помещение.       В библиотеке она нашла подшивки местной газеты за последние двадцать лет. Заметки о пропавших людях — почти всегда студентах, в возрасте двадцати-двадцати пяти лет. Полиция каждый раз закрывала дела с формулировкой «отъезд из города». Родители протестовали, нанимали частных детективов. Безрезультатно.       Гермиона выписала имена. Тринадцать человек. И у всех была одна общая деталь в биографии: они посещали курс профессора Реддла.       — Нервничаете? — спросил Том, не отрывая взгляда от дороги.       — Нет, — солгала она.       — Ложь, — он усмехнулся. — Вы сжимаете клатч так, что пальцы побелели. И почти не дышите. Дышите, мисс Грейнджер. Я не укушу вас по дороге. Это было бы… неэлегантно.       Она резко обернулась к нему.       — Укусите?       — Фигура речи, — Том повернул руль, и машина направилась к высоким кованым воротам. — Хотя, учитывая вашу любовь к вампирской тематике, полагаю, вам бы понравилось.       Он дразнил ее. Играл. И худшее — ее это затягивало. Эта словесная дуэль. Интеллектуальное фехтование. Она не встречала никого настолько острого, настолько… интересного.       Он — ее враг. Нужно помнить об этом.       Особняк мэра возвышался на холме — трехэтажное здание из серого камня с башенками и высокими готическими окнами. Повсюду горели огни, играла музыка, и гости в вечерних нарядах поднимались по широким ступеням.       Том вышел из машины и обошел ее, открыл дверь. Протянул руку. Гермиона взяла ее и позволила себя вывести.       — Помните, — тихо сказал он, наклонившись к ее уху, — вы моя. На сегодняшний вечер. Играйте убедительно.       От его близости кожа покрылась мурашками. Она кивнула, не доверяя голосу.       Они вошли вместе — его ладонь на ее пояснице, направляющая, уверенная. В вестибюле их встретил лакей, принял пальто. Гермиона огляделась: хрустальные люстры, мраморный пол, гобелены на стенах. Старые деньги. Старая власть.       — Том! — раздался высокий вскрик, и к ним устремилась женщина в розовом платье, усеянном нелепыми бантиками. Долорес Амбридж была низкой, полноватой, с короткими седеющими кудрями и неестественно широкой улыбкой. — Как я рада, что вы смогли прийти! Я уже начала волноваться…       Ее взгляд задержался на Гермионе, и уголок рта пополз вниз.       — О, — протянула Амбридж, и этот короткий звук был ядовит. — Вы пришли не один.       — Долорес, — Том улыбнулся холодно и вежливо, — позвольте представить мисс Гермиону Грейнджер. Мою спутницу.       Акцент на последнем слове был едва уловимым, но Амбридж залилась неестественным румянцем.       — Спутницу, — повторила она писклявым голосом. — Как… мило. Студентка?       — Исследователь, — поправила Гермиона, поднимая подбородок. — Я пишу работу по средневековым манускриптам.       — Разумеется, — Амбридж прищурилась, изучая ее с головы до ног. Оценивающе. Враждебно. — Надеюсь, вам понравится вечер. Хотя, боюсь, здесь не так много молодежи, с которыми вы были бы на одном уровне. В основном… зрелые гости.       Намек был прозрачным. Ты здесь чужая. Не пара ему.       — Я предпочитаю зрелую компанию, — ответила Гермиона с вежливой улыбкой. — Глубокие беседы. Интеллектуальное общение. Поэтому, надеюсь, Том меня еще познакомит с людьми моего уровня.       Том рядом тихо усмехнулся.       Амбридж открыла рот, потом закрыла. Развернулась на каблуках и ушла, бормоча о гостях и обязанностях хозяйки.       — Впечатляюще, — тихо сказал Том, когда они остались одни. — Вы только что поставили мэра на место. Мало кто осмеливается.       — Она начала первая, — Гермиона пожала плечами.       — Мне нравится, когда вы показываете когти, — его голос понизился. — Это… возбуждает.       Она резко посмотрела на него, но его лицо было непроницаемым.       — Гермиона! — раздался восторженный визг, и к ним устремилась высокая блондинка в сиреневом платье, волоча за собой рыжеволосого парня с несчастным выражением лица. — Боже мой, не могу поверить, что ты здесь!       Лаванда Браун. Соседка по этажу в общежитии. Гиперактивная, излишне эмоциональная и совершенно не чувствующая личных границ.       — Лаванда, — Гермиона напряглась. — Привет.       — Привет? Только привет?! Почему такая кислая?! — Лаванда схватила ее за руку. — Ты на благотворительном вечере! С профессором Реддлом! — она повернулась к Тому с ослепительной улыбкой. — Добрый вечер, профессор. Я Лаванда Браун, третий курс. Мы с Гермионой почти лучшие подруги.       — Очаровательно, — Том кивнул с вежливой улыбкой, в которой не было ни капли тепла.       — А это мой Ронни, — Лаванда притянула парня ближе. Рон Уизли выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю. Его уши покраснели, когда он встретился взглядом с Гермионой.       — Привет, Гермиона, — пробормотал он.       — Рон, — кивнула она сдержанно.       — Вы знакомы? — Лаванда округлила глаза. — Ронни, ты мне не говорил!       — Мы… учимся вместе на одном факультативе, — Рон явно хотел оказаться где угодно, только не здесь.       — О-о-о, как мило! — Лаванда повисла на его руке. — Значит, вы старые друзья! Я рада, что ты здесь, Гермиона, а то я думала, будет скукотища — тут одни старики… Ой, извините, профессор Реддл, я не в том смысле!       Том слегка прищурился, но промолчал. Лаванда продолжала тараторить:       — Мне нравится твое платье, Гермиона! Где взяла? И прическа… правда, сейчас немного растрепалась… — она хихикнула, переводя взгляд с Гермионы на Тома.       — Лаванда, — резко оборвал ее Рон, покраснев еще сильнее.       Гермиона почувствовала, как кровь приливает к щекам. Рядом Том незаметно положил руку ей на спину — легкое прикосновение, почти невесомое, но достаточное, чтобы она ощутила поддержку.       — Мисс Грейнджер, — его голос был спокойным, но в нем проскользнули стальные нотки, — вы обещали потанцевать со мной. Полагаю, самое время.       Он не ждал ответа. Взял ее за руку и повел к бальному залу, оставляя Лаванду с открытым ртом и явно разочарованного Рона.       — Спасибо, — тихо выдохнула Гермиона.       — Не за что. Эта девушка невыносима.       — Она не плохая, — машинально защитила Гермиона. — Просто… слишком открытая.       — Бестактная, — поправил Том. — И она создала для вас дискомфортную ситуацию. Я не мог этого допустить.       Гермиона посмотрела на него. В его взгляде была забота. Или ей это казалось?       В бальном зале внимание Гермионы привлекли высокие потолки, расписанные фресками. Оркестр играл вальс. Пары кружились по паркету. Вдоль стен стояли столики с закусками и шампанским.       — Профессор Реддл! — окликнул их пожилой мужчина в дорогом лиловом костюме. Седые волосы, проницательные голубые глаза за очками. — Наконец-то. Мы с Минервой уже думали, что вы не придете.       — Господин Дамблдор, — Том кивнул. — Миссис МакГонагалл. Позвольте представить…       — Мисс Грейнджер, — женщина рядом с Дамблдором улыбнулась. Строгая, элегантная, с собранными в пучок волосами. Она вела у Гермионы правоведение. — Я слышала, вы делаете впечатляющие успехи в архивных исследованиях.       — Спасибо, — Гермиона осторожно улыбнулась в ответ.       Дамблдор изучал их обоих — долгим, вдумчивым взором.       — Интересное сочетание, — пробормотал он. — Том, вы всегда умели удивлять.       — Стараюсь соответствовать ожиданиям, — Том улыбнулся, но Гермиона заметила напряжение в его плечах.       Они еще немного поговорили об университете, о предстоящей реставрации библиотеки. Потом подошли другие гости — профессор Снейп, угрюмый и саркастичный преподаватель химии, с женой, миловидной Лили. Доктор Люпин, ведущий литературу, бледный и усталый. Все они здоровались с Томом с почтением.       Он уважаем. Любим. Никто его не подозревает.       Гермиона улыбалась, кивала, поддерживала светскую беседу. Но все время чувствовала его руку на своей спине. Его присутствие рядом. Его древесный запах, когда он наклонялся к ней, что-то шепча. Как он смотрел — долго, пристально, изучая каждую деталь.       — Потанцуем? — спросил он, когда оркестр заиграл новую мелодию.       Гермиона хотела отказаться. Но вокруг было множество глаз. Амбридж наблюдала за ними из-за фуршетного столика, сжимая бокал с такой силой, что Гермиона удивлялась, как он еще не треснул.       — Хорошо, — кивнула она.       Том повел ее на паркет. Положил руку на ее талию. Другой взял ее ладонь. И они начали двигаться.       Он танцевал безупречно — конечно же. Каждый шаг выверен, каждый поворот плавен. Гермиона едва успевала следовать за ним, но он направлял ее, и через несколько тактов она расслабилась, позволила музыке заполнить пространство между ними.       — Вы отлично танцуете, — сказал Том, глядя ей в глаза.       — Меня учила бабушка, — ответила она. — Давно.       — Хорошее воспитание, — он улыбнулся.       Том притянул ее ближе. Их тела почти соприкасались.       — Расскажите мне о Гарри, — тихо попросила она.       — Сейчас? — он усмехнулся. — На балу?       — Вы обещали.       — Я обещал рассказать. Не сказал, когда, — Том наклонился ближе. — Потерпите, — прошептал он, и его дыхание — ледяное, как зимний ветер — коснулось ее шеи. — Скоро вы все узнаете. Обещаю.       Музыка закончилась. Пары начали расходиться. Гермиона хотела сказать что-то, но Том уже отпустил ее.       — Вам не жарко? — спросил он. — Можем выйти. Здесь есть терраса.       Она кивнула, пока воздух застрял на пути вниз по трахее.       Они просочились через толпу гостей, миновали французские двери и вышли на террасу. Ночная прохлада ударила в лицо. Гермиона вдохнула глубоко, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца.       Терраса выходила в сад — старинный, запущенный, с высокими деревьями и каменными статуями. Во мраке фигуры казались зловещими.       — Здесь тише, — Том остановился у балюстрады, глядя в темноту. — Мне никогда не нравились толпы.       — Странно для того, кто так хорошо умеет очаровывать людей, — заметила Гермиона, подходя ближе.       — Очаровывать и любить — разные вещи, — он повернулся к ней. — Я очаровываю, потому что это необходимо. Но на самом деле… люди меня утомляют. Их мелочность. Недолговечность. Они суетятся, переживают из-за пустяков, а потом умирают, так и не поняв, что по-настоящему важно.       — И что же важно? — спросила она тихо.       — Оставить след, — просто ответил Том. — Не исчезнуть в вечности.       Он говорил о смерти, точно это касалось не его. Точно он стоял над этим. Вне этого.       Гермиона сделала шаг ближе.       Он долго вглядывался в ее лицо. Потом медленно поднял руку и провел пальцами по ее щеке. Ледяное прикосновение, от которого кожу обдало мурашками.       — Вы играете с огнем, — прошептал он.       — Знаю, — выдохнула она.       — Вы понимаете, что я могу сделать с вами? Здесь, в темноте, где никто не увидит?       — Вы ничего мне не сделаете, — ее голос дрожал, но она не отступала.       — Почему вы так уверены?       — Потому что, — Гермиона положила ладонь на его грудь, — если бы хотели меня убить, я бы уже была мертва с тех пор, как высказала подозрения.       Том резко притянул ее к себе. Их губы оказались в миллиметрах друг от друга.       — Вы чересчур умны для собственного блага, — выдохнул он.       — Вы уже говорили мне это.       — Потому что это правда.       И он поцеловал ее.       Жестко. Голодно. Его губы были холодными, но поцелуй обжигал. Гермиона ахнула, и он воспользовался этим, проникая глубже. Одной рукой обхватил ее талию, другой зарылся в прическу. Она почувствовала, как шпильки падают, как волосы рассыпаются по плечам.       Это было неправильно. Опасно. Безумно. И она целовала его в ответ.       Его руки скользили по ее спине, прижимая ближе. Она чувствовала холод его тела сквозь тонкую ткань платья. Чувствовала, как напряжение нарастает в нем, сдерживаемое усилием воли. Он балансировал на грани.       Том оторвался от ее рта и перешел к шее. Поцеловал пульсирующую точку под ухом. Потом ниже. Еще ниже.       Гермиона запрокинула голову, прикрыв веки. Ждала. Давай. Покажи, кто ты. Раскройся.       Его губы замерли над ее яремной веной. Она слышала, как он вдыхает ее запах. Чувствовала, как напрягается все его тело. Как дрожат руки. Она нащупала рукоять ножа в сумочке.       Сейчас. Сейчас он…       Том резко отстранился.       Отшатнулся, словно она обожгла его.       Гермиона открыла глаза. Он стоял в двух шагах, просто смотрел на нее диким взглядом.       — Я… — сказал он хрипло. — Прошу прощения. Это было неуместно.       — Том…       — Мне нужно принести напитки, — он уже отступал к дверям. — Подождите здесь. Я вернусь.       И он ушел, оставив ее одну на террасе.       Гермиона прислонилась к балюстраде, пытаясь отдышаться. Ноги подкашивались. Губы горели. Она отпустила нож и подняла руку к шее — там, где он замер. Кожа была горячей.       Он почти… Он хотел. Но остановился. Почему?       Гермиона оглянулась на сад. Темнота. Тишина.       Она провела пальцами по губам. Те все еще горели от его поцелуя. От холода его рта и жара собственной крови, бешено пульсировавшей в висках.       