5. Сон I

Гарри открыл глаза. Над ним было слишком синее, слишком чистое небо, такое, каким оно бывает только на открытках или во сне, где реальность чуть-чуть сдвинута, словно кто-то выкрутил насыщенность на полную мощность. Солнце висело высоко, но не слепило, и его лучи падали сквозь кроны деревьев мягкими золотыми пятнами. Гарри лежал на траве. Она щекотала шею, пахла свежестью и чем-то приторно-сладким, похожим на ванильный бисквит, который пекла миссис Уизли по праздникам. Он медленно сел, и трава под ладонями казалась… странной. Он сжал пальцы, вырвал несколько травинок и поднёс к лицу. Зелёные и обычные, но на кончиках висели крошечные капельки, не росы, а густого и липкого сиропа. Он лизнул палец. Вишня. — Что за чёрт, — выдохнул Гарри и огляделся. Лес перед ним был прекрасен. Абсолютно, нереально прекрасен. Стволы берёз сияли белизной, словно их только что вымыли с мылом, листва переливалась изумрудом, а между ветвей порхали маленькие и яркие птицы. Одна из них села на ветку, склонила голову набок и запела. Пела она не как птица, а как механическая игрушка — слишком чисто, без единой ноты фальши, и от этого в груди у Гарри заскреблось что-то тревожное. Он встал. Ноги слушались, но земля под подошвами пружинила, как старый матрас.  Впереди, на краю обрыва, висел мост. Гарри подошёл ближе и присвистнул. Мост был старым настолько, что само его существование казалось издевательством над здравым смыслом. Доски, настеленные внизу, прогнили, некоторые отсутствовали вовсе, а сквозь щели зияла бездна. Гарри осторожно заглянул вниз. Там, на дне пропасти, не было земли. Лишь густой белый туман, похожий на взбитые сливки, и он медленно вращался, как вода в сливном отверстии. От одного взгляда на это кружение замутило. — Кто вы? Голос раздался сзади — низкий, с лёгкой хрипотцой, обволакивающий. И такой знакомый, что у Гарри свело живот. Он резко обернулся. Том Реддл стоял в трёх шагах от него. Прямой, как струна, в безупречно застёгнутой школьной мантии, с идеально уложенными волосами, которые даже здесь, в этом сюрреалистичном лесу, не выбивались из строя. Его лицо было спокойным, но глаза быстро скользили по поляне, по деревьям, по мосту, фиксируя каждую деталь. Этот контраст между его красотой и отвратительной душой делал его, на взгляд Гарри, самым пугающим и нелепым чудовищем из всех существующих. — Вы меня слышите? — Том чуть склонил голову, и в его тоне проступила та самая вежливость, которой он очаровывал всех вокруг. — Я спрашиваю, как вы меня сюда переместили и с какой целью. Гарри не ответил. Вместо этого он потянулся к поясу, туда, где обычно была палочка. Пусто. Реддл увидел этот жест и тоже молниеносно провёл ладонью по карману. Его лицо на долю секунды потеряло маску спокойствия. Стало жёстче и напряжённей. Гарри поднял руку и замер. Широкая ладонь, мозолистые пальцы, ногти, обкусанные до мяса, старый шрам между большим и указательным, оставленный осколком стекла.  — Ох, Мерлин, — выдохнул Гарри.  Он поднёс пальцы ко лбу, провёл по шраму, по жёстким и непослушным волосам, торчащим во все стороны, сколько ни приглаживай. Воздух входил в лёгкие иначе — глубже, свободнее, будто с его грудной клетки сняли тугой корсет. Гарри провёл ладонью по предплечью, ощутив под пальцами привычную жёсткость волос, твёрдость мышц, которые он наработал годами квиддича и беготни от смерти. Он улыбнулся во весь рот, широко и глупо. Том всё это время смотрел на него с выражением, которое сложно было прочитать.  — Что с вами? — спросил он. Гарри откашлялся. Неловко, по-мальчишески, тряхнул головой. — Гарри, — сказал он. — Меня зовут Гарри. Том выдержал паузу, ровно настолько долгую, чтобы стало некомфортно. Потом его губы тронула лёгкая, незаметная улыбка. — Том, — ответил он. — Том Реддл. — Я знаю, — выпалил Гарри, не подумав. Улыбка Тома застыла, превратившись в гротескную маску, глаза подозрительно сузились. Реддл смотрел на него теперь так, будто сканировал, вскрывал слой за слоем. — Откуда? — спросил он тихо, очень тихо, и в этом голосе не осталось и следа прежней обволакивающей хрипотцы. Только сталь. — Откуда вы меня знаете? Мы знакомы? Гарри открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел на Тома и видел не мальчика из Хогвартса, не старосту, не любимчика Слизнорта. Он видел Реддла, каким знал его из дневника — злого, голодного, опасного. И сейчас тот смотрел на него в упор, ожидая ответа. Гарри хотел ответить, как-то отвлечь или пошутить, но вдруг заметил, что Том побледнел. Его лицо приобрело цвет пергамента, а глаза расширились, глядя куда-то за спину Гарри. Поэтому он обернулся. На мосту стоял ребёнок. Лет семи, не больше. Тощий, в серой, мешковатой одежде, которая висела на нём, как на вешалке и с тёмными, гладко зачёсанными, волосами.  