Он почти укусил ее. Она чувствовала, как все его тело напряглось в ту секунду — не от страсти, а от иного. Голода. Едва сдерживаемого, животного голода.       И он остановился.       Вампиры в книгах не останавливались. Они брали то, что хотели. Убивали. Превращали. Не отступали в последний момент, дрожащие от усилия.       Том был не таким, как в книгах. Или она еще не понимала всех правил.       Дверь на террасу распахнулась с грохотом. Лаванда вылетела наружу, лицо красное от возмущения.       — Лучше бы его мамаша вообще нас сюда не приводила! — она не заметила Гермиону в полумраке и продолжала говорить сама с собой, яростно размахивая руками. — Сборище старперов! Нет, лучше бы она сама не приходила! «Ронни то, Ронни се», как наседка! Это я его девушка, я о нем должна заботиться! Что дальше, в постель к нам полезет?!       Она наконец увидела Гермиону и остановилась.       — О, ты здесь, — Лаванда фыркнула. — Тоже сбежала от этой скукотищи?       — Я… просто вышла подышать, — Гермиона поежилась. — Холодно. Пойду обратно.       — А я останусь, — Лаванда облокотилась на перила, глядя в темный сад. — Надо проветриться. От нотаций этой курицы голова раскалывается.       Гермиона вежливо кивнула и направилась к двери.       Внутри играл оркестр, словно ничего не случилось. Гости танцевали. Амбридж стояла на небольшом возвышении с микрофоном, начиная какую-то речь:       — …благодарна всем, кто пришел сегодня поддержать нашу инициативу. Университетская библиотека — сердце нашего городка, и мы должны…       Голос был слащавым, невыносимым. Гермиона оглядывалась в поисках Тома. Где он?       Где-то снаружи раздался крик. Пронзительный. Полный ужаса. Амбридж замолчала на полуслове.       Музыка оборвалась. Гости замерли. Потом все разом бросились к выходу.       Гермиона побежала следом, выскочила в сад. Толпа собралась у беседки в дальнем углу. Кто-то плакал. Кто-то кричал вызвать полицию. Она протиснулась сквозь людей, и мир сузился до одной картинки.       Лаванда Браун лежала в неестественной позе: одна рука откинута в сторону, пальцы сжимают горсть травы. Светлые волосы разметались по земле. Глаза широко открыты — пустые, остановившиеся.       А над ней стоял Рон Уизли, бледный как полотно, весь дрожащий. Руки в крови. Он смотрел на свои ладони с выражением абсолютного ужаса.       — Я… я не… — его голос срывался. — Она просто лежала… я хотел помочь… я не понимаю…       А на шее Лаванды… Гермиона зажала рот ладонью, сдерживая тошноту.       Два прокола. Аккуратные. Кровь все еще сочилась, пропитывала сиреневую ткань, расползалась темным пятном.       — Как же так? — чей-то дрожащий шепот. — Что у нее на шее?       — Это он сделал? — другой голос, полный подозрения.       — Нет, не может быть… нападение животного…       — Какое животное?! Взгляни на эти следы!       — А может… — пожилая женщина в черном платье отступила, крестясь. — Помнишь те старые истории?       Перешептывания нарастали, как волна. Гермиона стояла, не в силах оторвать взор от этих проколов — идеально ровных, знакомых по описаниям в старых книгах.       Это реально. Вампиры реальны.       — О Боже, — прошептал кто-то. — Как в тех делах…       — Вызовите полицию!       — Не трогайте улики!..       Рон упал на колени рядом с телом, всхлипывая.       — Лаванда… Лаванда, проснись… это не может быть правдой…       Гермиона отступила, борясь с тошнотой. В глубине души она не была уверена до конца, реальность это или ее фантазии. Но сейчас…       Она огляделась, выискивая Тома в толпе. И наконец увидела его — он стоял в стороне, бледный даже по своим меркам. Их взгляды встретились. В его глазах был страх. И… вина?       Он резко развернулся и пошел к выходу.       — Том! — Гермиона бросилась за ним. — Том, подожди!       Он не оборачивался. Быстрым шагом обошел особняк, выскочил на подъездную дорожку.       — Том!       Он наконец остановился. Обернулся. Лицо было каменным.       — Мне нужно уехать, — сказал он ровно. — Немедленно.       — Что? Но…       — Гермиона, — он использовал ее имя, а не фамилию, и это прозвучало почти нежно. — Мне нужно домой. Сейчас. Это… срочно.       Она смотрела на него. На его лицо. На руки, которые он крепко сжал в кулаки. Это сделал он? Но как это доказать? Если он уедет — она потеряет все нити. Все ответы.       — Я еду с тобой, — сказала Гермиона.       Том покачал головой.       — Это не…       — Я не хочу оставаться одна, — соврала она, делая шаг ближе. — Пожалуйста. Я… боюсь. После того, что произошло.       Ложь была очевидной. Они оба это знали. Том долго смотрел на нее. Потом в его взгляде что-то изменилось. Смягчилось. Он медленно кивнул.       — Хорошо, — сказал тихо.       В этих словах пряталось нечто зловещее. Окончательное. Но Гермиона уже не могла отступить. Том открыл дверь машины, и она села. Он обошел, сел за руль. Завел мотор. И они уехали в ночь, оставляя позади крики, полицейские сирены и труп девушки с прокушенной шеей.       Гермиона смотрела на Тома. На его профиль, освещенный мерцающими огнями фонарей. И сжимала клатч, чувствуя в нем твердость ножа под мягкой кожей.       Если придется — она его использует.       Даже если это разобьет ей сердце.              

***

             Дом стоял на окраине городка — викторианский особняк, скрытый за высокими железными воротами и зарослями старых дубов. Когда Том свернул на узкую подъездную дорожку, горло Гермионы сдавило напряжение.              Том заглушил мотор. Несколько секунд они сидели в тишине — лишь потрескивание остывающего двигателя нарушало молчание. Гермиона смотрела на особняк, пытаясь успокоить дыхание. Где-то там, за этими темными окнами, ждал ответ. Правда — какой бы страшной она ни оказалась.              Рука нащупала на клатче контуры ножа. Лезвие было коротким, но острым. Серебро. Она купила его в антикварной лавке три дня назад, соврав продавцу, что коллекционирует викторианские столовые приборы. Хватит ли его, чтобы убить вампира? Гермиона понятия не имела. Фольклор противоречил сам себе: одни источники говорили об осиновых кольях, другие — о серебре, третьи — об обезглавливании.              Но лезвие предпочтительнее, чем ничего.              — Так даже лучше, — наконец произнес он, не глядя на нее. Гермиона напряглась.              — Что лучше?              Когда Том повернулся к ней, в его глазах стояло решительное и мрачное упорство.              — То, что ты здесь. Так ты сама все увидишь. — Он вышел из машины, обошел и открыл ее дверь. — Пойдем.              Гермиона медленно ступила на гравий, чувствуя, как он хрустит под каблуками. Дом возвышался перед ней — темный, безмолвный. Окна не светились.              Он привез ее сюда, чтобы избавиться. Конечно. Она чересчур много подозревает.              Том поднялся по ступенькам крыльца, достал ключи. Тяжелая дверь отворилась с протяжным скрипом.              — Входи, — сказал он.              Гермиона переступила порог.              Внутри пахло старым деревом, книгами и чем-то еще — металлическим, острым. Том зажег настенные бра, и теплый свет выхватил детали: потолки, теряющиеся во мраке, панели темного дерева с резьбой, лестницу с потертым восточным ковром.              — Гостиная здесь, — Том направился по коридору.              Она следовала за ним, сжимая клатч. Если он нападет — она ударит первой. В шею. В сердце. Куда угодно.              Том толкнул двустворчатую дверь. Гостиная оказалась огромной. Книжные шкафы до потолка. Камин, в котором тлели угли. Два кресла у огня.              И в одном из них кто-то сидел спиной к двери.              Гермиона замерла на пороге. Пульс отдавался в ушах так громко, что, казалось, его слышно во всем доме. Фигура в кресле не двигалась. Темные растрепанные волосы. Худощавое телосложение.              — У нас гость, — объявил Том негромко.              Фигура шевельнулась.              Медленно, очень медленно, человек в кресле поднялся и обернулся.              Гермиона забыла, как дышать.              Гарри.              Гарри Поттер стоял перед ней — живой, целый, реальный. Те же зеленые глаза, та же неровная челка, та же родинка на скуле.              — Гермиона? — его голос был охрипшим, неуверенным. — Это… правда ты?              Она сорвалась с места.              — Гарри!              Кинулась к нему, обхватила руками, прижалась лбом к его плечу. Живой. Он жив. Все это время…              Но что-то было не так.              Он был ледяным. Не просто прохладным — мраморно холодным. Как труп. И сердце… его сердце не билось под ее щекой.              Гермиона отстранилась, глядя ему в лицо. Гарри смотрел на нее странно — голодно. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. Глаза потемнели.              — Гермиона, — с придыханием протянул он. — Ты так… пахнешь…              Он наклонился к ее шее. Гермиона почувствовала ледяное дуновение на коже.              Потом — вспышку боли, когда его зубы коснулись яремной вены. Она попыталась вырваться, оттолкнуть, но он держал, как клешнями.              И вдруг Гарри отлетел в сторону, врезался в книжный шкаф. Том встал между ними, его лицо исказилось яростью.              — Ты только что ел! — рявкнул он. — Контролируй себя!              Гермиона отступила, прижав ладонь к шее. Кожа цела — он успел лишь едва царапнуть. Но ее трясло.              — Что… что с ним? — прошептала она.              Том обернулся к ней. Выражение смягчилось, но в глазах была боль.              Гермиона смотрела на Гарри. Он сидел у шкафа, обхватив голову руками, сжавшись в комок.              — Девушка на балу, — выдохнула Гермиона, когда до нее дошло. — Лаванда. Это был он.              — Да, — Том кивнул. — Он сорвался. Я пытался его удержать, но… новообращенные неконтролируемы первые месяцы. Голод слишком силен.              Гермиона медленно опустилась в кресло. Ноги не держали.              — Объясни, — приказала она. — Все. С самого начала.              Том прошел к камину, остановился, глядя на огонь.              — Гарри начал подозревать меня три месяца назад, — заговорил он. — Задавал чрезмерно много вопросов. Слишком много совпадений. Он нашел старые архивы, записи об исчезновениях, которые тянулись на десятилетия. И все они были связаны со мной. — Пауза. — Он пришел ко мне. Потребовал ответов. Угрожал пойти в полицию.              — И ты убил его, — голос Гермионы звучал плоско.              — Я пытался отговорить. Пытался заставить его замолчать. Но он не слушал. Атаковал меня. — Том сжал кулаки. — В борьбе я… потерял контроль. Толкнул слишком сильно, и он ударился головой о каминную решетку.              Гермиона закрыла глаза. Представила Гарри, истекающего кровью. Одинокого. Напуганного.              — Но я не смог, — продолжил Том тише. — Я стоял над ним, смотрел, как уходит жизнь. И впервые за триста лет… я пожалел. Пожалел не себя, не о последствиях. Я пожалел его. Мальчишку, который просто искал правду.              — Поэтому обратил его, — закончила Гермиона.              — Да. — Том повернулся к ней. — Я дал ему свою кровь. Обратил. Думал, что смогу научить контролю. Но это… сложнее, чем я помнил. Я не обращал никого больше ста лет.              Гермиона посмотрела на Гарри. Он все еще сидел, не поднимая головы.              — Гарри? — позвала она тихо.              Он наконец вскинул лицо. Глаза были полны слез. Слез с красноватым оттенком.              — Прости, — прохрипел он. — Гермиона, прости. Я… я не хотел. Но когда почувствовал твой запах, то… не смог остановиться.              — Ты убил Лаванду, — сказала она.              — Я не помню. — Гарри зажмурился. — Помню только голод. Крик. И красное.              Тишина легла тяжелым покрывалом.              Гермиона медленно встала и подошла к Тому.              — Почему? — спросила она. — Почему ты пригласил меня на бал?              Том смотрел на нее долго.              — Чтобы держать врага ближе, — признался он. — Я знал, зачем ты приехала. С первого дня. Знал, что ты подозреваешь меня. Хотел контролировать ситуацию. Следить за тобой.              — Но?              — Но потом… — он провел рукой по лицу. Жест усталости, неожиданно человеческий. — Ты оказалась не такой, как я ожидал. Умной. Бесстрашной. Ты смотрела на меня, и я чувствовал. Впервые за столетия кто-то заставил меня почувствовать себя живым.              Гермиона приблизилась, заглядывая в его лицо.              За их спинами Гарри поднялся. Подошел медленно, неуверенно.              — Гермиона, — его голос дрожал. — Я скучал. Так скучал. Каждую ночь я думал о тебе. О том, что ты, наверное, ищешь меня. И я хотел… хотел, чтобы ты нашла.              Она повернулась к нему. Два вампира. Два хищника. И она между ними.              Это безумие.              Но когда Гарри коснулся ее руки — пальцы ледяные, точно он только что держал их в снегу, — когда Том наклонился и накрыл ее губы своими, она не отстранилась. Просто сомкнула веки и позволила произойти тому, что неизбежно зрело с момента, как она согласилась пойти на бал.              