Точь-в-точь Том Реддл. В уголках губ ребенка застыла странная улыбка — не детская, радостная, а какая-то… знающая.  Ребёнок приветственно помахал им рукой и звонко рассмеялся. А потом побежал по мосту. Доски заскрипели. Верёвки застонали, посыпалась труха, полетели щепки. — Стой! — Голос Тома прозвучал как удар хлыста — властно, холодно, не терпя возражений. — Немедленно стой! Ребёнок не остановился. Гарри побежал раньше, чем успел подумать. Ноги сами понесли его вперёд, на доски, которые прогибались под тяжестью, на верёвки, которые скрипели так, будто их пилят. Он бежал, не глядя вниз, не думая о пропасти — только о том, что ребёнок впереди слишком мал, слишком лёгок, слишком глуп, и если его не догнать, он… Мальчик споткнулся. Сначала Гарри услышал треск — доска под ногой ребёнка треснула, как сухой бисквит. Потом вскрик — тонкий, высокий, полный не детского страха, а какого-то древнего, животного ужаса. Ребёнок упал на колени, его руки скользнули по гнилым доскам, ногти, грязные и обломанные, попытались зацепиться, но дерево было слишком гладким, слишком старым, слишком… Гарри упал на живот, проехался по доскам грудью, больно ударился подбородком и ухватил мальчика за запястье. Рука была ледяной и скользкой.  — Держись! — прорычал Гарри, напрягая мышцы, пытаясь подтянуть ребёнка вверх. — Крепче держись! Мальчик посмотрел на него снизу вверх широко раскрытыми глазами — тёмными, плоскими, бездонными, как колодец. Из его губ вырывался крик, но звук был странным: то громким, то практически беззвучным, словно кто-то крутил регулятор громкости. Рядом, прямо над ухом, раздалось тяжёлое дыхание. Гарри краем глаза увидел, как Том, с выступившими на висках венами, опустился на колени рядом с ним, вцепившись в верёвки так, что костяшки побелели, и свободной рукой схватил ребёнка за второе запястье. Мост сильно качнулся.  А потом руки ребёнка соскользнули, словно были намазаны маслом. Гарри почувствовал, как пальцы разжимаются, как исчезает вес, как хватка соскальзывает с детского запястья, оставляя на коже красные полосы. Мальчик улыбнулся. И упал в пропасть. Громкий крик взлетел вверх, как сирена, царапая уши, впиваясь в виски. Гарри смотрел вниз, в белый вращающийся туман, но не видел ничего, кроме этой улыбки, застывшей у него перед глазами. Рядом Том выдохнул — резко, рвано, словно его ударили в солнечное сплетение. Его лицо ничего не выражало. Абсолютно ничего. Но Гарри заметил, как его пальцы всё ещё сжимают воздух там, где секунду назад была детская рука. Том молчал. Мост медленно переставал раскачиваться. Внизу, в пропасти, туман поглотил последние отголоски крика, и послышался звук… Гарри никогда не слышал ничего подобного. Это было не «шмяк», не «хруст», не то, что показывают в фильмах, когда каскадёр падает на матрас. Это было влажное, низкое, утробное «чвак», одновременно глухое и сочное, как если бы кто-то с размаху разбил арбуз. Звук шёл снизу, пробивался сквозь туман, искажённый расстоянием, но от этого не менее отчётливый. К нему примешался другой — тонкий, частый треск, похожий на ломание сухих веток. Или костей. Гарри зажмурился на секунду, но звуки не исчезли. Они вползали в уши, как черви, и где-то в животе, под рёбрами, заворочалась тягучая, маслянистая тошнота. Его вырвало бы, если бы в желудке было чем блевать. Рядом кто-то часто и громко задышал. Гарри открыл глаза и повернул голову. Том сидел на коленях на прогнивших досках, и его лицо… Гарри никогда не видел таким лицо Реддла. Ни в воспоминаниях Дамблдора, ни в дневнике, ни в ту ночь на кладбище, когда из котла поднялось нечто с красными глазами. Фарфоровая кожа стала пепельно-серой, почти прозрачной, под ней проступила синеватая сетка вен на висках. А глаза, всегда такие спокойные и расчётливые, сейчас были панически распахнуты. Его пальцы вцепились в волосы. Побелевшие костяшки, натянутая кожа, короткие ногти, которые царапали кожу головы, сдвигая идеально уложенные пряди, ломая этот дурацкий безупречный порядок.  — Если это был я, — прошептал Том. Голос сел, превратился в сиплый, сдавленный шёпот. — Если этот ребёнок был я… получается, я тоже сейчас умру. В этом была такая паника, что Гарри почувствовал, как его собственная грудная клетка сжимается. Том начал хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Короткие, рваные вдохи сменялись ещё более короткими, свистящими выдохами. Его грудная клетка ходила ходуном под безупречной белой рубашкой, плечи поднялись к ушам, пальцы отпустили волосы и сжались в кулаки, прижатые к груди. Гермиона так дышала перед экзаменом по ЗОТИ на пятом курсе. — Реддл, — начал Гарри, протягивая руку. Но тот перехватил её раньше, чем он успел коснуться плеча и сжал до боли, больно впиваясь ногтями в кожу.  — Это ты виноват! — воскликнул Том, и его голос сорвался на крик — негромкий, но какой-то сломанный, как пластинка, которую провели иглой поперёк бороздок. — Ты! Ты! Он бы не… я бы не… Он захлебнулся словами. И вдруг Гарри заметил слёзы. Они текли по щекам Тома, скапливаясь в уголках рта, капали на воротник белой рубашки, оставляя тёмные пятна. Том Реддл плакал. Не рыдал и не всхлипывал, а просто стоял на коленях на прогнившем мосту, вцепившись в Гарри, и слёзы текли по его лицу, пока он трясся в мелкой, неконтролируемой дрожи. Его глаза смотрели прямо на Гарри, но видели не его, а что-то другое. Себя, падающего в белый вращающийся туман и лежащего после на земле, в луже крови, с переломанными ногами и раскрошенным позвоночником. Гарри не знал, что чувствовать. Где-то глубоко, в самом низу живота, шевельнулось удовлетворение. Маленькое, подлое, уродливое — тот самый голос, который он всегда старался не слушать.  Без магии ты никто. Просто тряпка. Посмотри на себя. Тошнота вернулась, но уже не от звука падающего тела, а от себя. А следом, оттесняя мерзкое удовлетворение и тошноту, пришло другое: тяжёлое, липкое, как тот вишнёвый сироп на траве. Жалость. Гарри ненавидел Волдеморта. Ненавидел за родителей, за Сириуса, за каждого, кто погиб, пока он, Гарри, был слишком мал, слишком слаб. Но здесь, на этом дурацком мосту, перед ним стоял не Тёмный Лорд. Не монстр из пророчества. Перед ним стоял мальчик из приюта. Тот самый, который ни разу в жизни не слышал «я тебя люблю» без скрытого смысла. Который выковал из себя оружие, потому что боялся быть мягким. Который никогда не чувствовал себя в безопасности.  Гарри вспомнил, как сам стоял после смерти Сириуса и не мог вытолкнуть из себя ни звука. Как сжимал кулаки, пока ногти не впились в ладони. Как хотел завыть, разорвать себя на части, но вместо этого просто смотрел и не верил, что крёстный ушёл навсегда. Он не заплакал тогда. Но сейчас смотрел на слёзы Тома и почему-то чувствовал их на собственном лице, хотя его щёки оставались сухими. — Том, — сказал Гарри, и голос его прозвучал хрипло, практически дружелюбно, хотя сам он не понимал, как такое возможно. — Том, посмотри на меня. Ты слышишь? Это просто… Он не договорил. Потому что мир вокруг залило светом. Ярким, ослепляющим, безжалостным. Он шёл отовсюду: от неба, от земли, от деревьев, от досок под ногами. Он нёс с собой сухой обжигающий жар, который высушил слёзы на щеках Тома за секунду, превращая их в соляные разводы. Гарри зажмурился, но свет пробивался сквозь веки, рисуя на их внутренней стороне алые всполохи. Он почувствовал, как пальцы Тома судорожно сжались в последний раз. Услышал короткий, сдавленный всхлип. А потом ничего не стало. Ни моста, ни пропасти, ни запаха вишнёвого сиропа в воздухе. Остался только белый, бесконечный, пульсирующий свет, в котором растворялось всё — включая его самого. Свет схлопнулся. Гарри открыл глаза и понял, что они снова на той же поляне, на краю леса. Но что‑то изменилось. Деревья стояли пожухлыми, листья обвисли тряпками цвета выгоревшей охры. Солнце ещё висело в небе, но его свет сделался тусклым, желтоватым, как у лампочки перед тем, как перегореть. И птицы перестали петь. Том сидел рядом, согнувшись, обхватив колени. Его дыхание всё ещё оставалось тяжёлым, будто он только что пробежал милю. Плечи поднимались и опускались слишком часто. Потом он закашлялся. Сухо, надрывно, вцепившись пальцами в предплечья. Гарри положил руку ему на плечо. Сквозь ткань мантии чувствовалась мелкая дрожь, которая не прекращалась ни на секунду. — Успокойся, — сказал Гарри. Голос прозвучал хрипло. — Видишь? Ты не умер. Том резко дёрнул плечом, сбрасывая руку. Движение получилось грубым и брезгливым. Гарри заметил, как побелели костяшки, когда Том снова сжал пальцы на собственных руках. Он не поднял головы. Просто сидел, уткнувшись лицом в сгиб локтя, спрятавшись от всего. Похоже, стоило не отсвечивать своим существованием, чтобы не попасть в список «свидетели моей слабости». Поэтому Гарри не стал лезть. Он опустился на траву рядом, в нескольких дюймах, не касаясь. Вытянул перед собой ладони и принялся вытаскивать занозы. Деревянные щепки впились глубоко, вокруг каждой вспухла красная каёмка. Он выдирал их ногтями, по одной, и смотрел, как на месте каждой выступает крошечная капля крови. Тишина тянулась долго. Настолько долго, что Гарри успел вытащить все занозы из левой ладони и принялся за правую. Потом Том поднял голову. Его лицо оставалось бледным, но уже не