Том целовал неспешно, изучал ее рот языком, прихватывал нижнюю губу зубами — осторожно, едва-едва. Гермиона почувствовала, как Гарри прижался к ее спине, и вздрогнула от контраста: она горела, кожа была почти лихорадочной, а они… Гарри был как мраморная статуя, принесенная с улицы в мороз. Его губы скользнули по обнаженному плечу, оставляя за собой дорожку мурашек.              Две пары рук. Том сжимал ее талию, большие пальцы обводили ребра, и от этого прикосновения разливалось тепло — нет, настоящий пожар под кожей. А руки Гарри блуждали по бедрам, осторожно, точно он боялся оставить синяки на ее хрупком человеческом теле.              — Мы не должны, — выдохнула Гермиона, когда губы Тома на секунду оставили ее, и воздух ворвался в легкие, поднимая со дна остатки здравомыслия.              — Нет, — голос Тома звучал хрипло, но в нем слышалась усмешка. Его пальцы нашли молнию на ее платье, потянули вниз. — Не должны.              Застежка разошлась с тихим шипением, освобождая кожу. Гарри поцеловал шею — там, где еще оставались следы от его зубов с предыдущего срыва, и Гермиона застыла на секунду, но он был так осторожен, так нежен, что страх растаял. Его ладони прошлись по ее талии, ниже, очерчивая изгиб ягодиц через тонкую ткань.              Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам шелестящим облаком. Прохладный воздух коснулся кожи, и Гермиона поежилась. Том провел ладонями вверх по ее рукам, Гарри прижался плотнее сзади, и холод его тела перестал быть неприятным — просто другим ощущением, контрастирующим с ее теплом.              Она не думала. Анализ сейчас был бы предательством — предательством того головокружительного хаоса, что тек в крови, стучал в висках, плавил разум до состояния воска. Гермиона тянулась к Тому, целовала его — жадно, требовательно, кусала его губу сильнее, чем он ее. Одновременно запустила руку в волосы Гарри, притянула его ближе, чувствуя, как он издает низкий рваный стон у нее за спиной.              Том поднял ее — легко, точно она ничего не весила — и пронес через гостиную к массивному дивану у камина. Огонь потрескивал в очаге, отбрасывая оранжевые блики на стены, и в его свете черты Тома казались почти демоническими: все тени и острые углы, глаза темные, как омуты. Гарри следовал за ними, не отпуская ее руку.              Мягкий бархат дивана коснулся спины, когда Том опустил ее. Это было как оказаться в эпицентре урагана — Том склонился над ней, целовал губы, подбородок, спускался к ключицам. Гарри перегнулся через спинку дивана, его руки исследовали ее грудь, пальцы считали каждое ребро, будто он заново учился человеческой анатомии на ее теле.              — Прекрасная, — прошептал Том в изгиб ее шеи. — Такая живая.              — Теплая, — Гарри зарылся лицом в ее волосы, вдыхал глубоко, почти судорожно.              Руки. Так много рук. Гермиона перестала различать, кто именно прикасается к ней в какой момент. Чьи пальцы стягивают бретельку кружевного белья. Чья ладонь скользит по внутренней стороне бедра, поднимаясь все выше. Чьи губы оставляют влажный след на животе. Она задыхалась, цеплялась за них обоих — за рубашку Тома, которая почему-то оказалась расстегнутой, за плечи Гарри, мышцы под ее пальцами каменные и холодные.              Реальность плавилась. Гермиона пыталась удержать ее обрывки — текстуру бархата под голой кожей, треск поленьев в камине, низкий стон (чей?), — но ощущения захлестывали, как волны во время шторма. Том целовал грудь, языком очерчивал соски, и каждое прикосновение отзывалось где-то в животе сладкой пульсацией. Его пальцы скользнули по ее ноге, подняли бедро, устраивая ее удобнее. Гарри склонился, уткнулся носом в изгиб между ее шеей и плечом, вдыхая, вдыхая ее запах так, будто это был единственный воздух, необходимый для существования.              Гермиона выгнулась, когда рот Тома накрыл самое чувствительное место, когда язык провел медленную, дразнящую линию. Она закинула руки вверх и крепче вцепилась в плечи Гарри. Он застонал — тихо, сдавленно — прижимаясь к ее затылку. Его ладонь легла ей на грудь, сжала сосок, и Гермиона закусила губу, чтобы не закричать.              Жар и холод. Том между ее ног, Гарри сверху, его губы снова на шее, осторожные поцелуи, от которых по спине катились волны дрожи.              — Гермиона, — прошептал Гарри, и в голосе звучала опасная напряженность. — Гермиона, я…              Его тело было каменным. Дыхание частым — короткие, рваные вдохи.              Гермиона почувствовала, как острые кончики его клыков скребнули по коже шеи. Не прокололи. Просто провели линию от уха до ключицы, оставляя за собой не боль, а предвкушение.              — Гарри, нет! — крик Тома ударил по ушам, резкий и властный.              Но было поздно.              Гарри вонзил клыки в ее плечо, и боль взорвалась белой вспышкой.              Не просто боль — жжение, разрывающее плоть, проникающее в кость. Гермиона закричала, попыталась вырваться, но его руки были железными тисками. Он пил жадно, и она чувствовала каждый глоток — как кровь вытекает из нее, как пустота заполняет тело.              Холод. Леденящий холод. Мир качнулся.              — Гарри! — крик Тома доносился откуда-то издалека. — Гарри, остановись!              Но Гарри не останавливался. Рычал, как зверь над добычей.              Гермиона попыталась вытянуть руку, достать до ножа в клатче, но пальцы не слушались. Кровь заливала пол, теплая и липкая. Так много крови. Ее крови.              Сознание плыло. Меркло.              «Это конец, — мелькнула мысль. — Я умру здесь. От рук Гарри».              Том ударил его. Сильно. Гарри отлетел, но тут же бросился обратно, глаза горели красным.              Гермиона попыталась встать, но руки, которыми она оперлась на подлокотник дивана, не держали.              Том схватил Гарри за горло. И резко дернул.              Хруст. Громкий, ужасный.              Гарри обмяк, упал на пол. Не мертвый — вампиры не умирают от сломанной шеи. Но без сознания.              Том рухнул на колени рядом с Гермионой.              — Нет, нет, нет, — он прижал ладонь к ране на ее плече, но кровь продолжала течь. — Гермиона, держись. Держись!              Она смотрела на него сквозь пелену. Губы шевелились, но звука почти не было.              — Я могу спасти тебя, — сказал Том отчаянно. — Понимаешь? Я могу. Но ты станешь такой, как я. Навсегда. Вечность во тьме. Голод. Холод. Ты никогда больше не будешь человеком.              — А если… — ее голос был едва слышным. — Откажусь?              Том смотрел на нее. И по его щеке скатилась слеза.              Красная. Кровавая.              — Тогда я отпущу тебя, — прошептал он, целуя ее лоб. — И это будет самое человечное, что я сделал за свою вечность.              Гермиона закрыла глаза. Умереть так легко. Просто отпустить. Соскользнуть в темноту. Больше никаких вопросов. Никаких загадок. Никакой боли.              Но кто поможет Гарри, если не она? Кто остановит Тома, если он потеряет контроль? Кто запишет правду о вампирах, если все свидетели умирают?              Столько тайн еще не раскрыто. Столько книг в ее жизни не прочитано. Столько вопросов без ответов. Столько неизведанного.              И главный вопрос — какова жизнь с другой стороны? Для того, кто преодолел смерть?              Любопытство. Проклятое, неистребимое любопытство. Оно убьет ее. Или спасет.              Гермиона распахнула глаза. Посмотрела на него. На прекрасное лицо, искаженное болью. На слезы, которых не должно быть.              — Обрати меня, — выдохнула она.              Том замер.              — Ты уверена?              — Обрати. Меня. — Каждое слово давалось с трудом. — Я… хочу… жить.              Том наклонился. Поцеловал ее — нежно, отчаянно. Потом отстранился и поднес запястье ко рту. Прокусил собственную кожу. Темная кровь побежала по его предплечью.              — Пей, — приказал он, подсовывая руку к ее губам. — Пей, моя любовь.              Гермиона открыла рот.              Она пила. Жадно. Отчаянно.              Кровь была холодной, горькой, но она текла по горлу, заполняла пустоту. И с каждым глотком боль отступала. Мир становился четче. Ярче.              Она пила, и Том гладил ее волосы, шептал что-то едва слышно. Гермиона пила, пока он не отнял запястье.              — Достаточно, — сказал он хрипло. — Теперь нужно только ждать.              Она лежала у него на руках. Чувствовала, как сердце замедляется. Бьется реже. Реже.              Реже.              И останавливается.              Мелькнула последняя человеческая мысль: Я сделала выбор.              Потом — тьма.              И в темноте — нечто новое просыпалось.              Нечто голодное. Нечто вечное.