пепельно‑серым. Глаза покраснели, под ними залегли тени — синеватые, как старые синяки. Волосы всё ещё торчали непослушными кудрями, и Том, заметив взгляд Гарри, провёл по ним ладонью резко, раздражённо, пытаясь пригладить. Кудри не слушались. — Нужно убираться отсюда, — сказал Том. Голос его звучал низко, с той самой хрипотцой, которая практически вернулась на место. Он поднялся на ноги, отряхнул мантию. Жест получился автоматическим, выученным, как у человека, который не может позволить себе выглядеть помятым. Смех пришёл ниоткуда. Тихий, лёгкий, женский. Он плыл над поляной, просачивался сквозь пожухлые листья, обволакивал, как тёплая вода. В этом смехе не было ничего страшного. Он казался знакомым, родным. Гарри обернулся. На мосту, в том самом месте, где секунду назад (или час, или вечность) был ребёнок, теперь стояла женщина. Она появилась с тихим хлопком, похожим на удар ладони по подушке. Гарри забыл, как дышать. У неё были длинные рыжие волосы, падавшие на плечи мягкими волнами. Не такие яркие, как у Уизли, а глубже, теплее, цвета осенних листьев, когда они ещё не опали, но уже налились золотом. Глаза зелёные, такие же, как у него. Он смотрел в эти глаза каждое утро в зеркало, но там они казались больше, растеряннее. Здесь они смотрели на него спокойно и чуть насмешливо, в уголках губ залегла знакомая ямочка. На ней было простое платье цвета слоновой кости, колышущееся от потоков воздуха, хотя ветра не было. — Мама… — прошептал Гарри. Слово вырвалось само, без его воли. Оно обожгло горло, сорвалось в тишину и повисло там, тяжёлое и неправдоподобное. Женщина на мосту улыбнулась. — Привет, Гарри, — тепло сказала она. — А ты вырос. Гарри сделал шаг. Второй. Ноги не слушались, подкашивались, но он шёл, потому что если остановится, то упадёт и уже не встанет. Трава под подошвами хрустела, как сухое печенье. Он протянул руки, чтобы обнять её. Она отступила на шаг назад. Один шаг, и снова оказалась на краю, у самого обрыва. Доски под ней скрипнули, прогнулись. — Куда ты? — Гарри остановился. В горле встал ком, твёрдый и горячий, как проглоченный уголёк. — Там же опасно. Мост может… — Знаю, — перебила Лили. Она сделала ещё шаг назад, теперь стоя на самом краю, где доска нависала над пропастью. — Это мой выбор. — Выбор? — Голос Гарри ломался, как у мальчишки. — Ты хочешь упасть? — Я хочу, чтобы ты понял, — сказала она, и в её голосе впервые проступила сталь. — Ты не можешь всё контролировать. Не можешь спасти всех. — Я не… — Моя смерть не была твоей виной, — она отчеканила каждое слово. — Я сделала свой выбор, когда закрыла тебя собой. И я не жалею. Ты не имеешь права нести эту вину всю жизнь. Гарри сжал кулаки. Ногти впились в ладони, в свежие ранки от заноз, и боль вспыхнула острая, настоящая. — Ты не она, — сказал он глухо. — Ты не моя мать. Она бы никогда… — Что? — Лили склонила голову набок, и рыжие волосы упали на лицо. — Не бросила бы тебя? Не умерла бы? Она откинулась спиной на перила. Перила, гнилые верёвки, перетёртые до нитки, прогнулись, затрещали. — Нет! — закричал Гарри и бросился вперёд. Доски под ногами прогибались, липли к подошвам, как жевательная резинка. Не пускали, тянули назад. Он рванулся изо всех сил, но расстояние между ними не сокращалось. Лили улыбнулась ему, той самой улыбкой с ямочками в уголках губ. Её зелёные глаза смотрели без страха, без сожаления, только с какой‑то странной, прощающей нежностью. — Ты такой хороший, Гарри, — сказала она. — Слишком хороший для этого мира. Она отпустила перила. Лили упала молча, без крика, без просьбы о помощи. Просто летела вниз, раскинув руки, как птица, которая забыла, как взмахнуть крыльями. Её рыжие волосы разметались вокруг головы ореолом. Туман в пропасти исчез, поэтому Гарри видел всё. Каждый камень на дне, острый, как зубья, серый, с вкраплениями кварца, поблёскивающего в тусклом свете. Она ударилась спиной. Звук оказался мокрым, хрустящим. Он разошёлся по ущелью эхом, многократно отражённым от стен, и каждый отскок бил по ушам с новой силой. Гарри смотрел, как тело внизу дёрнулось в последний раз. Волосы разметались по серым камням, впитали кровь, которая растекалась тёмным пятном. Одна рука лежала отдельно от тела, вывернутая в запястье. Грудная клетка провалилась внутрь, оставив на месте груди глубокую, тёмную яму, из которой торчали сломанные рёбра, похожие на зубья старой расчёски. Лицо было разбито так, что его невозможно было узнать: скула сместилась, глаз вытек из орбиты и висел на тонком розовом волокне, качаясь при каждом дуновении ветра. Он закричал. Не слова, просто звук, низкий, рваный, выдираемый из самой глубины, оттуда, где заканчиваются мысли и начинается звериное. Крик царапал горло, сдирал голосовые связки. Боль была хорошей, потому что физическая боль перекрывала ту, другую. Потом свет вернулся. Белый, ослепляющий, безжалостный. Он хлынул со всех сторон, смыл мост, и пропасть, и камни, и тело внизу, и рыжие волосы, и кровь. Гарри зажмурился, но свет проникал сквозь веки, выжигал глаза изнутри. И погас.

***

Гарри сидел на траве. На той самой поляне, где всё начиналось. Поляна съёжилась. Трава, ещё недавно упругая и сладкая, теперь лежала бурой слизью, и каждый шаг Гарри сопровождался влажным, чавкающим звуком — будто он ступал по разлагающейся плоти. Деревья согнулись, их ветви обломились, свисали на сухожилиях коры, как переломанные руки. Небо над ними стало серым, низким, давящим, и казалось, что оно опускается с каждой минутой, чтобы раздавить их. Даже воздух изменился: вместо сладкого ванильного аромата пахло сыростью, гнилью и чем-то кислым, как прокисшее молоко. Рядом, в двух шагах, скрестив ноги и уронив руки на колени, сидел Том. Его лицо оставалось спокойным и безупречным. Чистым, без следов слёз и паники. Волосы снова уложены в идеальную причёску. Он выглядел так, будто ничего не случилось. Гарри же плакал. Слёзы текли сами, не спрашивая разрешения. Он завыл громко, в голос, не стесняясь, не пытаясь сдержаться. Горло саднило, связки болели, но он продолжал, потому что если остановится, то взорвётся изнутри. Том не двигался и не смотрел на него. Не протянул руку. Он просто сидел, уставившись на мост вдалеке, и его профиль казался вырезанным из слоновой кости. Прекрасным и мёртвым. Гарри захотелось ударить его. Вцепиться в этот безупречный воротник, трясти, кричать в лицо, заставить его тоже чувствовать. — Вот она как раз умерла из‑за тебя, — прошипел Гарри. Палец уткнулся в грудь Тома, упёрся в ткань мантии. — Из‑за тебя. Том медленно повернул голову. Его тёмные глаза скользнули по лицу Гарри, по мокрым щекам, распухшему носу, дрожащим губам. Левая бровь приподнялась в насмешливом удивлении. — Что ты имеешь в виду? — спросил Том. Голос спокойный, ровный, словно они обсуждали погоду или домашнее задание. Только нейтральная вежливость человека, который ждёт фактов. Гарри смотрел в это пустое, красивое лицо и чувствовал, как ненависть и жалость срастаются в груди в один горячий, уродливый комок, который невозможно проглотить. Гарри не успел ответить. Буквы появились одна за другой, словно их выводила невидимая рука, неровно, с нажимом, с дрожащими линиями, как будто тот, кто писал, сильно злился или плакал. Они загорелись на высоте, повисли над пропастью, заслонив собой тусклое солнце: НЕ СПАСАЙ Два слова. Крупные, красные, пульсирующие, как открытая рана. Гарри смотрел на них, не моргая. Каждая буква отдавалась в затылке тупой болью. С оглушительным звуком появился ребёнок. Тот самый — Том в детстве. В серой мешковатой одежде, босой, с идеально гладкими тёмными волосами, которые почему‑то не растрепались. Он стоял на траве, на том же месте, где только что стояла Лили, и улыбался. Широко, пусто, как кукла. — Привет! — сказал он и помахал рукой. Пальцы грязные, ногти обломанные, на указательном засохшая кровь. Рядом с Гарри кто‑то охнул. Том, взрослый Том, сидевший на земле, выпрямился, как ужаленный. Его фарфоровое лицо дрогнуло, брови съехались к переносице, рот приоткрылся, обнажив ровные зубы. Он начал подниматься, опираясь на дрожащие руки, но Гарри уже схватил его за плечо. Пальцы впились в ткань мантии, натянули её у ворота. — Неужели ты ничего не понял? — прошипел Гарри, наклоняясь к самому уху Тома. От него пахло морем и древесной корой. Том нетерпеливо дёрнул плечом, его глаза сузились до щёлочек, взгляд сделался колючим. — Я не страдаю интеллектуальной недостаточностью, в отличие от некоторых, — процедил он. В его голосе прорезалось что‑то новое, чего Гарри не слышал даже в приступе паники. — Но и не могу просто наблюдать за собственной смертью. Что, если в этот раз моя маленькая версия умрёт и исчезну и я, настоящий? Голос сорвался на шёпот, в котором отчётливо слышалось шипение, как у змеи перед броском. Маленький Том слушал их разговор, заинтересованно склонив голову набок. Он стоял на траве, перекатываясь с пятки на носок, босые ступни оставляли в вишнёвом сиропе маленькие вмятины. Потом он заговорил. Голосом тонким, детским, но словами, которые падали тяжёлыми камнями, каждое с точностью молота: — Да, ты умрёшь, Том. Ребёнок улыбнулся. Улыбка не затронула глаз. Они остались плоскими, чёрными, как два колодца без дна. — Ты умрёшь никчемной, жалкой смертью. И никто не вспомнит тебя. Ты канешь в безызвестности, так ничего и не добившись. Пауза. Ребёнок сделал шаг вперёд, босые ноги бесшумно ступили на траву. — Как твоя никчемная мать. Как твой мерзкий папаша‑маггл. Они оба сгинули, и ты сгинешь так же. Гарри почувствовал, как тело Тома рядом напряглось, как стальная пружина, которую сжимают до предела. Лицо вытянулось, брови поднялись, глаза расширились, и в них впервые за всё время появилось нечто, похожее на растерянность. Будто кто‑то произнёс вслух его самый тайный, самый потаённый кошмар, тот, который он сам себе не формулировал, но который жил в нём всегда, с детства, с приюта, с каждой бессонной ночи. Том сделал движение вперёд. Гарри не думал. Он просто бросился следом, обхватил Тома поперёк груди, сбил с ног, опрокинул на спину. Трава под ними хрустнула, сироп брызнул в стороны, несколько капель попало Гарри на лицо. — Пусти! — зарычал Том. Он извивался, пытался вырваться, локти врезались Гарри в рёбра. — Пусти меня! Ребёнок на поляне рассмеялся, звонко, механически, и побежал к мосту. Его босые ноги стучали по доскам, оставляя на влажном дереве чёткие отпечатки. — Не слушай его! — выкрикнул Гарри, перехватывая Тома поудобнее, прижимая к земле. Колено вдавилось в поясницу, рука зафиксировала запястье. Том дышал тяжело, рвано. — Я тоже не хочу, чтобы он умирал, но давай хоть раз попробуем последовать указаниям! Том на секунду замер, а потом начал вырываться с новой силой. — Ты не понимаешь! — его голос сорвался на крик, но быстро вернулся в низкий регистр, с хрипотцой, которая стала похожа на рык. — Если хочешь попробовать, то я с удовольствием посмотрю на смерть твоих близких. — Это ловушка! — заорал Гарри, брызгая слюной. — Каждый раз, как мы бежим спасать, кто‑то умирает! Моя мать умерла у меня на глазах, потому что я попёрся за ней! Мой крёстный умер, потому что я поверил в фальшивое видение! Хватит! Он не договорил. Том резким, нечеловеческим усилием выскользнул из захвата. Гарри даже не понял, как это произошло. Одна секунда, и Реддл уже на ногах, уже бежит к мосту, перепрыгивая через прогнившие доски, уже хватает ребёнка поперёк живота и тащит назад. Ребёнок брыкался, его ноги дёргались, как у пойманной лягушки, пятки били Тома по бёдрам, кулаки молотили по спине. Он кричал, не слова, а какой‑то высокий, нечеловеческий звук, похожий на помехи радиоприёмника. Том, шатаясь, нёс его к земле. Мост раскачивался, верёвки стонали, доски трещали, но он не падал. Просто шёл, стиснув зубы, с побелевшим лицом, с глазами, которые смотрели прямо перед собой и не видели ничего, кроме цели. Он ступил на траву. Ребёнок исчез с хлопком, как мыльный пузырь, лопнувший на ветру. Воздух дрогнул, и на секунду стало абсолютно тихо. Прямо на их глазах последний зелёный лист на ближайшей берёзе свернулся в трубочку, почернел по краям и упал, превратившись в пепел ещё до того, как коснулся земли. За ним посыпались другие — сотни, тысячи, — и через несколько секунд деревья стояли голыми, чёрными, их сучья тянулись в небо, как пальцы утопающего. Том стоял, согнувшись, уперев руки в колени. Его плечи ходили ходуном, не от плача, а от дыхания. Глубокого, выматывающего, таким дышат после бега на выживание. — Похоже, — сказал Гарри, и голос прозвучал пусто, даже для него самого, — мы застряли здесь навечно. Он посмотрел наверх. Буквы в небе всё ещё горели, алые, пульсирующие: НЕ СПАСАЙ Том выпрямился. Его лицо было мокрым от пота, волосы растрепались окончательно, превратившись в мелкие кудряшки, топорщившиеся во все стороны. Воротник мантии съехал набок, пуговица расстегнулась. На мосту снова раздался хлопок. Это уже начинало надоедать. Рон стоял на середине моста, засунув руки в карманы джинсов. На нём была старая футболка сборной по квиддичу, та самая, которую он носил каждое лето. Рыжие волосы торчали во все стороны, на подбородке темнела щетина. Он улыбался своей кривой ухмылкой, и веснушки на переносице собрались в знакомые морщинки. — Привет, приятель, — сказал Рон чуть гнусаво, как говорил, когда не высыпался. Гарри встал. — Привет, — ответил он, и в горле снова встал ком. — Это правда ты? — Конечно, я. — Рон нахмурился, и брови его сошлись к переносице. — Что ты имеешь в виду? — Что ты здесь делаешь? Рон сделал шаг вперёд, и доска под ним скрипнула. Его лицо изменилось. Улыбка исчезла, уступив место выражению, которое Гарри видел много раз: раздражение, смешанное с обидой. Таким Рон смотрел на него в четвёртом курсе, когда Гарри не придумал ничего лучше, кроме как заявить, что не кидал своё имя в Кубок огня. — Я пришёл за тобой, Гарри, — сказал Рон. В голосе прорезалась агрессия, жёсткая, колючая. — Ты бросил нас с Гермионой. А сам, я смотрю… — он кивнул в сторону Тома, который всё это время сидел на траве с закрытыми глазами, — якшаешься с Волан-де-Мортом. Том дёрнулся. Его плечи напряглись, пальцы впились в траву, и по лицу пробежала быстрая, едва заметная судорога. Его глаза сузились, как у человека, который только что услышал пароль от собственного сейфа. Волан-де-Морт. Это имя Том ещё не присвоил себе. Он никогда не произносил его вслух, но где-то в глубине сознания оно уже жило, пульсировало, как второй зуб, прорезающийся сквозь десну. — Пошли, приятель, — Рон указал большим пальцем через плечо. — Нужно всего лишь перейти мост, и мы вместе выберемся отсюда. Гарри сделал несколько шагов вперёд. Доски на мосту были старыми, но он не смотрел на них. Он смотрел на Рона — на веснушки, на кривую ухмылку, на рыжие волосы. Это был он, настоящий. Не может быть, чтобы сон был настолько точен. Чья‑то рука обхватила его локоть. Крепко, до боли, пальцы впились в кожу через рукав футболки. — Твоя неспособность к элементарным умозаключениям поразительна, — голос Тома прозвучал низко, похоже на шипение. — Отпусти, — сказал Гарри, дёргая рукой. Том не отпустил. — Посмотри на него. Это ловушка. Такая же, как с твоей матерью. — Он не умер! В моём времени он жив! — Гарри рванулся сильнее, но пальцы Тома только сжались крепче. — Ты слышишь? Поэтому это может быть по‑настоящему он! — Глупец. — Том процедил это слово сквозь зубы, и его лицо оказалось слишком близко. Гарри чувствовал его дыхание, влажное, с запахом вишнёвого сиропа. — Неужели ты не видишь, что это место питается твоими… привязанностями? Гарри ударил. Кулак врезался в скулу Тома. Ощущение было отвратительным: костяшки взорвались болью, и горячая, пульсирующая волна побежала по пальцам к запястью. Том отшатнулся, но не отпустил локоть. Его голова дёрнулась в сторону, идеально уложенные волосы рассыпались, закрыв половину лица. Том мгновенно ударил в ответ. Гарри почувствовал, как его зубы клацнули, как язык прикусился до крови. Металлический привкус заполнил рот, смешался с вишнёвой сладостью. — Пусти, — прохрипел Гарри, выплёвывая кровь на траву. — Пусти, или я… — Что? — Том нанёс ещё один удар, на этот раз в плечо. Боль была тупой, глубокой, будто кто‑то вбивал гвоздь в сустав. — Убьёшь меня? Гарри ударил локтем в живот. Том согнулся, но не разжал пальцев. Они катались по траве, сплетённые в один клубок, как звери. Гарри чувствовал под собой липкую землю, вишнёвый сироп, который затекал под рубашку, лип к спине. Он вцепился в воротник Тома, рванул, пуговица отскочила и упала куда‑то в траву. Том ответил ударом в грудь, и рёбра заныли, заныли так, что перехватило дыхание. — Гарри! — крикнул Рон с моста. — Приятель, ну ты идёшь? Гарри оторвал взгляд от лица Тома, залитого кровью, и посмотрел вперёд. Рон прошёл уже больше половины моста, его рыжие волосы горели в тусклом солнечном свете. Он обернулся, помахал рукой. — Неужели ты выберешь Волдеморта, а не своих друзей? — Я не выбираю… — начал Гарри. Мост качнулся. Сначала слегка, едва заметно, как качели на детской площадке. Потом сильнее. Рон удивлённо ахнул. Одна доска оторвалась от креплений, повисла на гвозде, и нога Рона провалилась в дыру. Он застрял бедром, замер, раскинув руки в стороны, как фламинго. — Гарри! — Его голос сорвался на визг. — Гарри, помоги! Я сейчас упаду! Гарри рванулся. Всеми мышцами, всей силой, в которой не было магии, только отчаяние. Он практически выскользнул из захвата и вскочил на ноги... Но Том не отпустил. Он обхватил Гарри за пояс, прижал к земле, и его лицо оказалось прямо перед глазами: рассечённая бровь, разбитая губа, кровь, смешанная с вишнёвым сиропом, капающая на воротник. — Не надо, — сказал Том. Голос его дрожал. — Не надо, Гарри. Это не он. — Пусти меня, придурок! — Ты не можешь его спасти. Гарри ударил его в лицо. Кулак вошёл в чужую переносицу, и Гарри услышал хруст — негромкий, влажный, похожий на треск леденца, который раздавили зубами. Кровь хлынула из носа Тома, залила губы, подбородок, закапала на мантию. Том не ударил в ответ. Он просто лежал, тяжело дыша, и держал Гарри за пояс, не давая подняться. А с моста донесся треск. Гарри обернулся. Рон проваливался. Доска под ним сломалась окончательно, и его тело перекосилось, съехало в дыру по пояс. Он царапал ногтями по дереву, пытаясь зацепиться, но доски были гнилыми, труха осыпалась под пальцами, и он скользил, медленно, неумолимо. — Гарри-и-и! — крикнул он, и в этом крике уже не было ничего от прежнего Рона. Ни ухмылки, ни сарказма. Только чистый, животный ужас. — Помоги! Он упал. Не резко, а как‑то плавно, словно его тянули вниз невидимые руки. Тело исчезло в дыре, потом показались пальцы, вцепившиеся в край доски. Белые, дрожащие, с ногтями, которые отрывались один за другим, оставляя на дереве кровавые полосы. Потом пальцы исчезли. Крик летел из пропасти долго, слишком долго. Он поднимался вверх, множился эхом, отражался от стен ущелья, становился громче, а потом резко оборвался. Там, внизу, послышался тот же звук, что и тогда, с Лили. Влажный, хрустящий, как раздавленная тыква. Гарри закричал. — Нет! Рон! Нет! Он попытался встать, но ноги не слушались. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с сиропом и кровью, и он не вытирал их. Голос сорвался на вой, низкий, рваный, такой же, как тогда, когда падала Лили. — Чёрт! — заорал Гарри. — Чёрт, чёрт, чёрт! Он развернулся к Тому. Тот всё ещё лежал на траве, прижимая руки к животу, и его лицо было разбитым, опухшим, с запёкшейся кровью на губах. Но глаза оставались спокойными. Гарри ударил его в плечо. Кулак вошёл в мягкую ткань, и Том дёрнулся, но не застонал. — Ты! — крикнул Гарри. — Если бы ты не держал меня, я бы успел! Я бы! Он не договорил. Слова застряли в горле вместе с рыданиями, горячими и солёными. Он смотрел на мост, на дыру, в которой исчез Рон, на красные буквы в небе, которые всё ещё горели, пульсировали, напоминали. На мосту снова появился ребёнок. Он стоял на самом краю, там, где доска нависала над пропастью, и улыбался. Той же пустой, кукольной улыбкой, не доходящей до глаз. В небе над ним пульсировали буквы. Красный свет падал на лицо ребёнка, делал его похожим на маску, залитую кровью. Ребёнок наклонил голову набок, и его тонкий голос разрезал тишину. — Ты бросишь меня так же, как и все остальные, Том? Том дёрнулся. Всем телом, как от удара током. — Отпусти, — прошипел он, пытаясь встать. Гарри не думал. Он просто навалился сверху, прижал Тома обратно к земле. Колено вдавилось в бедро, рука легла на грудь, и он чувствовал, как бьётся чужое сердце под рёбрами — часто, сбивчиво, как у зверя в капкане. — Нет, — сказал Гарри. Голос прозвучал ровно, но внутри него самого всё дрожало. — Ты будешь смотреть. Том зарычал, попытался вывернуться, но Гарри держал крепко. Пальцы впились в чужие плечи, оставляя синяки. Ребёнок на мосту рассмеялся. Он сделал шаг назад, к самому краю, и доска под ним прогнулась, заскрипела. — Ты всегда будешь один, — сказал ребёнок. Его голос стал ниже, потерял девичью звонкость, превратился в холодный, взрослый шёпот. — Никто не останется с тобой. Даже те, кто смотрит на тебя сейчас, отвернутся, когда узнают, кто ты на самом деле. — Заткнись, — выдохнул Том. Он перестал вырываться. Просто лежал, тяжело дыша, и смотрел на ребёнка снизу вверх. — Ты умрёшь один, — продолжал ребёнок. Он сделал ещё шаг назад. Пятка повисла над пропастью. — Никто не придёт. Никто не заплачет. Ты просто исчезнешь, как… Он не договорил, потому что его нога соскользнула. Ребёнок взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но доски под ним рассыпались в труху, и он упал. Просто упал молча, с той же пустой улыбкой на лице, глядя прямо на Тома чёрными, бездонными глазами. Гарри не услышал удара. Только тишину, которая стала густой, как патока. — Отпусти, — тихо сказал Том. Голос его не дрожал. В нём не было истерики. Только пустота. — Отпусти сейчас же. Гарри убрал руки. В небе над ними надпись пульсировала ярко-красным, а потом начала меркнуть. Буквы бледнели одну за другой, превращались в бледно-розовые призраки, а потом исчезали совсем, оставляя после себя серое, пустое небо. Взгляд Тома был тяжёлым, почти физически ощутимым. Гарри чувствовал его на коже, как ожог. И в этом взгляде не было ничего, кроме ненависти. — Ты заплатишь за это, — сказал Том. И мир взорвался белым. Свет пришёл не сверху и не снизу. Он шёл изнутри, как будто кто‑то включил люминесцентную лампу прямо в черепе. Гарри зажмурился, но свет просачивался сквозь веки, выжигал сетчатку, рисовал на внутренней стороне век алые всполохи. Тепло разлилось по телу, тяжёлое, как расплавленный воск. Гарри чувствовал, как исчезает трава под ладонями, как боль в костяшках становится острой, а потом тускнеет, уходит в никуда. Свет затянул его, как водоворот. Он сопротивлялся, но тело не слушалось. Лёгкие сжались, выдохнули последний воздух, и он понял, что падает. Гарри открыл глаза. Над ним висел балдахин из тёмно-синего бархата, расшитого серебряными звёздами и созвездиями. Сквозь щель пробивался бледный, предрассветный свет, падая на подушку косыми полосами. Его руки снова были тонкими, бледными, с длинными пальцами, покрытыми мелкими веснушками. Женскими. В горле саднило, будто он кричал всю ночь. Сон. Это был просто сон. Гарри закрыл глаза. Дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться. Но где‑то глубоко, под рёбрами, осталось липкое, холодное чувство, которое не исчезало.